Русская Стратегия

      Цитата недели: "Мы переживаем тяжкое, болезненное время, когда чувство любви к Отечеству подрывается множеством деморализующих влияний. Мучительно это время бесконечных бедствий, нас охвативших... Но можно сказать - что ничто не потеряно у людей, если они сберегут чувство любви к Отечеству. Всё можно исправить и воскресить, если у нас сохраняется любовь к Отечеству. Но всё погибло, если мы допустим ей рухнуть в сердце нашем." (Л.А. Тихомиров)

Категории раздела

История [772]
Русская Мысль [146]
Духовность и Культура [140]
Архив [415]
Курсы военного самообразования [17]

Поиск

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

ПРОГРАММА "РУССКИЕ БЕСЕДЫ" НА "РУССКОЙ СТРАТЕГИИ"

ПРОГРАММА "ТОЧКА ЗРЕНИЯ"

ИСТОРИЯ СТРАНЫ МОЕЙ

СВОД. НОВОРОССИЙСКИЕ СТРОФЫ

Статистика


Онлайн всего: 3
Гостей: 3
Пользователей: 0

Друзья сайта

ПЕРВЫЙ ПОЛК РУССКОЙ АРМИИ
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • АРХИВ

    Главная » Статьи » История

    Алексей Максимович Каледин. КОГДА МЫ БЫЛИ НА ВОЙНЕ

    http://rusk.ru/images/2014/24922_thumb.jpg

    На Первую мировую войну генерал-лейтенант Каледин выступил командующим 12-й кавалерийской дивизии 12-го армейского корпуса, входившего в Киевский военный округ, а с первых дней августа — в VIII армию Юго-Западного фронта. От украинского города Проскурова (ныне — Хмельницкий), где дислоцировалась 12-я кавалерийская дивизия, до границы с Австро-Венгрией было около 50 километров. Столько верст отделяло Алексея Максимовича Каледина от войны, от которой ему уже не избавиться до конца его дней. 50 километров между миром и войной, между жизнью и смертью…

    Для непосвященного все эти формулировки о подчинении и переподчинении в армии — пустой звук. Но в военной практике дивизионная, корпусная и армейская структуры имеют громадное значение. Особенно — в дни войны. Это ведь только на словах термины «бригада», дивизия", «корпус» звучат внушительно, но весьма эмпирически. В реальности довольно представить себе мощь подобных соединений, количество задействованных людей и транспорта, объем разнообразной иформации, связанной и с боевой, и с хозяйственной стороной дела — и станет ясно, что за этими терминами стоит колоссальный объем управленческой работы. Что такое кавалерийская дивизия времен Первой мировой войны? Это до 5 тысяч личного состава и примерно такое же количество лошадей. Одна-единственная цифра заставит задуматься: при перевозке конницы железной дорогой один грузовой вагон мог принять максимум 16 лошадей. То есть для перевозки конного состава одного полка требовалось не менее 70 вагонов.

    Первые дни Мировой войны — это период, когда кавалерия оказалась на острие событий. Шла мобилизация, армейские корпуса выдвигались на театр военных действий, но первыми туда должна была поспеть кавалерия. Полки русской кавалерии до войны дислоцировались вблизи западных границ, некоторые из них не нуждались в переброске железной дорогой и могли выдвинуться на границу походным порядком. Что и было сделано. Пока основная масса армии осуществляла мобилизацию, конница вступила в бой. А русская конница по общему мнению и союзников, и противников была в Первую мировую самой массовой и самой квалифицированной. Вот что писал в подробнейшем 4-томном исследовании «История русской армии» по этому поводу военный историк-эмигрант Антон Антонович Керсновский, чье мнение очень часто выглядело излишне радикальным, но в основе своей — разумным:

    «Конницы у нас было очень много, и была превосходного качества. Но организация ее была неудачной, и возглавлялась она, за редкими исключениями, начальниками, совершенно ее недостойными.

    В мирное время кавалерийские дивизии были включены в состав армейских корпусов. Этот разумный порядок был нарушен при объявлении мобилизации, когда конница была брошена на границу прикрывать наше стратегическое развертывание. Когда же развертывание это закончилось, то кавалерию, вместо того чтобы вернуть корпусам, то есть собственно войскам, оставили в подчинении штабам армий. Конницу придали не войскам, а далеким штабам (штабам армий — прим. авт.).

    Получилось безобразное положение: войска, то есть пехота и артиллерия, дрались сами по себе, а кавалерия болталась где-то на отлете — тоже сама по себе, получая указания не от непосредственно ведущей бой инстанции — командира корпуса, а из штаба армии с неизбежным опозданием. Несоответствие подавляющего большинства наших кавалерийских начальников, отсутствие у них кавалерийского глазомера и паралич инициативы довершали остальное. Победоносная пехота в бессильной ярости смотрела на берущую на передки неприятельскую артиллерию, на уходящие обозы, на расстроенную пехоту противника вне пределов ее граненого штыка. Надрывный ее крик: «Кавалерию! Кавалерию!» замирал, не встречая отклика. А в это самое мгновение кавалерия, потоптавшись весь день за обозами 1-го разряда, стройно, уставными «ящичками», шла на ночевку — за двадцать верст в тыл, а штаб дивизии в уютной помещичьей усадьбе безмятежно писал приказ на завтрашний день, бывший точным повторением только что прошедшего…

    Так было в первых боях — под Гумбинненом, Томашовом, Злочевом, Перемышлянами, Фирлеевом, Рогатином, Равой Русской… Так осталось и впоследствии — под Сандомиром, Варшавой, Кольцами, Лодзью… Граф Келлер был исключением. Новиков, Мориц, Шарпантье, Хан Нахичеванский были правилом.

    Сухотинский (генерал Сухотин — начальник Академии Генерального штаба в 1898—1901 годах — прим. автр.) дух был силен. Увлечение ковбоями американской междоусобицы Шерманом и Шериданом — повлекло за собой то, что мы по опрометчивости сделали второй шаг, не сделав первого , — стали заводить стратегическую конницу, упустив создать войсковую. За блестящими исключениями Городенки и Ржавенцев, конные корпуса не оправдали возлагавшихся на них надежд и не принесли армии никакой пользы. Наоборот, вбирая в себя конницу и замораживая ее в своих «ящиках», они принесли армии очень большой вред.

    Старшие начальники конницы создались еще в школе Сухотина. Они были знатоками уставных построений и перестроений, ревнителями пешего строя, ценителями спокойных биваков в глубоком тылу и, наконец, людьми своей упадочной эпохи, больше всего боявшимися инициативы. Перевоспитание конницы великим князем Николаем Николаевичем (великий князь Николай Николаевич -младший, генерал-инспектор кавалерии с 1895 по 1905 год — прим. авт.) не успело коснуться старших начальников, бывших в сухотинские времена уже штаб-офицерами. Кроме того, это перевоспитание коснулось почти исключительно «берейторской части» и мало повлияло на тактические навыки. Лошадиный генерал далеко не оказался равнозначащим кавалерийскому начальнику. Со всем этим великолепный состав нашей конницы оказал русской армии неоценимые услуги, скрыв от глаз врага наше стратегическое развертывание. Конница стяжала славу себе и русскому оружию всякий раз, когда ее лавы одухотворялись и управлялись достойными ее начальниками".

    По непонятной причине в этом гневном пассаже Керсновский забыл рядом с графом Келллером поставить генерала Каледина и его 12-ю дивизию. А ведь она наряду с 10-й «келлеровской» так провела первые боевые действия, что австро-венгерские штабы не заметили развертывания всей VIII армии генерала Брусилова. Впрочем, несколькими абзацами ниже Керсновский исправился:

    «В превосходной 12-й кавалерийской дивизии генерала Каледина первым блестящим делом была знаменитая атака 2-го эскадрона ахтырцев Бориса Панаева 13 августа у Демни на австрийскую драгунскую бригаду. Четыре дня спустя дивизия выручила 8-ю армию комбинированным боем у Руды.

    Генерал Брусилов, вообще чрезвычайно неблагодарный к памяти своих соратников, обвиняет в своих мемуарах генерала Каледина в том, что он у Руды вел пеший бой тремя полками, бросив в конную атаку одних ахтырцев, когда бы мог атаковать всей дивизией. Генерал Брусилов несправедлив. Приказ его Каледину в тот день гласил буквально: «12-й кавалерийской дивизии — умереть. Умирать не сразу, а до вечера!» Генерал Каледин и действовал в духе этого приказания, затянув бой до вечера, что можно было добиться только пешим строем. Атака всей дивизией в конном строю соответствовала бы приказанию умереть сразу.

    Стародубовские драгуны первыми вступили во Львов. Всю остальную кампанию 1914 года в Галиции дивизия работала выше всякой похвалы. В 1915 году отметим атаку дивизии 18 марта у Залещиков и особенно атаку белгородских улан с полковником Чекотовским 29 сентября у Гайворонки на Днестре, где были изрублены майкеферы — прусские гвардейские фузилеры. В кампанию 1916 года при генерале Маннергейме дивизия имела хорошие дела на Волыни, а зимой — в Румынии".

    О Борисе Панаеве и его двух братьях-ахтырцах Гурии и Льве хотелось бы сказать отдельно. Ведь именно к командиру дивизии Каледину лично обратился командир 2-го эскадрона Панаев с просьбой разрешить провести почти безнадежную атаку. Но в случае успеха — решавшую очень многое. И Каледин согласился. А потом…

    Потом ротмистр Борис Панаев во главе эскадрона атаковал кавалерию противника, был ранен в ногу, но продолжал вести гусар в атаку. На плечах противника эскадрон ворвался в деревню и прошел ее справа по три. Прорвался под сильным фланговым огнем через мост и плотину. Выйдя из деревни, Борис, будучи вторично ранен в живот, продолжал по крутому подъему вести эскадрон на противника, засевшего в лесу. Вскочив в лес, гусары врубились в ряды австрийцев. Наткнувшись на проволоку, командир приказал рубить ее, но пал, сраженный еще пулей в висок. Эскадрон выполнил задачу, Борис Панаев оказался единственным убитым в этой атаке с нашей стороны и стал первым из Георгиевских кавалеров, награжденных орденом посмертно.

    Еще до войны, в 1909 году, Борис Аркадьевич Панаев опубликовал в числе других работ по тактике кавалерии книжку «Командиру эскадрона в бою». В ней он, в частности, писал: «Жалок начальник, атака части коего не удалась, — отбита, а он цел и невредим». Спустя две недели в бою под Гнилой Липой была почти окружена 48-я пехотная дивизия генерала Корнилова. Именно тогда в сражение была брошена 12-я кавалерийская дивизия, а Каледин получил от Брусилова приказ «умирать не сразу, а до вечера». В этом бою «калединцы» спасли «корниловцев», но среди прочих гусар погиб второй по старшинству брат — штабс-ротмистр Гурий Панаев. Минуло еще несколько месяцев войны, и в январе 1915 года в схватке у местечка Лутовиско был убит третий брат — ротмистр Лев Панаев. Убит, когда лично увлек гусар своего эскадрона в атаку.

    Все три брата — георгиевские кавалеры посмертно. За несколько дней до гибели Льва Панаева четвертый брат — Платон, служивший на флоте, явился к главкому VIII армии Брусилову с рапортом о зачислении его в Ахтырский гусарский полк. Брусилов согласился, но когда стало известно о гибели Льва Аркадьевича, приказ о переводе в ахтырцы был отозван, и Платона Панаева отправили служить в тыловые службы морского ведомства.

    История братьев Панаевых связана с одним эпизодом, в котором характер Каледина раскрылся с неожиданной стороны. В феврале 1915 года Алексей Максимович был опасно ранен шрапнелью в бедро. Как говорили врачи, пройди шрапнельная пуля чуть глубже — в сустав колена, и ногу пришлось бы ампутировать. Очевидцы зафиксировали, как все случилось. После переправы 16 февраля дивизии через речку Ломница у Бабинских выселков, Каледин отправился навестить приданную дивизии артиллерийскую батарею. Австрийцы заметили группу высоких чинов и открыли прицельный огонь. Рощица, где остановился генерал и сопровождавшие его люди, превратилась в огненный ад. После очередного шрапнельного разрыва Каледин упал на спину. Его оттащили в относительно спокойное место, прибежал доктор. После беглого осмотра он установил природу и степень опасности раны. И сообщил, что ногу генералу спасла плотная пачка туалетной бумаги в кармане шинели. Шрапнель ее прошила, но потеряла скорость и до коленного сустава не добралась, остановившись в мякоти бедра.

    Надо заметить, что в воспоминаниях присутствуют некоторые разночтения географического порядка. Воевавший вместе с будущим Атаманом штаб-офицер Эрнест Георгиевич фон Валь в 1933 году в Таллинне выпустил книгу «Кавалерийские обходы ген. Каледина 1914−1915 гг.», в которой он сообщал, что командир 12-й кавалерийской дивизии был ранен после переправы через речку Быстрица, что в 20 километрах восточнее Ломницы. Про несчастливые берега Ломницы можно прочитать у другого соратника Каледина офицера 12-го Белгородского уланского полка Николая Всеволодовича Шинкаренко в статье «Каледин на войне». Фронтовые сводки подтверждают, что крепче память оказалась у уланского офицера.

    В госпитале Киева, где лежал генерал, к нему наведался корреспондент местной газеты. Во время беседы Каледин вдруг отвлекся от основного русла и сказал, что готов рассказать один интересный эпизод про «его ахтырцев». Но едва начал говорить, как не смог сдержать слез. Мрачный, строгий, педантичный Каледин — и вдруг слезы? Когда генерал взял себя в руки, он пояснил, что всему причиной рана, нервы, слабость. И все ж таки закончил откровенностью: «Как только вспомню своих ахтырцев, тотчас же встают перед мною все три брата Панаевы. Три рыцаря без страха и упрека…». Интересные впечатления о Каледине — дивизионном генерале оставил Антон Иванович Деникин:

    «Каледина я знал еще до войны по службе в Киевском военном округе. Тогда военная жизнь была проще и требования ее элементарнее. Знающий, честный, угрюмый, настойчивый, быть может, упрямый. Этим и ограничивались мои впечатления. В первый месяц войны 12-я дивизия, которою он командовал, шла перед фронтом 8 армии Брусилова, в качестве армейской конницы. Брусилов был недоволен действиями конницы и высказывал неодобрение Каледину. Но скоро отношение переменилось. Успех за успехом дал имя и дивизии, и ее начальнику. В победных реляциях Юго-западного фронта все чаще и чаще упоминались имена двух кавалерийских начальников — только двух — конница в эту войну перестала быть «царицей поля сражения» — графа Келлера и Каледина, одинаково храбрых, но совершенно противоположных по характеру: один пылкий, увлекающийся, иногда безрассудно, другой спокойный и упорный. Оба не посылали, а водили в бой свои войска. Но один делал это — вовсе не рисуясь — это выходило само собой — эффектно и красиво, как на батальных картинах старой школы, другой просто, скромно и расчетливо. Войска обоим верили и за обоими шли. Неумолимая судьба привела их к одинаковому концу: оба, следуя совершенно разными путями, в последнем жизненном бою погибли на проволочных заграждениях, сплетенных дикими парадоксами революции.

    Наши встречи с Калединым носили эпизодический характер, связаны с воспоминаниями о тяжких боях и могут дать несколько характерных черточек к его биографии. Помню встречу под Самбором, в предгорьях Карпат в начале октября 1914 года. Моя 4 стр. бригада вела тяжелый бой с австрийцами, которые обтекали наш фронт и прорывались уже долиной Кобло в обход Самбора. Неожиданно встречаю на походе Каледина с 12 кавалерийской дивизией, получившей от штаба армии приказание спешно идти на восток, к Дорогобычу. Каледин, узнав о положении, не задумываясь ни минуты пред неисполнением приказа крутого Брусилова, остановил дивизию до другого дня и бросил в бой часть своих сил. По той быстроте, с которой двинулись эскадроны и батареи, видно было, как твердо держал их в руках начальник.

    В конце января 15 года судьба позволила мне отплатить Самборский долг. Отряд Каледина дрался в горах на Ужгородском направлении, и мне приказано было усилить его, войдя в подчинение Каледину. В хате, где расположился штаб, кроме начальника отряда, собрались командир пехотной бригады генерал Попович-Липовац и я со своим начальником штаба Марковым. Каледин долго, пространно объяснял нам маневр, вмешиваясь в нашу компетенцию, давая указания не только бригадам, но даже батальонам и батареям.

    Когда мы уходили, Марков сильно нервничал:

    — Что это он за дураков нас считает?

    Я успокоил его, высказав предположение, что разговор относился преимущественно к Липовацу — храброму черногорцу, но мало грамотному генералу. Но началось сражение, а из штаба отряда шли детальные распоряжения, сбивавшие мои планы и вносившие нервность в работу и раздражение среди исполнителей. Помню такой эпизод: на третий день боя наблюдаю, что какая-то наша батарея стреляет ошибочно по своим; стрелки негодуют и жалуются по всем телефонам; набрасываюсь на батарейных командиров; получаю ответ, что цели видны прекрасно, и ни одна из батарей не стреляет в этом направлении. Приказал на несколько минут прекратить огонь всей артиллерии; продолжаются довольно удачные разрывы,. над нашими цепями. Бросились искать таинственную артиллерию, и нашли, наконец, в трехстах шагах за моим наблюдательным пунктом, в лощине стоит донская батарея, которую Каледин послал ко мне на подмогу, указав ей сам путь, место и даже задачу и цели. Началась неприятная нервная переписка. Дня через два приезжает из штаба отряда офицер генерального штаба «ознакомиться с обстановкой».

    — Это официально, — говорит он мне. — А неофициально хотел доложить по одному деликатному вопросу. Вы не сердитесь. Генерал всегда так вначале недоверчиво относится к частям, пока не познакомится. Теперь он очень доволен действиями стрелков, поставил вам задачу и больше вмешиваться не будет.

    — Ну спасибо, кланяйтесь генералу и доложите, чтоб был спокоен, австрийцев разобьем.

    Сильный мороз; снег по грудь, бой чрезвычайно тяжелый; уже идет в дело последний резерв Каледина — спешенная его кавалерийская бригада. Я никогда не забуду этого жуткого поля смерти, где весь путь, пройденный стрелками, обозначался торчащими из снега неподвижными фигурами с зажатыми в руках ружьями. Они застыли в тех позах, в каких застигла их вражеская пуля во время перебежки. А между ними, утопая в снегу, смешиваясь с мертвыми, прикрываясь их телами, пробирались живые на встречу смерти. Бригада растаяла.

    Каледин не любил и не умел говорить красивых, возбуждающих слов. Но когда он раза два приехал к моим полкам, посидел на утесе, обстреливаемом жестоким огнем, спокойно расспрашивая стрелков о ходе боя и интересуясь их действиями, этого было достаточно, чтобы возбудить их доверие и уважение.

    После тяжких боев взята была стрелками деревня Луговиско, — центр позиции, потребовавший смерти многих храбрых, и отряд, разбив австрийцев, отбросил их за Сан".

    Невольно напрашивается вопрос: а бывало ли, чтоб Алексей Максимович улыбался? Все вспоминают его мрачность, сухость, аккуратность. Есть примеры тому, что изредка генерала настигало чувство сентиментальности. А как с эмоциями противоположного толка? Оказывается, сохранились воспоминания, в которых Каледин улыбается и шутит. Это очень подробное и по-военному предметное описание событий из боевой жизни 12-й кавалерийской дивизии. Но есть в мемуарах и такие места Эрнест Георгиевич фон Валь вспоминал:

    «Дивизия в составе 4-х полков, Донского казачьего конно-арт. дивизиона и конно-горной батареи Багалдина на следующий день переправилась вброд через р. Днестр. Несмотря на сильное течение, переправа была совершена без потерь. Около Блажува во время привала над дивизией стал кружиться аэроплан, явление тогда редкое. Чины всех степеней, слезши с лошадей, с интересом следили за его эволюциями. Но вот он сбросил бомбу, упавшую в расположении штаба и ближайшего полка. Взрыв вреда не причинил. На воздух взлетело облако земли из вырытой крупной воронки. Солдаты подхватили взбунтовавшихся лошадей и открыли безпорядочную стрельбу. Эта первая бомба на нашем фронте произвела сильное впечатление. Аэроплан продолжал кружить над дивизией и во время ее дальнейшего походного движения. В тот же день были сброшены первые две бомбы во Львове. Около Мокржан 12 кав. дивизия встретила части Павлова, отходившие на Селец. Казаки везли на седлах значительное количество всякой добычи. Трое из них надели на плечи в виде бурок зеленые портьеры с розовыми попугаями. Каледин, всегда хмурый, не удержался от добродушной улыбки, сказав: «Ну и сукины сыны».

    Все самые дорогие боевые награды генерал Каледин получил в тот период, когда командовал 12-й кавалерийской дивизией, то есть, до 1915 года включительно. Это — Георгиевское оружие за бои под Львовом, орден св. Георгия IV степени за бой на реке Гнилая Липа во время Галицийской операции в августе-сентябре 1914 года. И орден св. Георгия III степени за прорыв обороны противника у местечка Лутовиско на ужгородском направлении в середине февраля 1915 года в рамках Карпатской операции. К слову, третью степень ордена во время Первой мировой войны получили чуть более 60 человек.

    Лечение в киевском госпитале заняло четыре месяца, в течение которых Алексей Максимович и Мария Петровна были вместе. Но в июне 1915 года генерал Каледин вновь на фронте. Теперь уже в качестве командующего 41-го армейского корпуса. Спустя две недели — новый перевод — командующим 12-го армейского корпуса, в состав которого входила и его 12-я кавалерийская дивизия, которую в это же время принял барон Густав Карлович Маннергейм, оказавшись достойным командиром прославленного в армии соединения.

    Вторая половина 1915- начало 1916 года — это относительно тихий период для Юго-Западного фронта. После успешной для австро-германской армии Горлицкой операции в мае, русские войска оставили Галицию, сдали крепость Перемышль и Львов. Началась окопная война и подготовка к летней кампании 1916 года, обещавшей стать решающей. Каледину это время запомнилось, скорее всего, тем, что он был избран председателем Георгиевской Думы Юго-Западного фронта. Такая честь свидетельствовала об огромном уважении к Алексею Максимовичу со стороны всего заслуженного офицерства армии. Один из членов корпусной георгиевской думы, пожелавший сохранить инкогнито, писал в «Военной были» в № 111 за июль 1971 года:

    «Кто имел право награждать орденом св. Георгия или Георгиевским оружием? Только сам Государь Император и по его полномочию — командующие армиями, но лишь согласно с постановлением Георгиевской Думы, причем это касалось только ордена 4-й степени, а высшими степенями ордена награждал сам Государь. Не было и не могло быть ни одного награждения командующим армией по его личному решению и усмотрению без постановления или против постановления Георгиевской Думы. Это значит, что награждение зависело от решения Думы. Фактически, командующий армией лишь отдавал в приказе постановление Думы и только.

    На чем базировались члены Георгиевской Думы? Во-первых, на Статуте ордена, который перечислял для каждого рода войск подвиги, дающие право на награждение, и затем на другие обязательные условия, который подвиг должен был удовлетворять. Условия эти были: 1) подвиг или действие должны были быть выполнены в условиях неоспоримой опасности для жизни, то есть под огнем и в боевой обстановке, 2) содеянное должно было быть безусловно полезным и ценным и 3) чтобы был налицо успешный результат. Если содеянное не удовлетворяло хотя бы одному из этих условий, представление отклонялось.

    Заседания Думы, подчас в продолжение нескольких дней, в зависимости от количества представлений, были абсолютно секретны. Председательствовал на них старший в чине, обыкновенно — генерал, командир корпуса, и было полное равенство голосов, при котором разница в чинах не имела никакого значения. Для того чтобы кандидат был награжден, нужно было, чтобы он получил большинство в 2/3 голосов. Постановления Думы были безапелляционными и без всяких объяснений и мотивов. По окончании сессии Думы председатель ее отправлял в штаб армии простой список «удостоенных», все же остальные были отклоненные".

    В октябре 1915 года в Георгиевскую Думу Юго-Западного фронта было внесено предложение о награждении орденом св. Георгия IV степени императора Николая Александровича, к тому времени уже сменившего великого князя Николая Николаевича-младшего на посту главнокомандующего. Основания тому были, Государь несколько раз находился в зоне огня. И Дума во главе с Калединым вынесла положительный вердикт. В одном из писем жене Алексей Максимович подробно описал церемонию награждения и подвел лаконичный итог: «Наша Дума сделалась в некотором роде исторической».

    Весной 1916 Русская армия восстановилась после Большого отступления 1915-го, причиной которому послужил, в первую очередь, «снарядный голод», а также недостаток стрелкового оружия и патронов, приведшие к огромным потерям в солдатах и офицерах, особенно пехотных. Ситуация настолько улучшилась, что появилась возможность от обороны перейти к наступлению. Причем, наступлению стратегического характера. Ставка решила наносить удар на Западном и Юго-Западном направлениях. Планы предполагали, что главным направлением станет виленское, соответственно, первую скрипку будут играть армии Западного фронта под командованием генерала Эверта. Юго-Западному фронту отводилась вспомогательная роль. Главная цель всей кампании — разгромить австро-венгерскую армию и вывести империю Габсбургов из войны.

    Апрель 1916 года генерал-лейтенант Каледин встретил уже командующим 8-й армией Юго-Западного фронта, который чуть раньше возглавил генерал Алексей Алексеевич Брусилов. Тут самое место вспомнить, какую профессиональную подготовку устроил себе молодой Алексей Каледин. В свое время он получил навыки пехотного кавалерийского командира, артиллериста, штабного работника, военного администратора, наконец, военного педагога. Универсал, имеющий представление о работе разных родов и видов войск, о службе в строю и в тылу. Пришло время реализовывать этот комплекс знаний и опыта в должности командира армии. Путь от первой самостоятельной должности начальника юнкерского училища до командующего армией занял всего чуть более десятка лет.

    Нельзя сказать, что назначение Алексея Максимовича прошло гладко. «Против» был сам… Брусилов. Сложные отношения между двумя генералами возникли с первых дней войны. Брусилов придерживался той точки зрения, что Каледин медлителен, нерешителен и тому подобное. Не нравились командарму-8 доклады и реляции, которые он получал из 12-й кавалерийской. Уж больно честно и беспристрастно описывал Каледин все происходившее. Не было в них столь привычного пафоса и изящных преувеличений для поднаторевшего в петербургской стилистике отношений Брусилова. Но война — это, прежде всего, дела. А дела Каледина заставили критиков и скептиков умолкнуть.

    Брусилов желал, чтобы его место командующего 8-й армией занял генерал Клембовский, прошедший русско-японскую войну, имевший опыт строевого командования корпусом и штабной работы, георгиевский кавалер от ноября 1914 года. Однако Государь мягко, но настойчиво высказался в том духе, что лучше бы Каледин. В таком ключе излагал события, предшествовавшие назначению Алексея Максимовича, Алексей Алексеевич:

    «Совершенно неожиданно в половине марта 1916 года я получил шифрованную телеграмму из Ставки от генерала Алексеева, в которой значилось, что верховным главнокомандующим я избран на должность главнокомандующего Юго-Западным фронтом взамен Иванова, который назначается состоять при особе царя. Посему мне надлежит немедленно принять эту должность, так как 25 марта царь прибудет в Каменец-Подольск для осмотра 9-й армии, стоявшей на левом фланге фронта. Я ответил, что приказание выполню и испрашиваю назначить вместо меня командующим 8-й армией начальника штаба фронта генерала Клембовского.

    На это я получил ответ, что государь его не знает и что хотя он меня не стесняет в выборе командующего армией, но со своей стороны считает нужным усиленно рекомендовать генерала Каледина, — государь был бы доволен, если бы я остановился на этом лице. Я имел раньше случай сказать, что генерала Каледина я считал выдающимся начальником дивизии, но как командир корпуса он выказал себя значительно хуже; тем не менее, поскольку я ничего против него не имел, поскольку за все время кампании он вел себя отлично и заслужил два георгиевских креста и георгиевское оружие, был тяжело ранен и, еще не вполне оправившись, вернулся в строй, у меня не было достаточных оснований, чтобы отклонить это высочайшее предложение, забраковать опытного и храброго генерала лишь потому, что, по моим соображениям и внутреннему чувству, я считал его слишком вялым и нерешительным для занятия должности командующего армией. Впоследствии я сожалел, что в данном случае уступил, так как на боевом опыте оказалось, что я был прав и что Каледин, при всех своих достоинствах, не соответствовал должности командующего армией".

    Важный момент — когда именно и при каких обстоятельствах писал свои «Мемуары» генерал Брусилов. Известно, Февральскую революцию он поддержал, весной-летом 1917 года недолго был Главнокомандующим Русской армии, после неудачного наступления оказался в опале и вышел в отставку. В 1920 году Алексей Алексеевич поступил на службу в РККА и занимал в ней весьма солидные должности. Тогда же и написал первый том мемуаров, от которых трудно требовать тотальной объективности. Тем более, в отношении такой одиозной для советской власти фигуры, как Каледин. Ситуация усугублялась тем, что все, знавшие Брусилова, отмечали его невероятное честолюбие и склонность к преувеличиванию собственной роли в успехах 1916 года. А именно Алексей Максимович был той фигурой, которая могла претендовать на львиную долю лавров Алексея Алексеевича, полагавшихся за Луцкий прорыв. Существенно, что в советской военной науке довольно скоро название «Луцкий прорыв» заменили на термин «Брусиловский прорыв» и что похоронили бывшего царского генерала в 1926 году не где-нибудь, а на Новодевичьем кладбище. Нет сомнений, что фигуру Брусилова советская пропаганда пыталась превратить в некий символ, олицетворяющий процесс признания генералитетом Русской императорской армии правоты «красной доктрины». Получилось не совсем убедительно, так как в 1924 году Брусилов, находясь на лечении в Карловых Варах, надиктовал жене второй том «Мемуаров», в котором от прежней лояльности в советской власти следа почти не осталось. Но в Советском Союзе этот том не издавался, и советские офицеры воспитывались в том духе, что Брусилов — самый талантливый царский генерал принял грядущий социализм искренне.

    Что ж до оценки заслуг «отцов» Луцкого прорыва в 1916 году высшей военной властью страны, то тут напрашиваются некие соображения. Брусилова пытались представить к ордену св. Георгия II степени, но Николай II это предложение отверг. Ограничился Георгиевским оружием с брильянтами. Редкая, надо сказать, награда. Но не «второй Георгий» — точно. Аналогичную Брусиловской награду за взятие Луцка получил «всего лишь» дивизионный генерал Антон Иванович Деникин… Что до Каледина, чья 8-я армия была единственной, познавшей в наступлении 1916 года на Луцк полный успех, то Алексей Максимович получил чин генерала от кавалерии. Это говорит о том, что и Государь, и Ставка отдавали себе отчет: блестящая работа 8-й армии по разгрому 4-й австро-венгерской армии, поддержанная 9-й армией генерала Платона Алексеевича Лечицкого, 7-й армией генерала Дмитрия Григорьевича Щербачева и 11-й армией генерала Владимира Викторовича Сахарова, явилась лишь крупным тактическим успехом, но никак не стратегической победой, цель которой, как уже говорилось выше, был полный разгром Австо-Венгрии. Положение усугубилось тем, особенно для Брусилова, что после первого чрезвычайно успешного рывка, наступление медленно сошло на нет и усилиями командующего Юго-Западным фронтом превратилось под Ковелем на болотистых берегах реки Стоход в бойню, в которой погибла с огромным трудом восстановленная гвардейская пехота, составившая Особую армию генерала Безобразова. Этого император простить Брусилову не мог.

    Если вчитываться в воспоминания Алексея Алексеевича, то он выдал «всем сестрам по серьгам»: начальнику штаба Главкома генералу Алексееву, командующим Западным и Северным фронтами генералам Эверту, Куропаткину и Рузскому, командующему Особой армией (Гвардейской) генералу Безобразову и, само собой, Каледину. При этом, о собственных ошибках Брусилов почти не говорит. Единственное полное откровение на сей счет — это согласие назначить Каледина командующим 8-й армией. Зря мол, но сделанного не поправишь. В целом, складывается впечатление, что сам Брусилов все задумал гениально. Не случайно в одном пассаже он апеллирует к таланту Цезаря и Бонапарта. А вот остальные — подвели. Так ли было на самом деле, попробуем разобраться с помощью Антона Ивановича Деникина:

    «Брусилов, обязанный всей своей славой 8 армии, почти два года пробывший во главе ее, испытывал какую-то, быть может, безотчетную ревность к своему заместителю, которая проглядывала во всех их взаимоотношениях и в дни побед и еще более в дни неудач.

    Помню, как главнокомандующий прислал своего начальника штаба, генерала Клембовского проверить подготовку ударного фронта 8 армии, выразил в приказе неудовольствие и потом приписал участию Клембовского весьма преувеличенное значение в успехе операции, наградив его георгиевским оружием. Позиции моей дивизии посетили и Клембовский, и Каледин. Первый был необыкновенно учтив и высказывал удовольствие от всего виденного, а потом вдруг в приказе Брусилова появилось несколько неприятных замечаний. Это казалось несправедливым, направленным через наши головы в штаб армии, а главное ненужным: своего опыта было достаточно, и все с огромным подъемом готовились к штурму. Второй — приехал как всегда угрюмый, тщательно осмотрел боевую линию, не похвалил и не побранил, а уезжая сказал:

    — Верю, что стрелки прорвут позицию.

    В его устах эта простая фраза имела большой весь и значение для дивизии. В конце мая началось большое наступление всего фронта, увенчавшееся огромной победой, доставившее новую славу и главнокомандующему, и генералу Каледину. Его армия разбила на голову 4 австрийскую армию Линзингена и в 9 дней с кровавыми боями проникла на 70 верст вперед, в направлении Владимир-Волынска. На фоне общей героической борьбы не прошла бесследно и боевая работа 4 стрелковой дивизии, которая на третий день после прорыва австрийских позиций у Олыки, ворвалась уже в город Луцк.

    В июне и в июле шли еще горячие бои в 8 армии, но к осени, после прибытия больших немецких подкреплений, установилось какое-то равновесие: армия атаковала в общем направлении от Луцка на Львов — у Затурцы, Шельвова, Корытницы, вводила в бой большое число орудий и крупные силы, несла неизменно очень тяжелые потери и не могла побороть сопротивления врага. Было очевидно, что здесь играют роль не столько недочеты управления и морального состояния войск, сколько то обстоятельство, что наступил предел человеческой возможности: фронт, пересыщенный смертоносной техникой и огромным количеством живой силы, стал окончательно непреодолимым и для нас, и для немцев; нужно было бросить его и приступить, не теряя времени, к новой операции, начав переброску сил на другое направление.

    В начале сентября я командовал уже 8 корпусом и совместно с гвардией и 5 сибирским корпусом повторил отчаянные кровопролитные и бесплодные атаки в районе Корытницы. В начале еще как-то верилось в возможность успеха. Но скоро, не только среди офицеров, но и в солдатской массе зародилось сомнение в целесообразности наших жертв. Появились уже признаки некоторого разложения: перед атакой все ходы сообщения бывали забиты солдатами перемешанных частей, и нужны были огромные усилия, чтобы продвинуть батальоны навстречу сплошному потоку чугуна и свинца, с не прекращавшимся ни на минуту диким ревом бороздивших землю, подвинуть на проволочные заграждения, на которых висели и тлели неубранные еще от предыдущих дней трупы.

    Но Брусилов был неумолим, и Каледин приказывал повторять атаки. Он приезжал в корпус на наблюдательный пункт", оставался по целым часам и уезжал, ни с кем из нас не повидавшись, мрачнее тучи. Брусилов не мог допустить, что 8 армия — его армия — топчется на месте, терпит неудачи, в то время, как другие армии, Щербачева и Лечицкого, продолжают победное движение. Я уверен, что именно этот психологический мотив заслонял собою все стратегические соображения. Брусилов считал, что причина неудачи кроется в недостаточной настойчивости его преемника, и несколько раз письменно и по аппарату посылал ему резкие, обидные и несправедливые упреки. Каледин нервничал, страдал нравственно и говорил мне, что рад бы сейчас сдать армию и уйти в отставку, как бы это ни было тяжело для него, но сам уйти не может — не позволяет долг.

    После одного неудачного штурма и очередного неприятного разговора с главнокомандующим, Каледин пригласил нас — пять корпусных командиров к себе; не предлагая сесть, чрезвычайно резко и сурово осудил действия войск и потребовал прорыва неприятельских позиций во что бы то ни стало. Через несколько дней — новый штурм, новые ручьи крови и… полный неуспех.

    Когда на другой день я получил приказ из армии «продолжать выполнение задачи», в душу невольно закралось жуткое чувство безнадежности. Но через несколько часов Каледин прислал в дополнение к официальному приказу частное «разъяснение», сводившее все общее наступление к затяжным местным боям, имевшим характер исправления фронта. В первый раз вероятно суровый и честный солдат обошел кривым путем подводный камень воинской дисциплины".

    Строго говоря, оценки генерала Деникина тоже не являются эталоном объективности. Нельзя сбрасывать со счетов его естественным образом возникшее предубеждение к генералу Брусилову, пошедшему на службу Советам. И цель приведения столь длинной цитаты вовсе не в том, чтобы очернить таланты Брусилова. Он был, безусловно, одним из самых ярких и интересных полководцев Первой мировой войны. Смысл цитирования в том, чтобы показать очевидную предвзятость самого Брусилова в отношении к Каледину, чья 8-я армия без всяких натяжек достигла самых больших успехов во время Луцкого прорыва. Лишнее тому подтверждение — статья в парижском журнале «Часовой», опубликованная в мае 1929 года, как отклик на лекцию профессора, полковника Генерального штаба Арсения Александровича Зайцова, прочитанную 7 мая 1929 года:

    «Прорыв, т. е. лобовая атака, есть самая примитивная степень военного искусства — менее действительная, чем фланговый обход, и возможная лишь при наличии непрерывного фронта. Детально разобран был конкретный пример: Луцкий прорыв нашей 8-ой армии ген. Каледина в начале брусиловского наступления. Наше главное командование полагало нанести главный удар в виленском направлении — армиями Западного фронта (ген. Эверт). На долю Юго-Западного фронта выпадало ведение вспомогательного наступления. Ударной армией ген. Брусилов назначил 8-ю ген. Каледина и передал в нее 13 дивизий (т. е. третью часть всех своих сил) и 20 тяжелых батарей (т. е. половину тяжелой артиллерии Ю. З. фронта).

    Фронт 8-й армии занимал громадное протяжение [в] 230 верст и проходил почти весь по болотистой непроходимой местности. Для прорыва удобным был лишь участок в 22 версты. Ген. Каледин принял очень смелое и красивое решение — на этом участке в один переход он сосредоточил половину своих сил — все свои первоочередные дивизии (XL и VIII арм. к-са), а другой половине предписал удерживать пассивный участок в десять переходов. Всю свою тяжелую артиллерию и все мортирные дивизионы ген. Каледин назначил в свои два ударные корпуса. Ген. Брусилов предписал ген. Каледину направить удар в с. з. направлении — на Ковель — Брест, считая, что задача Юго-Западного фронта чисто вспомогательная — содействовать Западному фронту в его наступлении на Вильно.

    8-ая армия перешла в наступление 5-го июня (23 мая ст. ст.) на рассвете после сравнительно короткой артиллерийской подготовки, длившейся всего один день (тогда как по тогдашним понятиям — требовалось недельное долбление фронта противника). IV австро-венгерская армия была захвачена врасплох и совершенно разгромлена: за первые три дня наступления 8-ой армией было захвачено 45.000 пленных, 66 орудий, 150 пулеметов и масса добычи. Был взят Луцк, где до тех пор находился штаб IV армии противника. Так именно и желал поступить генерал Каледин. К сожалению, ген. Брусилов совершенно не понял всей колоссальной выгоды движения на львовском направлении и продолжал настойчиво требовать атаки на ковельском направлении. В дело вмешалась Ставка, но, к сожалению, слишком нерешительно, «советуя» ген. Брусилову атаковать на Владимир-Вол. — Львов. Однако ген. Брусилов упорно не желал считаться с доводами как своего подчиненного — ген. Каледина, так и своего начальника — ген. Алексеева. Он все еще продолжал считать себя «второстепенным направлением»! И это несмотря на доводы Ставки.

    Ген. Брусилов приказал ген. Каледину атаковать по-прежнему на Ковель, совершенно не считаясь ни с положением на фронте, ни с топографическими условиями (сплошные болота). Мало того, он требует атаки не только одной ударной группы, но общего наступления всеми 13-ю дивизиями. Это неблагоприятное стечение обстоятельство привело к тому, что Луцкий прорыв — одна из самых блестящих операций нашей Армии — из крупнейшего тактического успеха не смог превратиться в блестящую стратегическую победу".

    Осенью 1916 года фронт успокоился. Обе противоборствующие стороны не имели ни материальных, ни физических, ни нравственных сил вести активную боевую работу. На грани истощения собственных сил находился и генерал Каледин. В письмах супруге он часто пишет о том, что считает долг перед Родиной выполненным и что в той обстановке, которая его окружает, самое время уйти в отставку. К тому же раненная в 1915 году нога все время напоминает о себе. До Большого наступления 1916 года он в посланиях жене несколько раз шутит на эту тему, представляя собственную ногу эдакой метеорологической станцией, реагирующей на изменения погоды и позволяющей делать метеопрогнозы. Но осенью 1916 года Алексею Максимовичу не до шуток. Многие сослуживцы отмечали его личную храбрость и даже упрямство в бою. Но — боев нет, а душа растеряна и опустошена.

    Еще в конце 1914 года, в бытность командиром 12-й кавалерийской дивизии Каледин разоткровенничался с офицерами-уланами. Николай Всеволодович Шинкаренко, служивший в Белгородском уланском полку оставил такую запись:

    «Вспоминается один день, когда Каледин был не бойцом, а учителем и почти что пророком. Это было глубокой карпатской осенью в ту пору, когда до Вены оставалось четырнадцать листов 1/50 000 карты. Еще не все победы оставались позади, ни одна надежда еще не была изжита, и ни грусти, ни стыду не приходилось еще спускаться на наши полки. Каледин был на празднике 1-го эскадрона Белгородского полка. В самой обширной и все же маленькой халупе Жукотина, полной народу, все было так, как и положено быть на хорошем эскадронном празднике в хорошем эскадроне, на празднике, для которого рассылают и в Киев, и в Одессу гонцов со всеми возможными удостоверениями, берут поваров со всего полка, и на котором в результате весело всем, и гостям и хозяевам. Уже прошли все обязательные тосты, такие неизбежные и такие приятные. Прошла и официальная чара за начальника дивизии, и он отвечал, — тоже официально. А потом, после тостов за полки, после песен про Збруч и про Руду, когда вся столовая была полна веселым объединенным шумом, Каледин захотел говорить еще раз. Неофициально. Спустилась тишина, тоже новая, но домашняя, неофициальная. Каледин заговорил, не улыбаясь, и серьезный, как всегда, — больше, чем всегда; и то, что он заговорил своим ровным, медленным голосом с большими паузами, было так же неулыбчиво и серьезно. И сверх того необычно.

    Он говорил офицерам про то, что война еще далека от конца, что она еще только начинается. Говорил про то, что главная тягота ее еще впереди, впереди бои бесконечно более тяжелые, чем те, что прошли, потери более кровавые, чем уже понесенные, и многих из тех, что сейчас сидят в этой халупе, не станет. Каледин говорил про работу и про победы, которые заслуживаются, которые надо заслужить. Говорил про войну и про то, что-то смутное, чего он сам не мог точно назвать и чего мы не могли в то время понять. Каледин говорил, и чувствовалось, что он не знает — заслуживает ли победу Россия, заслужит ли ее армия. Больше: что-то неуловимое, казалось, говорило о том, что он знает обратное, что отлетит победа и надвинется на тех, кто не будет к тому времени зарыт в Галицийскую землю, нечто страшное и бесформенное. В окно смотрел бессолнечный ноябрьский день и, казалось, его сероватый свет заглянул с неулыбчивыми словами генерала в души слушателей. А было это в ту пору, когда впереди чудились только победы. Но он, Каледин, видел лучше и знал то, что другие не знали".

    Судьба уберегла Алексея Максимовича от необходимости принимать тяжелое решение вопреки его представлениям о долге. Февральская революция стала катализатором, ускорившим уход Каледина из армии. В той армии, которая стала разлагаться на глазах после знаменитого «Приказа № 1», отменившего все принципы армейской дисциплины и управления, он себя совершенно не видел. Еще более ухудшились отношения с командующим фронтом генералом Брусиловым, который считал, что «Каледин потерял сердце, не понимает духа времени и его надо убрать». Командарм-8 в свою очередь был убежден, что «Брусилов…чересчур отпустил поводья». И в этом он оказался совершенно прав. Алексею Алексеевичу летом 1917-го не удалось повторить успех лета 1916-го во многом потому, что армия поводьев уже не чуяла. А потому и сражаться не могла и не хотела. В апреле генерал от инфантерии Каледин был снят с должности и назначен членом Военного совета при Временном правительстве.

    Михаил Быков

    Категория: История | Добавил: Elena17 (26.10.2016)
    Просмотров: 33 | Теги: русское воинство, россия без большевизма, Первая мировая война, белое движение, даты | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Наш опрос

    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 419

    ГАЛЕРЕЯ

    ПРАВОСЛАВНО-ДЕРЖАВНЫЙ КАЛЕНДАРЬ

    БИБЛИОТЕКА

    ГЕРОИ НАШИХ ДНЕЙ

    Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru