Русская Стратегия


      Цитата недели: "Если оскудевшая душа человека или его подорванный разум не находят уже благословения даже для Отечества - то это значит, что такой человек не способен ничего любить горячей, самоотверженной любовью."
(Л.А. Тихомиров)

Категории раздела

- Новости [1415]
- Аналитика [799]
- Разное [49]

Поиск

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

ПРОГРАММА "РУССКИЕ БЕСЕДЫ" НА "РУССКОЙ СТРАТЕГИИ"

ПРОГРАММА "ТОЧКА ЗРЕНИЯ"

ИСТОРИЯ СТРАНЫ МОЕЙ

СВОД. НОВОРОССИЙСКИЕ СТРОФЫ

Календарь

Статистика


Онлайн всего: 4
Гостей: 4
Пользователей: 0

Друзья сайта

ПЕРВЫЙ ПОЛК РУССКОЙ АРМИИ
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Главная » 2016 » Ноябрь » 22 » Мнение. Михаил Ремизов. «Органическая работа» для русской нации. Ч.2.
    22:42
    Мнение. Михаил Ремизов. «Органическая работа» для русской нации. Ч.2.

    http://kro-rodina.ru/images/556.jpgПроект «национальное воспитание»

    Такого рода примеры бегства от русской идентичности или ее реализации в искаженной и превращенной форме можно множить. Все это и есть симптомы того «сложного социокультурного самочувствия» русского народа, которое констатируется в официальных программах. Но это, увы, не «лечится» ни «укреплением единства российской нации», ни дальнейшим «развитием этнокультурного многообразия». Это лечится – русским национальным воспитанием.

    Пожалуй, всесторонняя программа такого воспитания представляется наиболее актуальной задачей для русского гражданского общества на текущем этапе.

    В свое время именно такую задачу поставил на первый план Иоганн Готлиб Фихте в своих «Речах к немецкой нации» на фоне отрезвляющего и во многом унизительного для немцев опыта наполеоновских войн. И судя по всему, нация его услышала. Или скорее, учитывая, что мышление – это социальный процесс, «подумала» о том же самом. Система национального воспитания, целенаправленно и планомерно созданная в германских землях, дала свои плоды. В частности, благодаря ей немцы глубоко реформировали свое самовосприятие и свою репутацию (в начале XIX века, на уровне стереотипов, это «парящие над миром» романтики, в конце века – «владеющие миром» инженеры).

    В качестве «возобновляемых и реконструируемых процессов» нации действительно могут меняться и менять себя.

    Перечислим, в первом приближении, некоторые из форм и элементов политики идентичности, которые могли бы быть полезны в нашем случае.

    Реформа категорий национальной самоидентификации

    Сегодня концепция идентичности, принятая на государственном уровне и преобладающая в общественном сознании, – об этом уже шла речь – балансирует между двумя крайностями: абсолютно произвольное самоопределение (без каких-либо определенных критериев), с одной стороны, и «кровь», происхождение – с другой (льготы по принадлежности к коренным малочисленным народам выдаются именно на основании этого критерия). Эти две крайности, во-первых, противоречат друг другу, применяясь государством фактически одновременно. Во-вторых, неудачны каждая в отдельности, поскольку искусственно фрагментируют даже однородное в культурно-языковом отношении общество. Альтернативой им обеим является представление о том, что базовым формальным критерием этнической принадлежности (над которым надстраивается этническое самосознание) является родной язык. При этом последний должен пониматься не как язык, который «предписан» человеку по происхождению и которым он может даже не владеть, а как «первый» язык, усваиваемый непосредственно в детстве, формирующий для человека естественную среду мышления и речи. Именно так истолковали понятие родного языка 6,2% участников переписи населения 2010 г., которые назвали родным язык, не соответствующий национальности. Естественно, в абсолютном большинстве речь идет о людях, называющих русский в качестве родного языка, но не идентифицирующих себя как русские. Именно они образуют довольно существенный потенциал для естественной ассимиляции.

    Но ассимиляция в данном случае – далеко не главное. Главное – снятие барьера, по сути, блокировки на реализацию русской идентичности, связанного с ее стереотипной биологизацией (когда сама постановка вопроса об этой идентичности и сопутствующих ей интересах воспринимается как вторжение в «святая святых» генетики каждого отдельного человека, где все «очень интимно и очень запутано»). Эта блокировка – проявление тяжелой болезненности идентитарных процессов. Ее преодоление потребует времени, и здесь неуместна излишняя категоричность. Не нужно и бессмысленно отрицать происхождение как фактор этнической самоидентификации – оно таковым является. Но нужно (всеми доступными средствами просвещения) настойчиво вводить в качестве достаточного фактора такой самоидентификации – родной язык и культуру. Не единственного и даже не необходимого (учитывая, например, случай русских, выросших в эмиграции в иноязычной среде, но сохранивших идентичность), но именно достаточного.

    Точно так же, не стоит исключать возможности двойнойэтнической самоидентификации – по происхождению и по культурно-языковой принадлежности. Это вряд ли может быть массовой нормой, но вполне может быть нормой для промежуточных и переходных идентификационных процессов.

    Обновление «политики памяти»

    И происхождение, и язык – это «объективный» слой идентичности над которым надстраивается самосознание. «Минимальный» вариант принадлежности к этнонациональному сообществу – отсутствие отторжения такой принадлежности при наличии ее объективных признаков (происхождение и/или язык). «Стандартный» вариант – осознание и принятие такой принадлежности. «Максимальный» вариант – сознательное утверждение вытекающих из нее обязательств. На этой шкале задается, скажем так, мера «интенсивности» сообщества, и она будет тем выше, чем более притягательным является тот комплекс символов и смыслов, с которым ассоциируется его самоназвание. Важнейшую роль в этом «шлейфе» играет историческая память.

    Сегодня наша историческая память остается разорванной между историческими эпохами, каждая из которых утверждалась в противовес предыдущей; отравленной негативными стереотипами самовосприятия, часто беспочвенными и наносными. Проблемы и возможные решения в этой сфере требуют отдельного и обстоятельного анализа. Здесь отмечу лишь два пусть частных, но по-своему показательных пробела в сфере политики памяти.

    Первый связан с не разобранными завалами советского прошлого. Мы продолжаем жить в русских городах на улицах, названных в честь немецких левых публицистов, не имеющих к истории этих городов никакого отношения; в честь «бомбистов» и революционеров, сыгравших в этой истории, по меньшей мере, неоднозначную роль; в честь членов семьи вождя, о которых поколения, не читавшие воспитательных историй «из жизни Ильича», ничего не знают и, по большому счету, уже не обязаны знать. Мне, по сути, нечего ответить детям на вопрос о том, зачем на центральной площади почти всех наших городов стоит памятник Ленину, кроме ссылки на сложившиеся исторические обстоятельства. Но национальная память – это не «сложившиеся обстоятельства», а пространство живого осмысления своей судьбы. То есть – ее наделения смыслом. Та же топонимика – это акценты, которые мы расставляем в своем прошлом и будущем. В советское время эти «метки» были расставлены очень последовательно и повсеместно, в рамках идеологии, которая, просто по факту, больше не является для нашего общества руководящей, направляющей и единственно верной. Марксизм остается одним из великих идеологических учений. Но та концентрация марксистких «брендов», которая наблюдается в окружающем нас пространстве, уже не соответствует ничему в нашем актуальном историческом опыте. Наш жизненный мир загроможден артефактами, выпавшими из того контекста, в котором они имели смысл. Принимать их просто как данность – это не проявление уважения к своему прошлому, а проявление пугающего безразличия к нему.

    В отечественной истории много фигур, выдающихся, но полузабытых или даже толком не открытых, которые могли бы пополнить обезлюженный пантеон героев, на уровне как национального, так и земельного патриотизма. «Кастинг» таких фигур в ходе процесса обновления топонимики и историко-мемориального облика городов мог бы сам по себе стать хорошей формой актуализации национальной памяти в массовом сознании и дать ему более объемную панораму собственного прошлого.

    Советская эпоха должна занять в этой панораме причитающееся ей выдающееся место, но именно в качестве одной из исторических форм, в которых выразил себя дух нашего народа, а не в качестве базового кода, организующего принципа, который мы больше не исповедуем, но продолжаем принимать по привычке.

    Безусловно, проблема касается не только топонимики, но и других культурных шаблонов. Она касается самого человеческого типа. «Советский человек» был значим и интересен своей самоотверженной одержимостью проектом. «Советский человек» в постсоветском издании одержим чем-то прямо противоположным, а именно – инерцией самовосприятия. Соглашаться, во имя привычки, жить среди артефактов, объективно утративших смысл – это, в самом деле, нечто прямо противоположное проектному подходу к себе и к истории. Это апофеоз утраты субъектности. Поэтому из уважения к великим людям прошедшей эпохи нам пора уже, наконец, перестать быть «советскими людьми». А если мы хотим подчеркнуть свою преемственность по отношению к ним, нет ничего лучше, чем назвать и их, и себя – русскими. Условно, я вижу здесь две логические операции – сначала высвободить русское из-под спуда советского (освободить пространство для ранее подавленной / вытесненной идентичности). Затем – частично реабилитировать советскоекак форму русского.

    И повторюсь, то, что до сих пор нам не удалось органично провести эти операции – это не вопрос идеологического выбора или отношения к советскому прошлому. Это именно не выполненная работа по наведению порядка в собственной голове.

    Другой пример «не сделанной домашней работы» в сфере политики памяти касается самой схемы отечественной историографии. Заложивший ее каноны Николай Карамзин написал историю российского государства. Но так и не написанной, по большому счету, осталась история русского народа. Безусловно, традиционная российская историография, при всей своей государствоцентричности, является также и этноцентричной. Она, например, не описывала историю Улуса Джучи и Монгольской империи в целом в качестве собственнойгосударственной истории (такие предложения появились позже).

    Но ее этноцентричность в основном была и остается стихийнойи в этом смысле не соответствует ни современному состоянию научной методологии (основные исследования природы этничности, наций и национализма приходятся на XX в. и отчасти конец XIX в.), ни постоянным вызовам в сфере политики памяти, тестирующим на прочность любую историографическую схему. Например, сегодня заметна тенденция к тому, чтобы переосмыслить историю страны как историю пространства, территории. В процессе этого переосмысления, с одной стороны, все больше теряется связь с корневой для нас концепцией «Русской земли» (существенная часть которой оказалась к западу от российских границ), с другой – выступают на первый план пласты дорусской истории колонизованных земель (Урала, Сибири, Северо-Запада, Дальнего Востока), в которой «московская» колонизация выглядит как преходящий исторический эпизод. Вероятно, она таковым и окажется, если не удастся преодолеть центробежных тенденций на уровне исторического самосознания общества. В этом отношении методологически выверенная и сфокусированная на своем предмете история русского народапредставляется жизненно важной проектной задачей.

    Разумеется, она должна выступать при этом не в качестве замены, а в качестве дополнения и смысловой подосновы традиционной российской историографии и общегосударственной политики памяти.

    Взаимодополняемость русского и общероссийского пластов исторического самосознания может быть обеспечена как на уровне содержания, так и на уровне социальных практик, в которых кристаллизуются соответствующие слои идентичности. Удачным и впечатляющим опытом в этом отношении стала акция «Бессмертный полк» как торжественный ритуал живого единства поколений, органично сочетающий семейно-родовую, этнонациональную и государственно-политическую линии преемственности.

    На повседневном уровне не менее важной и системообразующей для национального самосознания практикой может стать внутренний историко-патриотический туризм. Проекция русского историографического стандарта на географическую карту дает некоторое количество «мест силы», которые, представляя  разные эпохи и стороны национальной истории, могут образовать национальный «туристический минимум» в рамках школьной программы национального воспитания. В этом отношении полезен и показателен американский опыт, где школьный «патриотический» туризм – одна из ключевых национально-формирующих практик. Разумеется, для того, чтобы такого рода практика приобрела всеобщий характер в нашей стране, необходимы социальные и благотворительные программы, ориентированные на ее поддержку.

    Национальное содержание школьных дисциплин

    Когда речь идет о форме и содержании национального воспитания, в центре внимания волей-неволей оказывается школа. Критики российских образовательных реформ не раз справедливо отмечали, что сама их концепция оперирует «сервисными» категориями «конкурентоспособности человеческого капитала», но не категориями формирования нации, а основной заботой государства давно стал контроль форм и результатов образовательного процесса, но не его содержание. Неудивительно, что базовые с точки зрения национального воспитания школьные предметы – отечественная история и русская литература – оказываются в довольно плачевном состоянии. Они выпадают из системы приоритетов учебного процесса, их освоение выхолащивается из-за тестовой системы, их идеологическое наполнение задается эклектичным сочетанием унаследованного советского шаблона и не всегда удачных постсоветских экспериментов.

    Создание качественной методической базы преподавания этих «мировоззренческих» предметов в школе представляется одной из наиболее насущных задач русского национального воспитания. И это явно тот случай, когда оно, опять же, должно идти рука об руку с процессом общегражданской социализации.

    Некоторые из этих проблем обсуждались на заседании недавно воссозданного под председательством Патриарха Кирилла Общества русской словесности. В частности, в выступлении Патриарха была отмечена необходимость баланса между стандартизацией и вариативностью в учебных программах. Действительно, в ситуации, когда у нас нет безусловного канона преподавания соответствующих дисциплин, сама вариативность образовательных процессов важна как шанс на его формирование и совершенствование.

    Сегодня мы можем констатировать относительное многообразие образовательных программ и моделей, с одной стороны, и относительно низкое (причем зачастую – заслуженно низкое) доверие к ним со стороны родительского сообщества – с другой. В этой ситуации может оказаться важной и востребованной роль авторитетных негосударственных площадок, подобных тому же Обществу русской словесности или ВРНС, которые могли бы осуществлять общественную «сертификацию» формирующих национальное самосознание предметов, давать им своего рода «знак качества» с точки зрения их мировоззренческого содержания.

    Национальное измерение в массовой культуре и потребительской сфере

    «Советскими людьми» наши соотечественники остаются в той мере, в какой основой социализации даже постсоветских поколений остаются элементы советской массовой культуры. Это происходит «не от хорошей жизни», а просто по факту того, что постсоветская и глобальная массовая культура малопригодны для социализации человека и, тем более, для формирования его национальных свойств.

    Еще в начале 1980-х гг. Ю.В. Бромлей отмечал «этнический парадокс» современной эпохи, а именно – «тенденцию к усилению этнического самосознания» при одновременном «ослаблении этнических свойств такого главного объективного его носителя, как культура». Со времен самого Бромлея этот парадокс, наверное, только усилился: мы видим, что глобализация культурной среды не стала препятствием для определенной реэтнизации самосознания, которую мы наблюдаем по сравнению с той же советской эпохой. Однако в случае с русскими эта реэтнизация, если и происходила, то в основном в ответ на процессы этнической мобилизации тех народов, которые в куда большей мере, чем мы, сохранили механизмы воспроизводства своей этничности на «низовом» уровне (менее зависимом от «массовых коммуникаций»). Т.е. она носит преимущественно реактивный, как следствие – не всегда органичный характер. И может оказаться непрочной.

    Русская идентичность очень слабо укоренена как в сфере современной массовой культуры, так и в сфере бытовой культуры. Отмеченная глобализация культурной среды отнюдь не может служить этому факту достаточным объяснением или извинением. В конце концов, она не мешает французам культивировать свои кулинарные традиции, баварцам – носить в торжественных случаях национальный костюм или праздновать «октоберфест», американцам слушать музыку «кантри», а постсоветским казахам восстанавливать (естественно, в стилизованном виде) традиционный свадебный обряд. К сожалению, у нас практически нет такого рода «якорных» этнических практик в культуре, но это не значит, что они не могут быть созданы. Евреям в Израиле удалось, ни много ни мало, оживить мертвый язык. Нет никаких причин, по которым мы не могли бы актуализировать русскую идентичность на уровне бытовой культуры и массового искусства. Более того, в этой сфере ощутим довольно сильный общественный запрос. Создание соответствующей инфраструктуры идентичности может происходить в логике «социально значимых бизнес-проектов» (в сфере уже упомянутого внутреннего туризма, национальной кухни, национально ориентированной моды и музыки, кинематографа и анимации, других креативных индустрий). Для этого не требуется каких-то судьбоносных решений в сфере большой политики. Достаточно финансовых ресурсов, навыков проектного менеджмента и хорошего вкуса. Сочетание довольно редкое, но отнюдь не невозможное.

    Предпосылки стратегии

    Перечисленные и подобные им сферы приложения усилий важны тем, что допускают и предполагают для национального гражданского общества возможность задавать тон в политике идентичности, играть «первым номером». Многие решения не могут быть приняты и реализованы без государства, но они никогда не созреют, если те или иные сообщества людей не ощутят себя хотя бы в некоторых отношениях субъектом стратегии и не перестанут относиться к государству как к гипнотическому моносубъекту, от которого «все зло и все добро».

    Как напоминает немецкий историк Отто Данн, польское национальное движение после поражения восстания 1863 г. «выдвинуло лозунг органической работы. Это означало отказ от непродуктивных революционных попыток и поворот в сторону программы национального развития» как своего рода стратегии непрямых действий, рассчитанной на длительную перспективу. Думаю, для русских этот лозунг сегодня не менее актуален.

    Концепт «органической работы» интересен как соединение присущего этническому мышлению стихийного органицизма и стратегически ориентированного действия.

    Выше говорилось о необходимости преодолеть вульгарно-биологическое понимание этничности. Но есть один пункт, в котором этническое мышление действительно подразумевает своего рода «биологизацию» социальной реальности. Это органицизм в понимании общества, склонность наделять свое сообщество свойствами живой системы, «одушевлять» его. И, пожалуй, это биологизация  в хорошем, корневом смысле слова – биос, жизнь, – возвращающем нас к афоризму Ортеги-и-Гассета. Высший смысл политики в категориях этнонационального мышления состоит именно в том, чтобы «заниматься жизнью» сложносочиненного коллективного организма.

    Без этой предпосылки «одушевления» человеческих сообществ исчезает ключевое звено большой политической стратегии – мотивы «играть в долгую», в категориях больших длительностей, ориентируясь на преемственность по отношению к предкам и интересы потомков. Максимум, что остается – это интересы непосредственных отпрысков и самоотверженное стремление «лиц, принимающих решения», создать для них «острова благополучия» в обездушенном мире. Это то, что мы видим вокруг себя, и это – прямое свидетельство эрозии национального сознания. Если мы жизненно не сопричастны длительности больших этносоциальных организмов, то не возникает точек перехода между текущей стратегией и тем, что в школе анналов называли «большим временем», не возникаетэффекта коллективной судьбы. Ни интересы государственного аппарата, ни интересы «населения» как усредненной статистической совокупности сами по себе не создают этого эффекта.

    Поэтому, возвращаясь к вопросу, который был поставлен в начале, – о значимости публичного измерения русской идентичности, – можно отметить, что речь не только о том, чтобы артикулировать интересы одного из этнонациональных сообществ, но о том, чтобы придать всей общественно-политической жизни страны недостающую ей стратегическую глубину.

    http://vesparevenge.ru/

    Категория: - Аналитика | Просмотров: 77 | Добавил: Elena17 | Теги: национальный вопрос | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Наш опрос

    Нужно ли в России официально осудить преступления коммунистической власти и запретить её идеологию?
    Всего ответов: 45

    ГАЛЕРЕЯ

    ПРАВОСЛАВНО-ДЕРЖАВНЫЙ КАЛЕНДАРЬ

    БИБЛИОТЕКА

    ГЕРОИ НАШИХ ДНЕЙ

    Архив записей

    Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru