Русская Стратегия

      Цитата недели: "Мы переживаем тяжкое, болезненное время, когда чувство любви к Отечеству подрывается множеством деморализующих влияний. Мучительно это время бесконечных бедствий, нас охвативших... Но можно сказать - что ничто не потеряно у людей, если они сберегут чувство любви к Отечеству. Всё можно исправить и воскресить, если у нас сохраняется любовь к Отечеству. Но всё погибло, если мы допустим ей рухнуть в сердце нашем." (Л.А. Тихомиров)

Категории раздела

История [770]
Русская Мысль [146]
Духовность и Культура [139]
Архив [413]
Курсы военного самообразования [17]

Поиск

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

ПРОГРАММА "РУССКИЕ БЕСЕДЫ" НА "РУССКОЙ СТРАТЕГИИ"

ПРОГРАММА "ТОЧКА ЗРЕНИЯ"

ИСТОРИЯ СТРАНЫ МОЕЙ

СВОД. НОВОРОССИЙСКИЕ СТРОФЫ

Статистика


Онлайн всего: 4
Гостей: 4
Пользователей: 0

Друзья сайта

ПЕРВЫЙ ПОЛК РУССКОЙ АРМИИ
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • АРХИВ

    Главная » Статьи » История

    Ефросиния Керсновская. «Сколько стоит человек». Часть 19.
    http://img-fotki.yandex.ru/get/9516/14576209.11f/0_df05a_be2d20e7_orig.jpg
    Малолетки: полуфабрикат и сырье

    Звенят ключи, гремят засовы. Будь что будет! Про­щай, Барнаул! Несколько часов простояла я на дворе загородной первой тюрьмы. Ни деревца, ни кустика, зато надо мною-небо без решеток.

    И опять переплет решетки в окнах столыпинских вагонов, на сей раз в форме ромба. Мне вспомнилась картина Ярошенко «Всюду жизнь»: перед вагонным окном, забранным решеткой, голуби. За окном люди. Ребенок смотрит на голубей и радуется; у деда взгляд грустный. Из глубины вагона мать ребенка с любовью и печалью глядит на сына.

    Смотрю на своих попутчиц. Малолетние преступни­цы? Нет, пока еще дети. Голуби? Нет, пожалуй, неопе­рившиеся цыплята, которых слишком рано бросила наседка. Попутчицы мои - девочки в среднем лет тринадцати-четырнадцати. Старшая, лет пятнадцати на вид, производит впечатление уже действительно ис­порченной девчонки. Неудивительно, она уже побы­вала в детской исправительной колонии и ее уже на всю жизнь «исправили». Руки дрожат, глаза бегают. Развязна и болтлива. Может быть, рисуется?

    - Не везет мне в жизни! И вообще, разве это жизнь? Мелкие кражи, чтобы с голоду не околеть. Вот кабы мне за границу, хотя бы в Польщу. Какая там шикар­ная работа в поездах - золото, меха, бриллианты... Риск? Да! Зато в случае удачи в золоте купаться мож­но. Уж там бы я себя показала!

    Остальные девочки - их семеро - смотрят на свою старшую подругу с испугом и завистью. Если эта стар­шая уже полуфабрикат, то они еще сырье - просто перепуганные дети.

    Туго заплетенные и завязанные тряпочками косич­ки, юбчонки из крашенины (холст, крашенный чер­нильным порошком), блузки из грубого холста, мате­ринские кофты. В глазах - тоска и испуг, вот-вот брызнут слезы. Неразговорчивы: молчат, опустив го­лову. Они уже осуждены по закону «о колосках», по­пались на краже кто горсти, а кто и пригоршни зерна. Голод не тетка, а чужая тетка не мать. Все - сироты или почти сироты: отец на войне или уже убит; матери нет или угнали на работу. А дети есть хотят!

    Самая маленькая - Маня Петрова. Ей 11 лет. Стри­женная под нулевку, с большим ртом и серыми глазами навыкате, она ужасно похожа на лягушонка. Отец убит. Мать давно умерла. Жила с братом, который работал в кузнице. Его забрали в армию. Всем тяжело, кому нужна сирота? Она нарвала лука. Не самого лука, а пера. Над нею «смилостивились»: за расхище­ние дали не десять лет, а один год.

    ...Наконец добрались до Новосибирска.

    Самый большой город Сибири. Хоть вокзал евро­пейский, но ведут нас по совсем не европейским ули­цам, немощеным. Улицы без тротуаров или вместо тротуаров - доски. Пыль. В низинах лужи. На одном перекрестке долго стояли: мимо везли инвалидов. Было что-то вроде парадной встречи. Запомнился один: ни рук, ни ног. Человеческий обрубок. Война... Какой ужас!

    Это тюрьма? Да. Пересылочная. Нечто среднее между столпотворением вавилонским и стамбульским базаром. Огромная камера, вдоль стен которой трехъярусные нары - сплошной настил из неструган­ных, плохо подогнанных, до блеска отполированных грубых плах. И всюду, даже на полу под нарами, женщины или, во всяком случае, существа, которым природой предназначено быть женщинами, иметь право на мужа, на ребенка, на семью... на счастье.

    Теперь никакого права ни на что у них не осталось. Даже на место на нарах (в любую минуту их могли с него согнать: куда? зачем? надолго? - этого им было знать не дано), даже на тюремную пайку (за провинность или без нее их могли посадить в шизо, то есть штрафной изолятор, и там заморить голодом).

    «В тюрьму попадают те, кто совершил преступле­ние. Тюрьма - наказание. Тюрьма - искупление». Таково общее мнение. Так думала и я, до того как по­знакомилась со своими товарищами по несчастью в Барнауле.

    Здесь, в новосибирской пересылочной, я увидела и других заключенных - бытовиков. Но в этих нюансах я не сразу разобралась. Пока что понимала лишь одно:

    это люди, лишенные человеческих прав. У них остает­ся одно право - на парашу!

    Формируются и отправляются этапы, другие прихо­дят на их место. Не так-то легко разобраться в этом калейдоскопе.

    Прежде всего, я присмотрелась к малолеткам. Здесь, на пересылке, - это нечто совсем иное! Они лишь не­многим старше тех девочек-колхозниц, которые и те­перь еще, на нарах, рядом со мной, испуганно жались к стенке. У этих грусти и испуга и в помине нет!

    Их наряды (если нарядами можно назвать ту мишу­ру, назначение которой доказать, что они одеваются не для того, чтобы работать, а «зарабатывать» - от­нюдь не руками), их завивки перманент, обесцвечен­ные перекисью, их крашеные губы, подведенные гла­за и выщипанные брови не гармонировали с еще детскими чертами лица и детской фигурой, зато впол­не гармонировали с неизменной папиросой, хрипловатым голосом и манерами, свойственными проститут­кам низшего пошиба.

    Что же касается их разговоров...

    Мне казалось, что я выросла отнюдь не под стеклян­ным колпаком. В свое время, преодолевая отвраще­ние, я знакомилась с порнографической литературой, которая, надо признаться, была очень распространена в городах Румынии и Бессарабии, не считая романов, печатавшихся «подвалом» в таких грязных газетах, как «Бессарабская почта». Но когда я слушала разговоры этих «детей», у меня к горлу подкатывало, как при тош­ноте.

    Разумеется, я знала о существовании однополой любви, бывшей одной из излюбленных тем романов двадцатых годов, но знала, как о кольце Сатурна: оно так далеко, что это нереально. Даже теперь, лежа на верхних нарах и наблюдая за поведением и жестами этих малолеток, я не понимала пантомимы отдельных парочек. Зато слышала их разговоры. Если их сквер­нословие вызывало у меня отвращение, то цинизм этих детей привел меня в ужас! Откуда, Боже мой, бе­рутся эти развращенные, испорченные до мозга кос­тей дети? Пока я безуспешно ломала свою голову над этим вопросом, ответ пришел сам собой.

