Русская Стратегия

      Цитата недели: "Восстановление потрясённой гегемонии Русского народа в Империи, его историческими усилиями созданной, составляет теперь жгучую потребность времени. Но для этого нужно прежде всего быть достойным высокой ответственной роли, нужно быть духовно сильным и хотеть своего права." (Л.А. Тихомиров)

Категории раздела

История [1175]
Русская Мысль [213]
Духовность и Культура [233]
Архив [634]
Курсы военного самообразования [37]

Поиск

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

ПРОГРАММА "РУССКИЕ БЕСЕДЫ" НА "РУССКОЙ СТРАТЕГИИ"

ПРОГРАММА "ТОЧКА ЗРЕНИЯ"

ИСТОРИЯ СТРАНЫ МОЕЙ

СВОД. НОВОРОССИЙСКИЕ СТРОФЫ

Статистика


Онлайн всего: 2
Гостей: 1
Пользователей: 1
Elena17

Друзья сайта

ПЕРВЫЙ ПОЛК РУССКОЙ АРМИИ
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • АРХИВ

    Главная » Статьи » Архив

    Роман Кумов. ПЕСНИ ЛЮБВИ

    http://www.cultin.ru/writers-images/kumov-roman-petrovich_0.jpgОн никогда не ходил в церковь, и отец Владимир удивился, когда от него пришел работник:

    — Барин, должно, помирает. Ослаб сильно. Просил, чтобы вы к нему пришли... Понапутствовать, значит...

    — Он сам так сказал? — не поверил священник.

    — Сам! Так и сказал: чтоб батюшка ко мне пришел. Умираю я...

    — Хорошо! — недоумевая, согласился отец Владимир. — Я сейчас зайду в церковь за дарами...

    Церковь была недалеко от квартиры отца Владимира. В полуденных горячих лучах она, казалось, тоже, как люди, отдыхала... Кругом нее была тишина, груши опустили в изнеможении свои колючие ветви, покрывая ее маленькими душистыми тенями. Небольшой ручеек тихо, как серебристая девичья ленточка, скользила под ними и, очевидно, изнемогал под тяжелым зноем...

    В церкви было прохладно и сумеречно. В ее низких строениях — глубоких и каменных, как в роднике, хранилась прохлада. Иконы отпотели, и строгие старинные черты святых, казалось, плакали — в тиши и уединении.

    Отец Владимир взял дары, постоял в глубокой задумчивости перед престолом и медленно пошел из алтаря — туда, куда его звали, — на необычное напутствие.

    Когда отец Владимир вошел во двор, больной сидел в больших мягких креслах на балконе. Балкон был широкий, весь обвитый широкими виноградными ветвями. Больной сидел неподвижно, и на фоне зелени лицо его было особенно бледное, с зеленоватыми тенями...

    Он был большой барин. Еще недавно он жил где-то далеко-далеко от этого маленького захолустного городка, в шумном и ярком Петербурге, среди важных и умных людей. И потом, когда он, утомленный трудами и жизнью, переехал сюда, местные обыватели с любопытством видели в своем городке этих важных и умных людей, приезжавших к старику. Старик был ученый, и про него говорили, что он написал на своем веку много хороших и умных книг... И, как к умному и хорошему человеку, к нему приезжали издалека люди посоветоваться, как надо жить...

    Он был добрый. Когда к нему приходили за помощью, он никогда не отказывал. Только улыбнется грустно и ласково, и — даст. И даже не расспросит, на что нужны просящему деньги...

    Он никогда не ходил в церковь. Дом его находился на площади, где с давних времен стояла маленькая, седая, как старушка, церковь. Когда на ней звонил хрипло, по-старчески, праздничный колокол, и люди шли на зов его — тихие и смиренные, старик сидел у окна, выходившего на площадь. Люди видели, что в руках у него книга, но он не читает, а смотрит вдаль — на маленькую и седую, как старушка, церковь... И в городке говорили, что старик "не верит".

    ...Отец Владимир поднялся на балкон и поздоровался.

    — Здравствуйте! Вас, кажется, отцом Владимиром звать?

    — Да! Просили прийти?

    — Просил!..

    Старик откинул голову на спинку кресла и задумался. Он был весь в зеленых виноградных тенях и оттого сам казался бледным, как тень. Отец Владимир сел на стул и думал, как ему лучше приступить к делу.

    Но старик предупредил его.

    — Скоро умру! — тихо и ласково заговорил он... — Скоро! Да и пора уже. Чувствую, что сил нет. А без сил — зачем жить? Когда вещь изотрется, изобьется, изорвется, ее бросают. Это правильно... Так и человек: пока есть силы, нужно жить, нужно работать, нужно бороться, нет сил — нужно умирать. Это так понятно...

    Он остановился. Видимо, ему было очень трудно говорить.

    — Знаете, почему я позвал вас? — вдруг спросил он. — Потому что вы, ваш Христос, вон та ваша церковка доставили мне в последние часы жизни много хорошего, много счастливого... Не понимаете? Это, правда, вышло у меня необычно... Хотите, я расскажу вам, как я полюбил Христа и ту церковку... А не правда ли, эта церковка напоминает старушку, закрывшуюся платком от дождя? Очень напоминает... А ночью, при луне, она напоминает старую железную лампаду. Огонек такой маленький на кресте, а вся она черная, низкая... Так я хочу вам рассказать, как я полюбил ее...

    ...Видите, это началось в один вечер. Помню, было лето. Только что опала жара, и церковка прозвонила ко всенощной. У меня окно было открыто. Не помню — что, но что-то я писал. Кажется, письмо кому-то... Только пишу я, а у вас всенощная началась, и ко мне, в окно, доносится ваше пение. Пели вы там, что всегда поете. Слов мне не слышно, а только напев один доносится. И, понимаете, в тиши, по холодку, напев этот — такой звонкий. И трогательный. Должно быть, вы у Бога просили что-нибудь, потому что в мелодии просьба была — такая покорная и смиренная. На что я обратил тогда внимание, так это на простоту вашего пения. Бывало, в больших городах, я иногда хаживал в церковь — послушать певчих. Не молиться, а певчих послушать. Как в театре. И они пели — чудно, роскошно, как истинные артисты. Душу свою выливали в пении. Но — простоты не было. Понимаете, этой самой обыкновенной простоты! Она ужасно подходит к религии. Без нее религия — один звук, одна форма, хотя и пышная, и наряженная... Да... А вот в вашей церковке пели, и было видно, что вы в пении молились. Очень это трогательно, скажу я вам. Когда человек искренно и просто обращается к Тому, Кого считает Господом, — это даже умилительно. Это вроде как ребенок — наивный и чистый, в наивности и чистоте своей не опасающийся никого... Вы там, в церкви, были как дети... И это меня глубоко тронуло...

    И потом, всякий раз, когда церковка звонила, я всегда садился к окну и слушал... Много вы всяких песней пели... И, скажу я вам, много в них было чудесных, как тихие вечерние цветы... Вот под праздники вы всегда поете:

    — Хвалите имя Господне...

    Если б вы знали, как это трогательно... Ну, точно дети: собрались вместе, схватились ручонками, и глазками — огромными и чистыми, не моргая, прямо смотрят туда, к Богу. И так доверчиво, просто поют — приглашают:

    — Хвалите имя Господне!

    И напев долгий, задушевный... Словно оттуда, из души, из самых сокрытых тайников тихо пробиваются эти порывы и льются глубокой осторожной кроткой волной — прямо к небу и звездам... Вы там пели, а я здесь все понимал... И — кто знает — быть может... тоже молился...

    Хороша у вас еще песня — тоже вечерняя — "Слава в вышних Богу". Такая величественная, как ночное небо, унизанное звездами. Слушая ее, кажется, что пред нею расступаются стены церковки, и она оттуда, от народа, прямо поднимается к Божьему престолу...

    Но что особенно хорошо бывает в вашей церковке — это утро. Кажется, что в это время в ней — маленькой, старой, убогой — поселилась золотистая сказка... И тогда хочется засыпать вас цветами: и Божий престол, и вас всех... Чтобы не прикоснулись к вам в этот золотистый момент грязь и дерзкая святотатственная рука.

    И как вы поете в то время!

    Есть у вас песня о херувимах и о царе, идущем на страдания. От этой песни и до конца службы в вашей церковке точно какая-то лента тянется — пышная, узорчатая, с переменными красками. Все там: и хвала, и благодарность, и молитва. И все — в образе, маленьком и тихом, как полевой цветок. И все натянуто до высочайшей степени, как самая высокая струна. Кажется, натяни еще и — не выдержит человеческая душа. Хвала — так такая хвала, что громы и молнии присоединяются к ней — в неведомом сильном порыве. Благодарность — так и кажется, что сердце изойдет благодарными слезами под нею, как весенний снежок под солнцем. Молитва — так до тоски, до смерти... до чуда...

    Как вы поете в то время! И какою таинственною, какою сказочною кажется тогда ваша церковка!..

    В ваших песнях я полюбил Христа. Я стар, прожил жизнь, сказал людям свое слово, и — на склоне дней — полюбил Христа... И мне так хотелось бы — пред смертью — приобщиться Его... Можно?

    Старик, весь бледный от изнеможения, смотрел грустно и ласково. На лице была глубокая просьба.

    — Можно! — с кротким вдохновением ответил священник. — Можно! — повторил он настойчиво. — Он — Бог Любви!

    И тихо склонившись над умирающим, он приобщил его.

    На другой день старик умер. Маленькая церковка проплакала над ним долгими печальными перезвонами. Как видно, и она полюбила его, признала своим... 

    Категория: Архив | Добавил: Elena17 (04.07.2016)
    Просмотров: 68 | Теги: русская литература | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Наш опрос

    Нужно ли в России официально осудить преступления коммунистической власти и запретить её идеологию?
    Всего ответов: 362

    ГАЛЕРЕЯ

    ПРАВОСЛАВНО-ДЕРЖАВНЫЙ КАЛЕНДАРЬ

    БИБЛИОТЕКА

    ГЕРОИ НАШИХ ДНЕЙ

    Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru