Русская Стратегия

      Цитата недели: "Нам важен русский вопрос, который состоит в том, чтобы мы снова стали самосознательной нацией, понимающей саму себя и живущей сообразно со своими сильными, идеальными сторонами. Самая мысль о русских идеалах доселе объявляется «реакционной» теми владеющими нами людьми, которые превратили нашу некогда прекрасную страну в табор не помнящих родства." (Л.А. Тихомиров)

Категории раздела

История [1360]
Русская Мысль [225]
Духовность и Культура [256]
Архив [705]
Курсы военного самообразования [50]

Поиск

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

ПРОГРАММА "РУССКИЕ БЕСЕДЫ" НА "РУССКОЙ СТРАТЕГИИ"

ПРОГРАММА "ТОЧКА ЗРЕНИЯ"

ИСТОРИЯ СТРАНЫ МОЕЙ

СВОД. НОВОРОССИЙСКИЕ СТРОФЫ

Статистика


Онлайн всего: 2
Гостей: 2
Пользователей: 0

Друзья сайта

ПЕРВЫЙ ПОЛК РУССКОЙ АРМИИ
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • АРХИВ

    Главная » Статьи » Архив

    Борис Зайцев. Сестра

    Когда мы съ Машей сошли послѣ ужина съ балкона, насъ охватила сразу такая тьма, что казалось, мы не найдемъ дороги къ флигелю. Было уже поздно, въ усадьбѣ спали; вблизи деревня тоже дремала, и только березы на канавѣ ровно шумѣли — тихимъ, безпредѣльнымъ шумомъ.

    Около флигеля пришлось лѣзть за спичками; вспыхнуло, освѣтилось Машино лицо, и вся ея фигурка, такъ давно любимая, маленькая и усталая.

    «Помнишь этотъ флигель? Тутъ мы спали, когда были ребятами, и все онъ такъ же вотъ стоитъ».

    Да, конечно, я помню. И эту Машу, что тогда была дѣвочкой, а теперь у ней самой дѣвочка — тоже помню.

    «Я не хочу еще спать. Только Танечку пойду гляну, а потомъ выйду къ тебѣ и пройдемся. Ничего, что темная такая ночь?»

    Маша ушла, а я дожидаюсь ее. Она права; надо намъ пройтись, поговорить, побыть вдвоемъ; ужъ три года не видались, много за это время воды ушло. А съ ней мы старые друзья: жили вмѣстѣ дѣтьми, вмѣстѣ дрались и ревѣли, потомъ учились вмѣстѣ, и когда приходилось разставаться, все же чувствовалъ, что откуда-то издали идетъ на твою жизнь ласковый вѣтерокъ — любви и дружбы.

    «Спитъ моя сердешная, только волосенки растрепались. Слава Богу, не хвораетъ давно, эта такая вѣдь мука».

    Я беру Машу подъ руку. Ничего, что темно, пройдемъ до большой дороги, вотъ у меня палка съ набалдашникомъ, я буду рыцаремъ этой маленькой женщины.

    Мы идемъ по усадьбѣ; направо людскiя — бѣлѣютъ стѣны, ночникъ свѣтится въ окошкѣ — отдыхаютъ отъ дня работы рабочiе люди; молочная, гдѣ вечерами гудитъ сепараторъ, и скотный дворъ; все давно знакомое, давно привычное; и одинаково все стелетъ безбрежная ночь.

    Здѣсь когда то мы встрѣчали Костю. Онъ тогда былъ студентомъ, сидѣлъ въ тюрьмѣ за безпорядки и мы съ красными флагами бѣжали по этому полю отъ молочной. Какъ тогда чувствовалось! «Маша, помнишь, къ горлу подступали слезы, кажется — вотъ ѣдетъ герой, и мы тоже герои, бѣжимъ по этому клеверу какъ-то необычайно, сердце рвется къ великому. Хороша молодость!»

    Маша молчитъ.

    «Хороша, но была. Знаешь, братъ, все это было. А время себѣ идетъ… и ничего не остается отъ нашихъ съ тобой слезъ, и чувствъ… благородствъ».

    Мы попираемъ ногами ту же дорогу, гдѣ не разъ выходилъ такъ же поздно въ великiй храмъ полей къ ночи; молча идешь тогда, ни о чемъ не думая, лишь касаясь того непонятнаго и темнаго, что стоитъ передъ тобой въ молчанiи; и въ усталой душѣ что-то родимо приникаетъ къ нему, какъ къ вѣчной праматери. А сейчасъ ночь почти жаркая, теплая-теплая: это iюль, и вдали стали крестцы ржей, а вотъ тутъ, рядомъ, копны клевера; сладкiй и томный духъ идетъ отъ нихъ.

    «Что же, Маша, это правда; какъ тамъ ни верти, какъ себя ни обманывай и ни выдумывай, — мы старѣемъ; ничего не подѣлаешь: такъ, перевалило за какой-то бугорокъ дороги чуть замѣтный, и дорожка книзу: книзу, книзу, и ничѣмъ ты ее не воротишь».

    «А про что же я и говорю? Помнишь, жили мы, когда учились? Развѣ такiе были! Господи, какъ это все было давно! Катались на каткѣ — съ гимназистами, гимназистками… Я была влюблена. Помнишь, былъ такой велосипедистъ отчаянный въ гимназiи? А ты въ актрису влюбился и даже не былъ знакомъ».

    Мы смѣемся, и въ нашемъ смѣхѣ есть что-то трогающее насъ самихъ и сжимающее сердце: никогда, никогда не увидѣть ужъ и не полюбить этого курносаго гимназиста-сердцеѣда, и самый этотъ городъ сталъ другимъ, въ немъ живутъ другiе люди и другiе актеры и актрисы играютъ; а той уже нѣтъ, или если есть, такъ теперь покажется она обыкновенной, скучной барыней.

    «А я, братъ, кромѣ того, просто очень устала въ жизни… очень, очень…» Маша смолкаетъ, и въ ея голосѣ я чувствую щемленiе горла — точно вотъ-вотъ брызнутъ у ней изъ глазъ слезы. «Я за послѣднее время столько намучилась, столько наплакалась — кажется, домъ можно выстроить на этихъ огорченiяхъ».

    Да, это такъ и было, разумѣется; хотя мы и не видались, но когда любишь, трудно не угадать: и давно я угадывалъ, какъ сестрѣ туго.

    «Братъ, ничего, что я ною, можетъ, это тебя разстраиваетъ?» Но тутъ же Маша видитъ, что это неправда; что настолько близки и любовны наши сердца, что ея боль тоже и моя, и она продолжаетъ. Много разсказываетъ она мнѣ о своей жизни этого времени, о провинцiи, городѣ, гдѣ работаетъ. О крахѣ своего сердца, одиночествѣ и беззащитности; о пропажѣ личной жизни: «знаешь, все, что есть лучшаго въ существованiи для такой, какъ я  — ну, хоть женщины, все это сзади; а и есть оно по правдѣ говоря одно: любовь. Мнѣ ея ужъ не знать; никогда мнѣ не жить и не любитъ, кого еще любила, — а вотъ, буду только работать, работать на дѣвочку да прошлое вспоминать».

    Эти ея слова осаждаются въ сердцѣ тяжелымъ туманомъ. Развѣ это она? И такъ ли, такъ ли должно было все это сложиться?

    Тяжко, больно и сѣро.

    Мы доходимъ, наконецъ, до дороги. Не хочется итти назадъ, лучше бы посидѣть, послушать эту ночь вдвоемъ, попередумать свои думы: горькiя и старыя. На крестцѣ овса мы расположились довольно удобно: я верхомъ, Маша въ сторонѣ, протянувшись во весь ростъ.

    «Вотъ ты мнѣ и скажи: такъ, родились мы съ тобой, жили сестрой и братомъ и любили другъ друга и люди мы ничего себѣ: а, однако — главнымъ образомъ страдаемъ… и умремъ, надъ нами все будетъ такая же ночь, да могила еще сверху. Какъ ты думаешь, къ чему все это? Такъ себѣ, зря или не зря?»

    Ахъ, сестра, сестра, — она мнѣ попадаетъ въ самое больное мѣсто: да, къ чему все это? И ея печаль, и скорбная жизнь, данная ей, и смерть, и наша безпомощность?

    Она смотритъ на меня и ждетъ. Я вѣдь долженъ сказать что-нибудь. Но молчу, сижу — какiя слова я могу сказать?

    «Какъ, и ты не знаешь? Слушай, братъ, неужели и ты живешь такъ же, тоже и ты въ потемкахъ… и ничего, ничего?..»

    Голосъ Маши срывается и трепещетъ, вдругъ вся она приникаетъ ко мнѣ въ дрожи и беззащитности, и сквозь острыя слезы бормочетъ: «братъ, братъ, неужели же ничего? неужели и ты?» Я молчу, цѣлую ея лобъ, и ѣдкiя слезы стоятъ въ моемъ сердцѣ: слезы упадка и гибели.

     

    _______

     

    Такъ мы сидимъ, придавленные и тихiе, какъ два полевыхъ сурка, прикорнувъ другъ къ другу; и пологъ ночи надъ нами какъ прежде густъ, безмѣренъ; вся наша усадьба, дорога, совсѣмъ сгинули въ немъ. И пока мы раздумываемъ, поле по своему живетъ, въ немъ стоятъ его звуки, Богъ знаетъ откуда взявшiеся — и тихонько иной разъ налетаетъ на насъ вѣтеръ; то полынный, то — далекiй и тонкiй, ржами. Вотъ шуршитъ что-то на межѣ все быстрѣй, быстрѣй: чей-то ровный, сильный скокъ. Въ пятидесяти шагахъ

     

    // 114

     

    отъ насъ остановился; тихо, непрiятно. Мы тоже не двигаемся, глаза стараются прорѣзать тьму, бьется сердце, и точно что-то пустое, напряженное появилось между имъ и нами. И кто онъ? Что ему надо? Волкъ, собака? Неизвѣстно — снова прыжекъ и снова тотъ же ровный, прямой галопъ. И черезъ двѣ минуты такъ же непонятно и безслѣдно исчезъ этотъ странный путникъ, какъ и появился.

    «Пойдемъ, говоритъ Маша: темно…» Я опираюсь на палку, мы шагаемъ. «Что это было, какъ ты думаешь?» «Собака бездомная, вѣрно». Маша молчитъ. И хотя мы навѣрное знаемъ, что была или собака, или лиса, волкъ, и ничего въ этомъ нѣтъ особеннаго — все же тяжкая тѣнь легла на сердцѣ, и не хочется думать, говорить. Вотъ мы подойдемъ къ усадьбѣ, и тотъ же мракъ будетъ окутывать ее, какъ и насъ; старится все въ ней, ветшаетъ, дряхлѣетъ; въ такую ночь вѣрно сама смерть тихо разгуливаетъ по нашимъ службамъ и старымъ «личардамъ», и около тети Агнiи она гуляетъ и вся тянется дать ей свою чашу: темную чашу гибели.

    «Братъ, скоро свѣтаетъ?» Вынимаю часы, освѣщаю папироской. Да, ужъ теперь скоро. Но пока еще на небѣ грузно и хмуро, березы поютъ свою тьму, и въ усадьбѣ лаютъ собаки: не воръ ли? Или та, приблудная?

    Мы ускоряемъ шаги.

     

    _______

     

    Совсѣмъ уже около дома сталъ крапать дождичекъ. Какъ-то затихло все, чуть посвѣтлѣло, помутнѣло предразсвѣтнымъ туманомъ, и когда мы подошли къ флигелю, на березахъ висѣли свѣтлыя капельки, а дождикъ уже пересталъ. Снова, и по другому теперь, тянуло рожью — влажнымъ и нѣжнымъ запахомъ, и стало такъ слабо и звонко въ воздухѣ, что кажется, скажи «а», и кто-то, какъ живой, отзовется изъ-за рѣчки за усадьбой: «а-а»… — точно протянетъ свирѣль.

    Спать еще не хочется; пускай сестра ушла во флигель, и передъ глазами послѣднiй разъ мелькнуло похолодалое лицо, блѣдное въ полусумракѣ утра, съ потемнѣвшими губами — можно еще посидѣть на скамеечкѣ у ея окна. Старый Полканъ, огромный, похожiй на побурѣвшаго медвѣдя, подошелъ и сѣлъ рядомъ: мы сидимъ съ нимъ, какъ два нахохленныхъ ночныхъ сторожа, передъ этимъ флигелемъ, усадьбой, утромъ. Стало-быть, всѣ мы погибнемъ. И онъ, и я, и сестра Маша, и старая тетя Агнiя — въ этотъ тихiй утреннiй часъ это кажется яснымъ особой, прозрачно-спокойной ясностью. Да будетъ. Намъ дано жить въ тоскѣ и скорби, но дано и быть твердыми — съ честью и мужествомъ пронести свой духъ сквозь эту юдоль, неугасимымъ пламенемъ — и съ спокойной печалью умереть; отойти въ вѣчную обитель ясности. Это непреложно, и это даетъ сердцу миръ и твердость. И тишина теперь, не есть ли она отображенiе той вѣчной тишины, что ждетъ насъ?

    Боже, Боже, пусть будетъ всегда такъ въ нашемъ усталомъ сердцѣ.

     

    ______

     

    «Мнѣ не спится все, да и душно тутъ». Окно остается открытымъ. Въ немъ бѣлѣетъ слабый контуръ сестры. «Знаешь, братъ, я никакъ заснуть не могла. Господи, я смотрѣла на дѣвочку на свою и такую я къ ней любовь чувствовала… слушай, милый, не тоскуй — это ничего, что намъ плохо, право это ничего… я не знаю, я не умѣю говорить, но когда раскроется такъ сердце… знаешь, я вдругъ такую любовь къ ней и жалость почувствовала — ну, пусть, пусть мы умремъ всѣ, но мы такъ любили, такъ любили»…

    Можетъ быть, сестра и заплачетъ сейчасъ, но ужъ не тѣми слезами, и я чувствую это тоже прояснѣвшей душой — вдругъ изъ дѣтской слабенькiй пискъ. И черезъ минуту Маша снова выходитъ — съ Танечкой. «Гулька ты моя, бѣленькая моя Гулька, что пищишь? Гулечка ты моя». — Она цѣлуетъ дѣтку въ лобикъ, въ щечку, а этотъ маленькiй человѣкъ понимаетъ, тянется къ ней лапками, «обымаетъ» за шею, и вокругъ Маши вновь сiяетъ тихое дуновенiе; въ немъ разбрелись маленькiя морщины и уходитъ человѣческое, чтобы дать мѣсто божьему, — а Танюша снова улыбается, и теперь сразу виденъ божескiй трепетъ обѣихъ: старшей, что мучилась и любила, спотыкалась впотьмахъ, и лучится сейчасъ новымъ свѣтомъ, и младшей — обѣтованiя неясной и вѣчной жизни, что вотъ-вотъ зарѣетъ въ зарождающемся утрѣ.

    «Ахъ, братъ, если бъ ты зналъ, что это за чувство…» Она не договариваетъ. Да, конечно, такъ. Я ничего не отвѣчаю; но долго смотримъ мы другъ на друга и читаемъ другъ въ другѣ нѣчто; а потомъ она свѣшиваетъ изъ окна бѣлую руку, и я цѣлую ее въ ладонь — благоговѣйно, будто прикладываюсь къ золотой ризѣ. Она встаетъ, закрываетъ окно, и еще мгновенiе вижу я сквозь стекло ея облегченный, какъ бы просвѣтлѣвшiй и одухотворенный образъ. Снова все тихо. Начинаетъ свѣтать. Роса задымилась по травѣ. Полканъ задремалъ. Отойдя къ открытому скату усадьбы, я негромко кричу «а-у-у!» И съ той стороны кто-то тоже негромко, протяжно-таинственно отвѣчаетъ: «а-у-у!»

    Категория: Архив | Добавил: Elena17 (27.06.2017)
    Просмотров: 22 | Теги: Русское Просвещение, русская литература, борис зайцев | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Наш опрос

    Нужно ли в России официально осудить преступления коммунистической власти и запретить её идеологию?
    Всего ответов: 440

    ГАЛЕРЕЯ

    ПРАВОСЛАВНО-ДЕРЖАВНЫЙ КАЛЕНДАРЬ

    БИБЛИОТЕКА

    ГЕРОИ НАШИХ ДНЕЙ

    Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru