Русская Стратегия

Приглашаем на встречу с доктором философских наук, профессором Виталием Юрьевичем ДАРЕНСКИМ!

Elena17 — Fri, 23 Oct 2026 14:55:30 GMT

К 130-летию со дня рождения. Русский Хронограф. «Давайте будем мудрыми!» или Осанна сказочника-первопоходника. Евгений Шварц

Elena17 — Tue, 20 Oct 2026 16:59:14 GMT

Меня Господь благословил идти,

Брести велел, не думая о цели,

Он петь меня благословил в пути,

Чтоб спутники мои повеселели.

Иду, бреду, но не гляжу вокруг,

Чтоб не нарушить Божье повеленье,

Чтоб не завыть по-волчьи вместо пенья,

Чтоб сердца стук не замер в страхе вдруг.

1941 год… Гитлеровцы подходили к Ленинграду. Перед комиссией, записывавшей добровольцев в ополчение стоял немолодой, сухопарый мужчина, прячущий руки в карманах. Он был весьма крепок силами. Не ведал простуд, не носил тёплой одежды, купался до самых заморозков. Комиссия постановила: принять! Новобранцу осталось лишь расписаться… И тут-то открылось, почему столь тщательно прятал он в карманы руки. Они дрожали у него столь сильно, что для того, что расписаться, ему пришлось держать одну руку другой, и всё равно вышли каракули. «С таким тремором стрелять не сможете!» - вынесла вердикт комиссия и отправила добровольца домой.

Тем добровольцем был русский писатель Евгений Львович Шварц. Слово «русский» здесь не случайно, ибо сам Шварц, крещёный в православную веру и всю жизнь исповедовавший её, евреем себя никогда не считал. «Так как я себя евреем не считаю… я не придаю сказанному ни малейшего значения. Просто пропускаю мимо ушей… При довольно развитом, нет — свыше меры развитом воображении я нисколько не удивлялся тому, что двоюродный брат мой еврей, а я русский. Видимо, основным я считал религию. Я православный, следовательно, русский. Вот и всё», - вспоминал он.

Его отец, Лев Борисович, принявший православие, был талантливым хирургом и скрипачом-любителем. Мать, Мария Федоровна Шелкова, играла в рязанском любительском театре и даже удостаивалась похвал в прессе… «Отец — человек сильный и простой… Играл на скрипке. Пел. Рослый, стройный, красивый человек, он нравился женщинам и любил бывать на людях. Мать — много талантливее, по-русски сложная и замкнутая», - вспоминал о родителях Евгений Львович. Семья жила в Екатеринодаре, была дружной и гостеприимной. Мальчик рос крепким, но огорчал родителей низкой успеваемостью в учёбе. Отец с матерью единодушно считали, что толку из сына не выйдет. А он мечтал писать, хотя разговорным жанром владел в ту пору лучше письменного, любил книги, хотя не принимал, когда авторы «убивали» героев. Это его мысль повторит потом Эмилия «Обыкновенного чуда»: «Стыдно убивать героев для того, чтобы растрогать холодных и расшевелить равнодушных. Терпеть я этого не могу». Неслучайно в классических сказках с «плохим» концом, сценарии по которым писал он для киноэкранизаций, финал всегда «исправлен». В детстве мать всегда грозила ему, если он, к примеру, не хотел доедать кашу: «Ешь, а то всех убьют!» И Женя ел. Он слишком сочувствовал героям, чтобы подвергать их риску.

Первое осознанное посещение отроком Божия храма произошло летом 1899-го в Екатеринодаре. «Я стою, судя по всему, в алтаре, - вспоминал Шварц спустя более полувека. - Священники в белых ризах служат, поют, взмахивая кадилом… На блюде лежит нечто полукруглой формы… Эту странную службу я запомнил отчетливо на всю жизнь. И часто в нее играл, поворачиваясь величественно и взмахивая кадилом». А года через два, уже в Рязани, бабушка по материнской линии, узнав, что родители еще ни разу не причащали Женю, отвела его в храм. «Когда я принял Причастие, то почувствовал то, чего никогда не переживал до сих пор. Я сказал бабушке, что Причастие прошло по всем моим жилочкам, до самых ног. Она ответила, что так и полагается. Много спустя я узнал, что дома она плакала. Она увидела, что я дрожал в церкви, — значит, Святой Дух сошел на меня».

По окончании гимназии родители отправили сына в Москву учиться на юриста. Но учёба не увлекла юношу. Тут началась война, и он первый раз вступил в армию добровольцем. Сперва служил в Царицыне в запасном батальоне, затем, как студент, был отправлен на учебу в Москву и получил чин прапорщика, но повоевать насерьёз с врагом внешним не успел. Война «империалистическая» переформатировалась в войну гражданскую. И прапорщик Шварц вновь стал добровольцем – вступил в отряд полковника Покровского и вместе с ним выступил в поход, доблестно дрался с большевиками, а по соединении отряда с наступающей на кубанскую столицу армией Корнилова стал участником Ледяного похода, Первопоходником.

В память о службе в Белой армии у него остался знак участника Ледяного похода, с которым в советской стране пришлось расстаться, и страшный тремор рук – последствии тяжёлой контузии в одном из боёв. Из-за неё он принужден был выйти в отставку и обратиться к занятиям сугубо мирным – сперва театру, затем литературе…

Со своим театром Шварц в качестве актёра в 1921 году приехал в Петроград, где протекцию коллективу обещал блистательный Гумилёв, чья пьеса была в его репертуар. Однако, Николая Степановича уже расстреляли… Пришлось работать грузчиком в порту.

В бывшей столице Евгений Львович остался на всю жизнь. В ту пору он уже был женат на актрисе Гаянэ Халайджиевой. Она была его второй любовью. К первой юный Женя смущался даже подойти, лишь старался встретить её на улице и писал стихи, которых никому не показывал. Делая же предложение Гаянэ, боевой офицер лихо объявил, что готов для неё на всё. Девушка в шутку предложила жениху прыгнуть в Дон. Не успела она опомниться, как уже последовал прыжок – в ледяную ноябрьскую воду, не снимая сапог, шапки, верхней одежды.

Петроград, однако, разлучил их. Евгений Львович встретил здесь свою вторую и последнюю жену – Екатерину Ивановну. Вместе они несли блокадные дежурства: она заведовал санузлом, а он сбрасывал с крыши зажигалки. «Если погибать, то вместе», - говорила Екатерина Ивановна. Но они не погибли. Отказавшись от эвакуации в октябре, в декабре они всё же покинули блокадный город, в котором остались и пропали все рукописи писателя.

То, что Шварц не погиб в войну, куда менее удивительно, чем то, что он уцелел в советской действительности. «Пронеслись зловещие слухи о том, что замерший в суровости своей комендант собрал домработниц и объяснил им, какую опасность для государства представляют их наниматели. Тем, кто успешно разоблачит врагов, обещал Котов постоянную прописку и комнату в освободившейся квартире. Было это или не было, но все домработницы передавали друг другу историю о счастливицах, уже получивших за свои заслуги жилплощадь. И каждый день узнавали мы об исчезновении то кого-нибудь из городского начальства, то кого-нибудь из соседей или знакомых…», - писал он в мемуарах.

Спать семья не ложилась до середины ночи – казалось, постыдным встретить «их» в одних подштанниках, суетно при «них» одеваться.

Но «они» почему-то не пришли. А ведь Евгений Львович был Первопоходником, явным врагом. Более того, имея такой «дефект» в биографии умудрялся жить по закону Божию, а не волчьему. «Я пишу всё кроме доносов», - говорил он о себе. Он, действительно, их не писал. Зато писал прошения за арестованных коллег – например, за Заболоцкого. И принимал в своём доме опальных, и уважал владыку Луку, чей сын бывал его частым гостем, и тайком слушал с женой по радио проповеди Иоанна Сан-Францисского и Шанхайского, которые транслировал «Голос Америки», и посещал храм – Никольский морской собор, клирик которого о. Иоанн Чакой также был завсегдатаем его дома.

В 1926 году Шварц редактировал «Республику Шкид», написанную 19-летним беспризорником Леонидом Пантелеевым, и неожиданно спросил последнего:

— Ты в Бога веришь?

— Да. Верю.

— Я — тоже.

На том и сошлись два сохранивших веру писателя на всю оставшуюся жизнь…

А о чём писал сам великий сказочник в своих книгах? И в «Убить Дракона», и в «Каине 18-м», и в «ремейках» «Голого короля» и «Тени»… Удивительно, что «Каина» выпустили на экраны. Видимо, цензура была уверена, что это про всяких фашистов, «на свой счёт не приняли-с». А зря. Счёт там был обоюдный. «Голого короля», впрочем, запретили. А экранизация пророческого «Дракона» вышла лишь в перестроечные времена. Сколькими афоризмами обогатило нас это произведение! На афоризмы Евгений Львович вообще был редкий мастер.

«Всех учили, но почему ты оказался первым учеником?»

«Раньше я размышлял, а теперь соображаю».

«Я начал завидовать рабам. Они все знают заранее. У них твердые убеждения. Наверное, потому что у них нет выбора».

Из многих писателей Шварц очень любил Чехова. Антон Павлович призывал выдавливать из себя раба… Шварц зрит глубже. Его Ланцелот по сути призывает выдавливать из себя Дракона: «Ну поймите же, он здесь, и я сейчас заставлю каждого это понять и убить дракона в себе!»; «Работа предстоит мелкая. Хуже вышивания. В каждом из них придется убить дракона… Я люблю всех вас, друзья мои. Иначе чего бы ради я стал возиться с вами».

Глубинного смысла «Тени» и вовсе мало кто понял. А ведь это – глубоко христианская вещь. Вещь, эзоповым языком говорящая нам о Христе. Если у Андерсена герой – просто Ученый, то Шварц дал ему говорящее имя – Христиан-Теодор (следующий Христу и Богом данный). И этот герой – воплощённая чистота – приходит в царство лжи и злобы. Подобно тому как сам Спаситель пришёл некогда на землю… Подобно Спасителю он был казнен.

- Тебе страшно? – слышит он вопрос.

- Да. Но я не прошу пощады.

И Спасителю было страшно в Гефсимании, но он не просил милости палачей.

Когда Христиана-Теодора воскрешают, он объясняет: «Чтобы победить, надо идти и на смерть».

- Слышите вы все: он поступал как безумец, шел прямо, не сворачивая, он был казнен — и вот он жив, жив, как никто из вас! – кричит, слыша это, доктор.

Это ли не Осанна сказочника? Это ли не «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ»?

«Бог поставил меня свидетелем многих бед. Видел я, как люди переставали быть людьми от страха… Видел, как ложь убила правду везде, даже в глубине человеческих душ», - писал о себе Шварц. Бог дал ему дар раскрывать глубины зла и лжи и побеждать их в своих книгах любовью и правдой. «Человек, ужаснувшийся злу и начавший с ним драться, как безумец, всегда прав», - утверждал писатель. И он всю жизнь дрался со злом. Он, преисполнявшийся ужасом, если нужно было общаться с чиновниками, управдомами, даже билетёршами, страшно смущавшийся дрожи своих рук… Человек по виду кроткий и застенчивый. Но у кротости этой был стальной стержень.

Ушёл из жизни Евгений Львович, как и подобает христианину, исповедавшись и приобщившись святых тайн. Напутствовал его известный священник о. Евгений Амбарцумов. В ту пору шла хрущевская богоборческая кампания. Когда вдова установила на могиле писателя белый мраморный крест, многие недоумевали: зачем и почему – крест? Екатерина Ивановна отвечала: «Потому что Женя был верующий!..»

«Давайте будем мудры», - так часто заканчивал свои письма Евгений Шварц. Давайте будем следовать завету великого сказочника.

Е. Федорова

Русская Стратегия

_____________________

ПОНРАВИЛСЯ МАТЕРИАЛ?

ПОДДЕРЖИ РУССКУЮ СТРАТЕГИЮ!

Карта ВТБ: 4893 4704 9797 7733

Карта СБЕРа: 4279 3806 5064 3689 (Елена Владимировна С.)
Яндекс-деньги: 41001639043436

Медведи в русской житийной литературе

Elena17 — Tue, 20 Oct 2026 16:50:56 GMT

В жизнеописании священномученика митрополита Казанского Кирилла (Смирнова), одного из самых почитаемых и старейших иерархов Русской Церкви, местоблюстителя Патриаршего престола, есть чудесный и, быть может, апокрифический эпизод, повествующий, как во время очередного этапа жизнь святителю спас медведь.
На том этапе озлобленные чекисты вытолкнули пожилого архиерея из вагона идущего поезда. Так как дело было зимой, то владыка упал в глубокий снег, и это уберегло его от серьезных травм. Однако, опасность грозила теперь с другой стороны: места вокруг были безлюдными, впереди простирался лес. Помолясь Богу, митрополит Кирилл направился в глушь, увязая в сугробах, в надежде все-таки найти какую-то дорогу к человеческому жилью. Силы вскоре оставили святителя и он присел на пень отдохнуть. Смеркалось, и мороз продирал мученика до самых костей. Помощи ждать было неоткуда, и владыка, постепенно коченея, начал читать сам по себе отходную, смерившись с неизбежностью скорого конца.
Неожиданно совсем рядом затрещали сучья, и старец-митрополит увидел приближающегося к нему огромного медведя. Теперь конец показался еще более близким. Что ждать зимой от голодного медведя-шатуна? Вместо отходной владыка Кирилл принялся читать Иисусову молитву. Медведь же, подойдя к нему вплотную, неожиданно миролюбиво обнюхал нежданного в своем лесу гостя и растянулся у его ног. Так и уснул, согревая старца своим теплом. Владыка, видя дружелюбие зверя, лег рядом, прижавшись к его мохнатому брюху. Так и продремал до света, словно в живой медвежьей шубе. А на заре явственно различил пение петухов – совсем недалеко оказалась деревня.
Святитель, осторожно приподнялся, не желая будить своего спасителя. Но тот проснулся, поднялся, отряхнулся от снега и удалился в чащу, напоследок лизнув спасенному человеку руку. Митрополит же благополучно добрался до деревни, где прожил у верующих людей полгода.
История эта характерна для русских житий. «Мы ведь тут с медведями живем вместе, они как насельники наши. Мы с ними встречаемся по весне, когда выходим солнце встречать. Праздник солнца – это ритуал севера. В монастыре есть дата, когда солнце должно появиться над знаменитой горой Спасительной, где Трифон спасался от язычников. Мы выходим, садимся, и в этот день приходят сюда медведи, садятся рядом. Мы молимся, поем молитвы, ждем солнца. А медведи по-своему что-то бурлыкают. Солнце восходит. И так каждый год», - рассказывал художнику Коровину настоятель Трифоно-Печенгского монастыря архимандрит Ионафан. Будучи в обители, Коровин застал поразившую его сцену: на дворе монах отчитывал медведя. Косолапый пришел требовать хлеба, а инок его увещевал: «Ты сильно наглый, я сегодня уже давал хлеба тебе и твоим братьям, иди отсюда».
У братии Печенгской обители с бурыми «попрошайками» отношения особые, восходящие к 16 веку, когда ее основатель «воспитал» первого медведя. В тот день святой Трифон замесил тесто для просфор и вышел из кельи. В это время явился незваный лесной гость, опрокинул квашню и стал поглощать тесто. На крики перепуганной братии вернулся Трифон, выгнал грабителя и уже на дворе строго отчитал его: «Больше никогда ни ты, ни твои потомки никакого зла монастырю творить не можете. И чтоб ты запомнил это, получай удары поленом». Последовало три символических удара поленом, которые понурый зверь смиренно принял и с тем удалился. Так гласит легенда. Прошли века, и уже в 19 столетии разоренный еще в годы шведской войны монастырь стали восстанавливать. Однако, заселившие за это время монастырские земли колонисты ни в какую не желали переезжать с насиженного места, несмотря на предлагаемые им компенсации. И, вот, тогда в истории обители вновь появился медведь, который стал драть скот колонистов, обходя при этом стороной скот монастырский. Охотники неоднократно пытались убить зверя, но это им не удавалось. В итоге жители предпочли перебраться в новые дома, возвратив обители землю, на которой когда-то погибли от рук супостатов свыше ста ее насельников…
История Трифонова медведя, конечно, не может не напомнить сюжеты из более известных жизнеописаний преподобных Сергия Радонежского и Серафима Саровского. Встреча с медведем преподобного Сергия относится к начальному периоду его подвига. К подвизающемуся в глухом лесу святому пришел ослабевший от голода медведь, и тот, пожалев зверя, поделился с ним краюхой хлеба. С той поры бурый гость стал регулярно навещать странноприимного монаха и, в конце концов, стал совершенно ручным.
О ручном медведе батюшки Серафима свидетельствовала дивеевская послушница Матрона Плещеева. Однажды придя к святому в пустыньку за советом, она увидела его на поляне кормящим медведицу и очень испугалась. Услышав ее вскрик, преподобный взмахнул рукой, и медведица скрылась в лесу. Батюшка вывел дрожащую девушку на поляну, успокоил:
- Не ужасайся и не пугайся. Это не смерть твоя - она далеко. Это - радость.
И вновь подозвал «радость», которая, как верная собака, улеглась у его ног. Сперва о. Серафим сам кормил ее хлебом, а последний кусок предложил дать зверю послушнице. Та решилась не сразу, боясь, что медведица откусит ей руку. Но бурая радость взяла протянутый хлеб с величайшей осторожность.
- Помнишь ли ты, матушка, жизнь преподобного Герасима? Ему служил лев, а мне, убогому, медведь служит. Смотри, даже звери нас с тобой слушают, а ты, матушка, унываешь. Зачем унывать? – ободрил святой Матрону, укрепив ее тем в избрании монашеского пути.
Навещали преподобного и другие косолапые. Божий угодник держал маленькую пасеку в несколько ульев и щедро угощал лесных гостей медом.
Медведи появляются во многих житиях, в которых святые подвижники словом укрощают лесных хозяев. Этот расхожий сюжет мы можем увидеть на картинах Нестерова 1925 г. ("Пустынник и медведь") и 1930 г. («Монах в лесу»). Илья Глазунов так писал об этой работе: «...Тих и прозрачен весенний лес. Только слышно, как на высокой сосне постукивает дятел. По-нестеровски нежны белоствольные берёзки, отражённые в тёмной глади лесного озерца. Молодой монах зачарованно смотрит на последние лучи заката, гаснущие на вершинах уходящего заката. У ног его, как некогда у юного Сергия Радонежского, сидит медведь».

Русская святость никогда не враждовала с природой, напротив существовала в совершенной гармонии, соитии с нею. Это и есть – Божий мир. Мир, где человек не «царь природы», гегемон, покоряющий ее силой, враждующий с нею, истребляющий ее, но часть единого целого, одно из Божиих творений, самое совершенное и возлюбленное Создателем, но – одно из, но – окруженное другими и с ними единое. Таков мир, задуманный Творцом. Наши святые напоминают нам о нем.

Елена Семенова

«Кружок ботаников в концлагере» — так сегодня чувствуют себя российские фермеры

Elena17 — Tue, 20 Oct 2026 16:49:52 GMT

Пока Париж дымится... Немного эрэфийской дружбонародности

Elena17 — Tue, 20 Oct 2026 16:49:47 GMT

"На заводе уже развешивают плакаты о том, что мигранты – наши друзья. Вместо того чтобы решать кадровые проблемы, руководство приучает людей к мысли, что без мигрантов производству не обойтись".

В Калуге мигрантёныш (возможно с паспортом РФ) до смерти забил 46-летнего мужчину.

Инцидент произошел на тротуаре на улице Кирова 3 октября. Сейчас школьнику предъявлено обвинение, сообщили в понедельник в Управлении Следственного комитета по Калужской области.

- Используя малозначительный повод, подросток подверг потерпевшего избиению, причинив тяжкий вред здоровью, - заявили в СК. - Пострадавший был доставлен в больницу, где, несмотря на оказанную медицинскую помощь скончался.

Уголовная статья предполагает до 15 лет лишения свободы. Франция ближе чем кажется.
Славянская Община Москва

Массово нападают на подростков

В районе Китай-города, активизировалась очередная организованная группа приезжих, чьё поведение вызывает глубокое возмущение и тревогу у горожан.
По сообщениям СМИ, они целенаправленно нападают на несовершеннолетних, заливают девушек перцовыми баллончиками, оскорбляют прохожих, когда те делают им замечание

Свои противоправные действия они совершают демонстративно, не пытаясь скрыться от глаз общественности. Более того, фрагменты своих «подвигов» эти персонажи с гордостью выставляют в собственном канале.
Они полностью уверенны в своей мнимом превосходстве безнаказанности.

https://vk.ru/club235708916

Жуткие кадры обезглавленных бойцов

Elena17 — Tue, 20 Oct 2026 16:49:38 GMT

Не публикую, разумеется. Их радостно разгоняют сейчас украинские каналы. Четыре головы на кольях. Под ними, вдоль разбитой сельской дороги, в ряд лежат тела в нашей форме, на рукавах белые повязки. Не знаю, отрезали им головы живым или уже мёртвым. Для того, кто втыкал палки в землю, разницы, судя по всему, не было — ему важно было, чтобы увидели. Так или иначе, убили жестоко. Убили безоружных.

Шокирует? Конечно. Удивляет? Нет. Вспомните первый год СВО. Мала Рогань под Харьковом — пленным русским простреливают колени. Ролики, где связанным парням перерезают горло и добивают из автоматов. Макеевка, ноябрь: наши бойцы по одному выходят из дома с поднятыми руками и ложатся лицом в землю. Потом — тела, и рядом ни одного ствола. Хладнокровный расстрел людей без оружия. Палачей вычислили быстро: обычная кадровая 80-я бригада, никакой не нацбат. У некоторых в сети остались школьные выступления в КВН. На русском языке. Снимать они не стеснялись, знали — ничего им за это не будет.

Осенью того года я показывал эти кадры пленным украинцам. Один обхватил голову руками: «Это не по-человечески просто…» Другой выдавил одно слово: «Скоты».

А потом видео вдруг кончились. Будто кран перекрыли.

«Воины света» не подобрели. Просто на Банковой сообразили, что ролики пугают не русских, а западных спонсоров. Экс-советник Офиса президента Люся Арестович ещё в марте 2022-го просил не публиковать видео с пленными — «западные партнёры крайне негативно реагируют». Мы, мол, европейская армия. Запретили камеру. Нож оставили.

Чем кончается нож без камеры, показало Русское Поречное под Суджей. Старики со связанными руками в подвалах. Граната, брошенная вниз к шестерым пенсионерам. 22 убитых, из них восемь женщин перед смертью изнасиловали. Старший солдат 92-й штурмовой бригады Евгений Фабрисенко на допросе рассказал, как они заходили в дома: «Видели и стреляли». Получил пожизненное. Глава сельсовета потом скажет: из тех, кто остался в селе при оккупации, не выжил никто. Судмедэксперта, который едва сдерживает слёзы, я тогда увидел впервые за четверть века в журналистике.

И вот — колья. Никуда этот зверь не делся. Просто перестал позировать. А иногда забывается.

Я много раз спрашивал себя: как вчерашний кавээнщик из русскоязычного города становится мясником? Ответ неприятный. Его к этому готовили тридцать лет. Телевизором, учебником, факельными маршами, словечками «вата», «орки», «русня», «сепары». Сначала человека перестают называть человеком. Потом отрезать ему голову уже легко.

Поэтому никаких иллюзий насчёт «братского народа, который просто обиделся». Против нас воюет инфернальное зло, которое три десятилетия выращивали в пробирке, и подписать бумажку о мире его не уговоришь. Его можно только уничтожить."

@sashakots

В Ростове-на-Дону продолжается суд над русскими отцом и сыном, которые остановили беспредел приезжей ОПГ

Elena17 — Tue, 20 Oct 2026 16:49:36 GMT

В Ростове-на-Дону продолжается суд над русскими отцом и сыном, которые остановили беспредел приезжей ОПГ

В марте 2025 года Владислав Свиридов заступился за отца и имущество соседей, в то время пока трое пьяных инородцев с криками: "Русских резать будем" громили транспорт во дворе многоквартирного дома. Во время драки один из дебоширов Рафаэль Цатурян упал и получил травму головы. Как только Влад с отцом сбили с них спесь, они сразу побежали писать заявление в полицию. Свиридова обвинили в умышленном нанесение тяжкого вреда здоровью.

«Уважаемые жители Ростова на Дону! Прошу массовой поддержки вашего земляка Влада Свиридова!

В Нижнем Новгороде аналогичное судилище русского парня Николая Кукушкина, закончилось оправдательным приговором, хотя система давила на всех участников конфликта и даже на коллегию присяжных. Оправдательный приговор стал возможным только благодаря поддержке со стороны нижегородцев!!

Без вашего участия русского парня Влада Свиридова за самооборону могут посадить на 10 лет за решетку! Так называемые «пострадавшие» из числа армянской ОПГ в качестве компенсации за «физические увечья» пытаются отобрать у Свиридовых квартиру!

Не будьте равнодушными!
Завтра на месте Влада могут оказаться ваши мужья, братья и сыновья! Приходите в суд, поддержите эту семью.

Очередное судилище 2 ноября в 10.30 в Октябрьском суде, город Ростов-на-Дону, улица Ленина 81 а.»

️Максимальное распространение!

О московской панике октября 1941 года. Воспоминания советского писателя Аркадия Первенцева

Elena17 — Tue, 20 Oct 2026 16:49:24 GMT

"... Брошенный город грабился. Я видел, как грабили фабрику «Большевик», и дорога была усеяна печеньем, я слышал, как грабили мясокомбинат им. Микояна. Сотни тысяч распущенных рабочих, нередко оставленных без копейки денег сбежавшими директорами своими, сотни тысяч жён рабочих и их детей, оборванных и нищих, были тем взрывным элементом, который мог уничтожить Москву раньше, чем первый танк противника прорвался бы к заставе. Армия и гарнизон не могли справиться с напором стихийного негодования брошенного на произвол судьбы населения. Дикие инстинкты родились в том самом рабочем классе, который героически построил промышленность огромной Москвы. Рабочий класс вдруг понял, что труд рук его и кровь его детей никому не нужны, брошены, и он вознегодовал и, подожжённый умелым факелом врага, готов был вспыхнуть и зажечь Москву пламенем народного восстания... Да, Москва находилась на пути восстания!

И 16 октября ни один голос не призвал народ к порядку. Народ начал разнуздываться. Ещё немного, и всё было бы кончено...

Часов в 12 мы решили выезжать в Горький. Нас решил отвезти Николай Иванович, наш шофёр, позже оказавшийся жадным и неприятным человеком. Мы сели в автомашину, положили минимум вещей, так как пришлось тащить с собой масло и бензин, и выехали по направлению шоссе Энтузиастов… Мимо нас проносились серые дома, очереди у магазинов, серые лица рабочих предместья, в большинстве женщин, мы слышали нелестные отзывы о себе, на нас смотрели, как на беглецов, и в сердце нашем вряд ли оставались более тёплые чувства к самим себе. Стреляли отдалённо. Где-то над тучами бродил немецкий самолёт. Орудийной канонады, близости фронта не чувствовалось. Мы миновали Калужскую площадь и выехали на шоссе Энтузиастов. Позади нас, не обгоняя, шёл правительственный паккард с синими стёклами. Мы видели генерала, сидящего рядом с шофёром. Зад машины был забит чемоданами и узлами. Это был тоже один из отставших беглецов, не сумевший выбраться ночью... Вот и последние домики за мостом, круглые башни завода «Компрессор», мясокомбинат имени Микояна.

На обочине стояла большая колонна с вещами и чекистами. Они чего- то ждали, ходили возле машин, разминая ноги в блестящих сапогах. Колонна тоже была нацелена на Горький, но почему она остановилась, было неизвестно. Правда, тогда я не придал этому значения. Может быть, здесь, на выезде, формировалась эта колонна, и первый эшелон машин поджидал остальных.

— Прощай, Москва! — сказал я с грустью. На душе было тускло. Бегство из Москвы. Как это было ужасно и не походило на те героические подвиги во имя Родины, которые мы всегда воспитывали у себя и у других. Почему я бегу? Мне приказали. Мне сказали, что есть решение правительства, что лично Сталин приказал спасти интеллигенцию, и писателей в том числе. До меня бежали все... Я был последний из тех, кто покидал город. Мог ли я остаться в Москве? По-моему, мог. Почему же я кинулся на Горький? Дисциплина и стихийное чувство паники. Но я не был панически настроен. Если бы мне дали сию минуту автомат, я бы остался в Москве и оборонял её. Но 16 октября не было никаких разговоров об обороне. Город был брошен, все бежали. Никто ещё не знал, что получится история оставленного Вердена и группы французов смельчаков, доказавших возможность обороны этой крепости и, следовательно, спасения Парижа. Позже, может быть, будет другое толкование московской трагической эпопеи.

НО Я УТВЕРЖДАЮ, ЧТО МОСКВА БЫЛА ПАНИЧЕСКИ ОСТАВЛЕНА ВЫСШИМИ ПРЕДСТАВИТЕЛЯМИ ПАРТИИ ИЛИ ЖЕ КОМИТЕТ ОБОРОНЫ БЫЛ СЛЕП И, СИДЯ ЗА КРЕМЛЁВСКОЙ СТЕНОЙ, НИЧЕГО НЕ ВИДЕЛ, ЧТО ДЕЛАЕТСЯ В ГОРОДЕ...

Моё внимание привлекла большая толпа, запрудившая шоссе и обочины. Стояли какие-то машины, валялись чемоданы, узлы. Плакали дети и женщины. Раздавались какие-то крики. Толпа, похожая на раков в мешке в своих однообразных чёрных демисезонных пальто, копошилась, размахивала руками и, очевидно, орала.

— Это желающие выехать из Москвы, — сказал я шофёру, — они просятся на проходящие машины. Пожалуй, нам брать некуда, Николай Иванович?

— Машина перегружена, брать некуда, — сказал Николай Иванович.

И вдруг, когда мы попали в сферу толпы, несколько человек бросились на подножки, на крышу, застучали кулаками по стёклам. Так могли проситься только обезумевшие от страха люди. Положение было плохо. Но что делать? Я знал свойство толпы и цену чувства страха. Я приказал ехать. Но не тут-то было. Я слышал, как под ударами кулаков звёздчато треснуло стекло возле Верочки, как рассыпалось и вылетело стекло возле шофёра. Потом машину схватили десятки рук и сволокли на обочину, какой-то человек в пальто-деми поднял капот и начал рвать электропроводку. Десятки рук потянулись в машину и вытащили Верочку. Я, возмущённый, пытался выйти из машины, но десятки чёрных мозолистых кистей потянулись ко мне, чтобы вырвать из кабины. Возле меня мелькнули три красноармейца с пистолетами, автоматами. Я видел круглые диски ППШ, возле меня беспомощно поднятые в воздух. Красноармейцы пытались оттеснить толпу, но ничего не получалось. Толпа кричала, сгрудилась, шумела и приготовилась к расправе. Я знаю нашу русскую толпу. Эти люди, подогретые соответствующими лозунгами 1917 года, растащили имения, убили помещиков, разрушили транспорт, бросили фронт, убили офицеров, разгромили винные склады... Это повторялась ужасная толпа предместий наших столиц, где наряду с сознательным пролетариатом ютится люмпен- пролетариат, босяки, скрытые эти двадцать лет под фиговым листком профсоюзов и комсомола. Армия, защищавшая шоссе, была беспомощна. Милиция умыла руки. Я видел, как били и грабили машины, и во мне поднялось огромное чувство власти и ненависти к этой стихии, к проявлению этих гнусных чувств в моём народе, в людях, разговаривающих со мной на одном и том же языке. Я оттолкнул людей, вытащивших меня, и они бросили меня и отступили.

— Что вам нужно? — закричал я. — Что вы делаете? Чего вы хотите?

— Убегать! — заорали голоса. — Бросать Москву! Нас бросать. Небось деньги везёшь, а нас бросили голодными! Небось директор, сволочь. Ишь, какой воротник!

Я понял их. Эти люди были чем-то обижены, кровно обижены, и на почву этой обиды какие-то наши враги посеяли семя мятежа. «Деньги», «бросили», «голодными», «директор небось». Я посмотрел на их разъярённые, страшные лица, на провалившиеся щёки, на чёрные засаленные пальто и рваные башмаки и вдруг увидел страшную пропасть, разъединявшую нас, сегодняшних бар, и этих пролетариев. Они видели во мне барина, лучше их жившего во времена трагического напряжения сил при всех невзгодах пятилеток и сейчас позорно бросающего их на произвол судьбы. Мне стало страшно и стыдно.

— Я писатель Первенцев, — крикнул я, — я знаю, что такое страдания и мужество! Я знаю революцию! Кем вы обижены?

— Директора наших заводов украли наши деньги и убежали, — закричали кругом. — Ты будешь оправдывать их?

— Я не оправдываю их. Директора предприятий, бросившие вас и ограбившие вас, — мерзавцы, предатели и трусы. Вы правы... я сам могу убивать этих мерзавцев...

Из толпы протиснулся человек в кепке, с горящими подозрительными глазами главаря мятежников. Под полушубком у него я разглядел ремешок от нагана.

— Вы писатель Аркадий Первенцев? Слышал... Кочубей... Но я не знаю вас в лицо. Разрешите документы?

Я предъявил ему документы. Он внимательно просмотрел их и сверил моё лицо с изображением на фотографии.

— Почему вы уезжаете из Москвы?

— Мне предложили эвакуироваться. Вот документ...

Он прочитал эваколисток и вернул мне. Но перед этим он прошёл через десятки потных, заскорузлых рук. Вожаку ещё не доверяли, он не был ещё облечён полнотой власти, мятеж только что начинался. Вожаки ещё не были апробированы толпой.

Московская паника 16 октября 1941 года
— Вы военнообязанный?

— Нет. Вот военный билет. Я снят с учёта по болезни. У меня пневмоторакс.

Всё было проверено. Позади неслись крики, требующие расправы надо мной. Но главарь мятежников сказал, что меня надо отпустить.

— Чья машина?

— Машина моя собственная. Я купил её на свои деньги. Я пишу книги и мог купить себе автомобиль.

Это заявление, неожиданное для их недалёких мозгов, решило всё. Меня решили отпустить на Горький. Внимание людей было обращено на грабёж и расправу с пассажирами следующих машин. Я видел, как на крышу идущего позади нас паккарда тигром бросился какой-то человек и начал прыгать, пытаясь проломить крышу и очутиться внутри машины, но шофёр дал газ, человек кубарем свалился под ожесточённые крики толпы, которая, может быть, впервые в истории не рассмеялась при таком смешном падении их сотоварища. В машину полетели булыжники. Один из них выбил стекло и пролетел мимо генерала, который только чуть отклонился назад. Он мчался на Горький и даже не задержался, чтобы привлечь к ответственности виновных. Он спасал свои узлы и шкуру. В тот момент я понял эту толпу. Я был на грани того, чтобы присоединиться к этим людям и направить их злобу в правильное русло уничтожения трусов, мародёров и дезертиров. Но сейчас я был обвиняемый. О, как я был далёк от этих людей. Но они подчинились моей воле. Я и Верочка ещё говорили с ними, и они решили отпустить нас. Да. Только нас. Писателя и его жену. Перед этим они побили нашу машину, вырвали из рук Верочки пиджак, спёрли мои волчьи унты, но и всё... Они были великодушны. Мимо меня прошёл мрачный гражданин в кепке и сказал, не поднимая глаз:

— Товарищ Первенцев, мы ищем и бьём жидов.

Он сказал это тоном заговорщика-вербовщика. Это был представитель воскресшей «чёрной сотни». История, положительно, повторялась. Нас усадили в машину, расчистили нам путь и с криками «Пропустить писателя, мы его знаем» выволокли нас на шоссе и сказали: «Езжайте, простите, что произошло».

По-моему, я слышал такой благородный голос. Я видел, как грабили очередной ЗИС-101. Из него летели носовые платки, десятки пар носков и чулок, десятки пачек папирос. ЗИС увозил жирного человека из каких-то государственных деятелей, его жену в каракулевом саке и с чёрно-бурой лисой на плечах. Он вывозил целый магазин. Из машины вылетел хлеб и упал на дорогу. Какой-то человек в пальто-деми прыгнул к этому хлебу, поднял его и начал уписывать за обе щёки. Так вот они, грабители больших дорог!

Толпа осталась позади. Меня вёз бледный шофёр. Он страшно трусил. У него были бледные губы, запавшие розовые щёки и неприятно блуждающий взгляд. Шоссе, продутое ветром, лежало чёрной жирной змеёй между белыми, занесёнными снегом бровками. Мы были одни на той чёрной линии асфальта, убегающей в какую-то бесконечность и пустоту... Я посмотрел на Верочку, и она посмотрела на меня.

— Не опасно ли дальше ехать? — сказал я как будто про себя.

— Опасно, Аркадий Алексеевич, — сказал шофёр, придерживая машину, — опасно. Ой, как опасно.

У него подрагивала челюсть, хотя он получил медаль «За отвагу» на Халхин-Голе.

— Что делать?

— Надо ехать и защищать Москву, — сказала Верочка с горящими глазами, — мне жалко этих людей, хотя они чуть не убили нас, хотя они похитили мой любимый пиджак и украли твои унты... их бросили и убежали. Я бы сама защищала Москву, но есть ли у нас оружие? Пусть нам дадут оружие. Я говорила женщинам, окружившим меня, что у меня тоже несчастье, что у меня сын остался на Кубани, что мы разъединены с семьёй, что нас бросила организация и заставила ехать неизвестно куда самим...

Шоссе было по-прежнему пустынно. Не с кем было и посоветоваться.

На обочине стояли два красноармейца, но у них были странные, недобрые лица. Они провожали нас тем же взглядом, как и повстанцы владимирской заставы. Потом мы увидели милиционера. Он шёл по шоссе без оружия и с опущенными плечами. Мы остановили машину и спросили его: «Что делать?» Перед этим я назвал себя, и он, приняв меня за хорошего парня, сказал, что он сам бросил пост и идёт домой, что дело, конечно, плохо и что он не сомневается, что там, за Ногинском, будет всё хуже и хуже.

— Мне кажется, — сказал я, — что если в Москве, имеющей огромный гарнизон, коменданта, милицию и армию, нас чуть не убили рабочие, то дальше нас заколют вилами крестьяне.

Милиционер был так же пессимистически настроен и утвердил нас в нашем решении вернуться в Москву.

Мы снова катили к месту происшествия. Толпа расступилась перед нами. В Москву впускали беспрепятственно. Я увидел главарей, вопросительно встретивших нас непонимающими взглядами.

— Еду в Москву, — высунувшись из машины, крикнул я, — будем защищать Москву.

Да. Тогда у меня был порыв возглавить какой-либо участок брошенного на произвол судьбы города и, если придётся, разделить судьбу столицы, встретить юдоль страданий без хныканий и как полагается солдату. Верочка была счастлива нашему возвращению. Мы снова катили по родным мостовым Москвы, снова очереди, девушки, исправляющие шоссе, серые дома и серые московские люди.

Позвонил Серёжа. Узнал перипетии нашего возвращения. Пожурил. Сказал, что решение было принято неправильно, что нужно было ехать, ибо чем дальше, тем власть всё сильней. Последнее утверждение не было лишено оснований и здравого смысла, ибо в этом нам пришлось после удостовериться. Паника, охватившая Москву, и временное безвластие очень слабо колыхнули остальные области, лежащие на пути нашего отхода.

Правда, это развязало настроения и языки. Мы встречали крестьян, которые ругали советскую власть открыто и говорили нам, что лучше жить сытым рабом, чем голодным свободным. Мы видели разнузданные страсти колхозников, открыто ждущих прихода Гитлера, мечтающих о смене режима на англо-американский, демократический. Но власти сидели крепко на своих местах, и защита столицы заставила притихнуть эти настроения...

Город гудел, особенно окраины. Рабочие крупнейших заводов ругали власть и угрожали. Решение о взрыве метро и заводов было встречено с колоссальным недружелюбием. По городу шныряли агитаторы, подбивающие народ на восстание. Но система всё же была крепка своим прежним авторитетом, в городе была армия, и попытки мятежа в широком плане были бы, конечно, обречены на неудачу.

17 ЧИСЛА ТОЖЕ НИКТО НЕ ПОГОВОРИЛ С НАРОДОМ. КОМИТЕТ ОБОРОНЫ МОЛЧАЛ, ХОТЯ НАРОД ЖДАЛ ГОЛОСА ПРАВИТЕЛЬСТВА
zen.yandex.ru/media/id/5.....

Н.В. Гоголь в письмах, дневниках и воспоминаниях современников. А.Н. Ужанков

Elena17 — Tue, 20 Oct 2026 16:49:22 GMT

ИСЧЕРПЫВАЮЩЕ О ТОМ, ГДЕ МЫ ЖИВЕМ...

Elena17 — Tue, 20 Oct 2026 13:58:34 GMT

- ВО ВЛАДИВОСТОКЕ ДЕМОНТИРОВАН ПАМЯТНИК СОЛЖЕНИЦЫНУ
(Где негодующие голоса русской общественности? Тишина-с.)
- НА САХАЛИНЕ УСТАНОВИЛИ ПАМЯТНИК ДЗЕРЖИНСКОМУ И ДЕТЯМ
(Приветственно отметилась не только совковая общественность, но и как бы русский как бы православный "Царьград")
ПС. Ранее во Владивостоке также был установлен памятник Дзержинскому. А еще раньше - бюст Ленину (не хватает же).

...А тем временем на киностудии "Мосфильм" проходят съёмки новой "военно-исторической драмы" режиссёра Карена Шахназарова "Иосиф Сталин. Момент истины", на подходе славящий "чудесного грузина" фильм Бортко...