    Вначале одна из девочек новичков-малолеток, затем другая, третья, отделившись от стенки, робко подполз­ли к краю нар. Их широко раскрытые глаза и рты ука­зывали на любопытство, а то, как они закрывали ладошкой рот, сжимали руками щеки и охали, указывало на испуг, смешанный с восторгом и завистью.

    Они были заворожены и буквально застыли, впива­ясь глазами в бесшабашное веселье этих бесстыжих тварей. Насторожив уши, они вслушивались, как те из девчонок, которых брали на кухню в качестве подсоб­ных рабочих, не жалея красок на описание, рассказы­вали, когда, где и, главным образом, как они устраива­лись с тем или иным из поваров и что им после сеанса дали пожрать.

    «Воспитание» малолетних правонарушительниц уже началось. А Христос говорил: «Истинно говорю вам: лучше с жерновом на шее упасть вам в омут, чем соблазнить единого из малых сих!» Он не рассчитал, что слишком много потребовалось бы жерновов...

    О населении этой пересылочной тюрьмы я так и не смогла составить какое-то определенное мнение: со­став ее непрерывно менялся. В закоулке у двери обо­сновались маленькие колхозницы и я.

    Вот вливается новая группа малолеток. Та же экс­травагантная, дешевая мишура, те же обесцвеченные перекисью кудри, та же циничная похабщина:

    - Ты из Искитима? Мариинска? Встречала там Витьку Воропая? С Урала? Там у меня был знатный ё... Мишка-Дышло, все мне завидовали. Попадешь на Дальний Восток, может, встретишь Яшку-Три Ноги, передай ему привет!

    Казалось, в свои 15 лет они уже знали «все и вся»:

    Час разлуки, час свиданья –

    Им ни радость, ни печаль;

    Им в грядущем нет желанья,

    Им прошедшего не жаль*.

    Не знаю, это ли подразумевал Лермонтов, но сам Демон, отец Зла, о лучшем материале и мечтать не мог!

    Олень и волчья стая

    Недолго я задержалась на пересылке, хотя могла бы там остаться до трубы Архангела. На этот раз я нару­шила воровской закон.

    Моих малолеток угнали неизвестно куда. Самую младшую, одиннадцатилетнюю Маню Петрову, дежур-нячка в первый же день вырвала из этого шалмана и устроила у мамок - нянчить детей, рожденных в не­воле. На освободившееся после них место на верхних нарах поместили этап, прибывший из Караганды.

    Эти 24 женщины находились в состоянии крайнего истощения: вместо трех дней они были в пути 15 суток! Сначала их продержали в Акмолинске, затем повезли в сторону Петропавловска, но с полпути вернули и по­гнали почти до самого Магнитогорска... Снова вернули в Акмолинск, а оттуда в Барнаул. Видно было, что они уже почти «готовы», и их высадили в Новосибирске. Дотащились они в два часа ночи и имели все шансы не дотянуть до утра. Особенно плохи были мужчины из этого этапа. Женщины в заключении выносливей к го­лоду, и при прочих равных условиях на одну умершую женщину приходится четверо умерших мужчин.

    Решено было весь этап ночью же накормить. Они сложили свои торбы, «сидора» по-лагерному, на нары, рядом со мной, и поплелись за дежурнячкой.

    Я уже было опять засыпала, когда шорох заставил меня встрепенуться: рядом со мной на нарах копоши­лись какие-то тени. «Неужели их уже успели накор­мить?» - сквозь сон удивилась я, думая, что это уже вернулись новенькие из Караганды. Но странно! Поче­му же они высыпают содержимое торб и ворошат его руками? Блеснул нож. Резкий звук разрываемой ткани. Сон как рукой сняло - это же малолетки шарят в ни­щенских пожитках! Хлеба, сухарей там нет. Так что им нужно?

    - Вот блузочка фартовая, - слышу я перешептыва­ние. -Табак-самосад...

    - Это что такое? А ну брысь отсюда, соплячки! Малолетки почти не обратили на меня внимания. Та, у которой был нож, распорола еще один сидор, не утруждая себя развязыванием тесемок. В следу­ющее мгновение она полетела вверх тормашками на головы тех, кто сгрудился внизу. Вторая, третья и четвертая последовали за ней.

    Шелест пронесся по камере. Три сотни растрепан­ных голов повернулись в мою сторону.

    - Я ничего не видела! - проскандировала одна из них.

    Им дали команду ничего не видеть. Значит, дано разрешение на расправу со мной.

    - Я ничего не ви-де-ла! - откликнулось из разных углов.

    Малолетки - целая свора - молча полукругом при­ближались ко мне. Их несколько десятков. Свидете­лей нет: все «спят».

    Что и говорить, положение не блестящее... Я как олень, окруженный стаей волков. Только у оленя есть рога, и он может умереть сражаясь, а не головой в па­раше. Через полчаса или час приведут карагандинских новичков. Вряд ли смогу я до тех пор отбиваться... А если смогу? Все равно дежурнячка (даже двое, трое) побоится зайти: они храбры лишь по ту сторону дверей. Значит, рассчитывать надо лишь на себя.

    Что ж, a la guerre comme a la guerre!*

    Сколько времени прошло? Мне об этом судить трудно. Как будто они не приближаются, их стало вроде бы меньше... Я стояла в углу на верхних нарах, чуть пригнувшись, крепко упираясь ногами и спружи­нив все мускулы, готовая первой нанести удар.

    Кто кого? Кажется, все же не одни хищные звери иногда пасуют перед спокойной силой или перед тем, что лишь кажется силой. А если это не сила, то что? Блеф или мужество?

    Но вот загремели засовы. Дежурная впустила «на­кормленных» новеньких, и они заняли свои места на нарах, нисколько не удивившись тому, что некоторые их сидора оказались раскуроченными. Удивлялись только, что я осмелилась вмешаться:

    - Ведь это их право! Малолетки всегда обирают вновь поступивших!

    Утром ко мне подошла староста камеры - «заслу­женная» рецидивистка.

    У нас с ней произошел приблизительно следующий диспут «о законах»:

    - Учти: малолетки имеют право курочить фраерские сидора и никто не смеет им мешать. Понятно?

    - Учти: никто не имеет права обижать тех, кто и без того обездолен. И я этого не допущу. Понятно?

    - Да ты сама фраерша! Смотри, как бы тебе не при­шлось заглянуть на дно параши. Понятно?

    Я прошла уже нелегкий путь и чувствовала, что са­мое тяжелое - впереди. На что опереться, когда силы изменяют? Что сможет поддержать меня, указать пря­мой путь, подсказать правильное решение? Безуслов­но, не страх. Уж это я твердо знала: кого страх однаж­ды победил, тот будет его рабом всю жизнь.

    «Agit qui voudra, advienne que pourra!» - говорила Жанна д'Арк, что в вольном переводе значит: «Выпол­няй свой долг, и будь что будет!»

    Разумеется, на эту тему я часто рассуждала сама с собой, а поэтому за ответом в карман не полезла:

    - Не испугалась щенят - не испугаюсь и взрослых шакалов! Понятно?

    Параша... Обычно это ведро. Вернее - смрадная бадья. Но здесь, когда в одной камере человек 300, а то и больше, это бочка ведер в 20-25, куда выливают быстро наполняющееся ведро. Но это еще не все. Па­раша - это символ тюремной солидарности и угроза нарушителю тюремного закона. Незадолго до моего прибытия на эту пересылку, там произошла очередная расправа. Какая-то женщина наябедничала - выдала, где блатные прячут нож. Утром ее нашли мертвой: ее утопили в параше. Виновных не нашли - все 300 чело­век ничего не видели. Иначе, в какую бы отдаленную тюрьму их не отправили, они бы не ушли от тюремного закона. А этот закон пощады не знает. И снова мне при­шлось удивляться: ни у кого в отношении меня не было заметно враждебности. Даже у малолеток.
     

    Азербайджанские «преступники» и европейская тупость

    Вот опять она, матушка Обь! Нет, не лежит к ней мое сердце. Широкая, полноводная, серая, по-осеннему холодная, течет она на север - туда, где лишь страда­ния, голод и холод, где и природа и люди неприветливы, враждебны.

    Я под конвоем доставлена на пароход «Вороши­лов» - старую калошу с бортовыми колесами - пли­цами. Бесспорно, Ворошилов очень немолод, но эта калоша... Наверное, ровесница не Ворошилова, а Марка Твена, который плавал на подобной калоше по Миссисипи.

    Меня вводят в общую каюту третьего класса и за­пирают. Нет, жизнерадостному Марку Твену здесь определенно делать нечего. Скорее, приходит на ум Бичер-Стоу, и кажется, что сейчас услышу зауныв­ную песню негров «Down the river» - «Вниз по реке» -о том, что для тех, кого отправили вниз по Миссисипи, нет надежды.

    Для моих попутчиков также нет надежды, и это мне очень скоро становится ясным. Тут женщины и дети. Три совершенно древних старухи, восемь женщин в расцвете сил и около тридцати детей, если эти лежа­щие рядками обтянутые желтой кожей скелеты мож­но считать детьми!

    Ошеломленная и удрученная этой непонятной кар­тиной, я попыталась разобраться в том, что здесь про­исходит. Женщины окружили меня и о чем-то расспра­шивали, но я не могла понять ни слова ни полслова!

    Они о чем-то посовещались, и наконец одна из них, помоложе, выступила вперед и дала мне понять, что хочет спросить меня о чем-то.

    - Меня зовут по-русски Соня, - сказала она и объяс­нила, что они все азербайджанцы.

    Трудно было понять, о чем она меня расспрашивает: остальные семь женщин, перебивая друг друга, что-то ей подсказывали. Все три старухи тоже встали с пола и, дрожа и лязгая зубами, вступили в этот очень не­стройный хор. Очевидно, их вопрос был мне передан первым - сказалось уважение к старым людям, прису­щее всем восточным народам. Махнув рукой в сторону иллюминатора, Соня спросила:

    - Этот река Каспий? Мы по река в Каспий? Каспий -тепло. Мы - очень холодно.

    И все глаза с надеждой так и впились в меня...

    В Каспий... Несчастные, трижды несчастные вы люди! Эта река - путь к смерти... Течет она в Ледовитый океан, и много несчастных ссыльных могли сказать: «Оставьте всякую надежду - те из вас, кого несут на север безжалостные воды Оби».

    Было всего-навсего начало осени, а они жестоко зябли, хотя на них было надето все, что они сумели с собой взять. Старухи еще кутались в твердые, как жесть, ковры.

    Но у меня не хватило духа сказать им горькую прав­ду, и я ответила уклончиво:

    - Нет, не в Каспий! Россия большая. Там много мо­рей.

    - Балшая, ох, балшая! - вздохнула Соня. Выслушав мой ответ, все сникли: угасла и эта на­дежда. Но вскоре они опять затараторили: на сей раз речь шла о детях. Рассказ Сони меня буквально ошеломил... Это значит, что мое «высшее образова­ние» подвигалось весьма туго, несмотря на богатый и весьма наглядный материал, на котором я могла бы просвещаться ежедневно. Моя европейская тупость не могла приспособиться к самым азбучным для со­ветской психики истинам. Их мужья, сыновья этих трех старух, были солдатами воинской части, сра­жавшейся в Крыму. Эта воинская часть сдалась в плен, как, впрочем,сам Севастополь,да и весь Крым. Теперь мы все знаем, что Севастополь - го­род-герой и его защитники тоже герои, но тогда по­чему-то считали всех подряд изменниками Родины, даже если они попали в плен тяжелоранеными и един­ственная их вина заключалась в том, что немцы их не убили, а вылечили. Мужей признали изменниками, но почему наказать за это решили их семьи?

    В древности царь Митридат велел высечь море за то, что оно потопило его корабли. Мера логичная, хоть абсолютно не действенная. Теперешний деспот велел высечь... семьи, находившиеся «за горами и мо­рями», за тысячу верст от тех, кто перед ним провинил­ся. Если вообще тут была чья-либо вина, кроме его собственной. Логичности в этом поступке нет ника­кой, но эффект - огромный!

    Давно известно, что за родину можно умереть, если она стоит того, чтобы в ней жить, если чувству­ешь, что это твоя мать - добрая, терпеливая, любящая и всепрощающая.

    Мужчин этой группы азербайджанцев, то есть ста­риков - мужей этих трех старух - и всех взрослых детей шестнадцати лет и старше, от них уже в пути забрали. Соня и другие матери надеялись, что их вер­нули домой, чтобы работать в колхозе, но это мне даже тогда показалось маловероятным. Затем отобра­ли и детей от двенадцати до шестнадцати лет. Куда, они не знали. Я, вспоминая «воспитание» малолеток, предпочла обойти этот вопрос молчанием. А их самих вот уж больше месяца («один луна и немножко», по словам Сони) возили по Средней Азии и теперь при­везли сюда. За это время уже умерло восемь детей...

    - Мы привык кушать лаваш, чурек... Арбуз - вот такой! Виноград! А нам давать хлеб, селедка... Мы, Азербайджан, рыба - нет! Селедка - тьфу! Хлеб ломай: серединка - п-ф-ф-ф - зеленый пыль! Дети болеть. Я говорил начальник: селедка-дети-умирай! Он смеятся! Дети умирать - смеялся? Зачем смеялся?!

    Она всплескивает руками, все остальные ломают руки и смотрят в сторону детей. Я смотрю в ту же сторону. Пантомима не требует толкования: на ниж­них полках рядками лежат маленькие старички с вва­лившимися глазами, заострившимися носиками и за­пекшимися губами.

    Лишь один мальчонка лет одиннадцати или двенад­цати составляет исключение: он карабкается по верх­ним нарам, и из-под мохнатой папахи блестят черные глазенки. Представляю себе, как гордились эти матери, когда все их ребятишки были такими же шустрыми пострелятами! Смотрю на ряды умирающих детей, на лужи коричневатой жижи, плещущейся на полу. Ди­зентерия. Дети умрут, не доехав до низовьев Оби, остальные умрут там.

    «За родину можно умереть, если она стоит того, что­бы в ней жить...»

    А за что должны умереть те азербайджанцы, кото­рых послали защищать Крым? За то, что Сталин перед самой войной обезглавил армию? За то, что Гитлеру посылали поезда за поездами продовольствие и воен­ное сырье, когда война уже была на пороге?

    Где же измена? Кто изменник?

    Шлепают по воде плицы, медленно уплывают назад плоские, унылые берега. Плывет «down the river» наша старая калоша. И сколько же горя везет она с собой! Умерли еще двое ребятишек. Там, где Томь впадает в Обь, на правом берегу, мы их похоронили. «Мы» -потому что я вызвалась рыть могилу.

    Странные это были похороны... Я впервые видела, как хоронят без гроба, не на кладбище и даже не на берегу, а у самой кромки воды. Подняться выше кон­воир не разрешил.

    В мокром иле вырыла я неглубокую яму, в которую сразу же стала набираться вода. Матери стояли, при­жимая к груди свертки с застывшими скелетиками детей, и застывшими от отчаяния глазами смотрели в эту яму.

    - Я нарву осоки! - сказала я, направляясь к зарос­лям этой жесткой травы.

    - Приставить ногу! - рявкнул конвоир, но я не об­ратила на него внимания.

    Нарвав охапку осоки, я ее принесла и половину ее бросила в яму. Обе матери опустились на колени, опу­стили и положили рядышком сперва девочку, затем мальчика. Одним платком прикрыли их лица, сверху -слой осоки, осторожно, как бы боясь их потревожить, и встали с колен. Комья мокрой глины быстро запол­нили могилу, а сверху я положила несколько камней. Затем гуськом мы вернулись к трапу.
     

    Ни вздоха, ни слезы...

    Я знаю, что у восточных народов похороны сопро­вождаются воплями, рыданиями, причитаниями... По­этому особенно жутко было это молчание, насыщен­ное отчаянием. Эти еще молодые женщины произво­дили впечатление старух. Но они - не плакали. Они -молчали. Может, горе уже сомкнулось над их головой и они смирились перед неизбежностью? Или поняли, что мертвым надо завидовать? Я понимала, что их по­ложение безнадежно и им ничем нельзя помочь, но в душе чувствовала то, что Ален Бомбар* так правильно сформулировал в своей книге «За бортом по своей воле»: «Люди, потерпевшие кораблекрушение, погибают не столько от самих лишений, сколько от ужаса перед этими лишениями».

    Инстинкт мне подсказывал: надо бороться. Но, ког­да меня выпускали на палубу, чтобы принести воду, вынести нечистоты и сделать уборку, в голове неволь­но бродила назойливая мысль: «Прыгни через борт! Это легче того, что тебе предстоит!»

    Но я гнала этот соблазн прочь. Добиться какой-ни­будь помощи для больных детей - об этом и речи быть не могло. Питание больным? Куда там!

    - Они получили сухой паек - хлеб и селедку - на все время, что будут в пути! - отрезал конвоир.

    Я растолковала Соне, что хлеб - большие круглые караваи - превращаются в «зеленую пыль», поэтому плесень надо из середины выбросить, а остальное разломать, раскрошить и высушить; селедку из мешка выложить в большой луженый медный котел - камба-ну, по-гречески, - брать оттуда столько, сколько надо на один-полтора дня, и вымачивать ее в пяти-шести водах. Добилась я и того, чтобы им давали кипяток, а не прямо воду из-за борта.

    Если бы сделать это месяц тому назад! Впрочем, зачем лицемерить? Сибирь была для них смертельна и куда более мучительна, чем знаменитые газокамеры.

    До сих пор, несмотря на ежедневные «лекции», я де­лала слишком ничтожные успехи и все еще надеялась на справедливость, поскольку я не совершала пре­ступления. Должно быть, вид этих азербайджанских детей наконец протер мне очки!

    Когда однажды ночью меня вызвали и повели по неосвещенным улицам какого-то местечка, я знала, что добра ждать не приходится. Мало ли, что я неви­новна! Ведь все или почти все те, с кем мне приходи­лось до сих пор встречаться в тюрьме (из политичес­ких, разумеется), были невиновны и все же обрече­ны. Но дети? У нас в Европе они были бы «детьми», но здесь... Могли же Валя Захарова восьми лет и Во­лодя Турыгин, чуть постарше, работать кольцевика­ми в Суйге, то есть носить почту, проходя туда и об­ратно 50 километров в день - зимой, в пургу?

    Дети в 12-13 лет работали на лесоповале. А Миша Скворцов, женившийся в 14 лет? Впрочем, эти-то не умерли... Пятеро детей той литовской женщины уми­рали где-то по ту сторону тюремной стены, я их не видела. А эти ни в чем не повинные дети умирали здесь, на моих глазах...

     
    Категория: История | Добавил: Elena17 (07.10.2016)
    Просмотров: 71 | Теги: преступления большевизма, россия без большевизма, мемуары | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Наш опрос

    Нужно ли в России официально осудить преступления коммунистической власти и запретить её идеологию?
    Всего ответов: 37

    ГАЛЕРЕЯ

    ПРАВОСЛАВНО-ДЕРЖАВНЫЙ КАЛЕНДАРЬ

    БИБЛИОТЕКА

    ГЕРОИ НАШИХ ДНЕЙ

    Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru