Приобрести книгу в Озоне и нашей Лавке:
https://vk.com/market-128219689?screen=group
Парадоксально, но сбору обличительного материала в отношении ленинизма-сталинизма-большевизма немало помогли сами верные ленинцы - в том числе высокого ранга. Помогла в этом слава Власова-спортсмена, которую в 60-е опережала лишь слава другого Юрия - Гагарина. Ведь не только Гайдары-Сломянские жаждали увидеть его за своим столом...
Так, Иван Михайлович Гронский, сын террориста-убийцы петербургского градоначальника фон-дер Лауница, георгиевский кавалер и революционер, соорганизатор Литературного института и Союза писателей, погубитель Николая Клюева и деверь Павла Васильева, реабилитированный узник Воркутлага и верный сталинец, познакомил Власова с дочерью Алексея Рыкова. «За Натальей Алексеевной я записал немало интересного, но самым интересным была она сама, с исключительно острой памятью, живая и, несмотря на все пережитое, с большим чувством юмора, - вспоминал Юрий Петрович. - А записывать было что. Ведь именно ее отец являлся первым заместителем Ленина по Совнаркому, а после смерти вождя и возглавил советское правительство.
Наталья Алексеевна ребенком запомнила одно из заседаний Совнаркома. Оно проходило у них дома: Алексей Иванович болел, а без него Ленин не хотел проводить заседание. Запомнила она и Ленина, хотя постоянно оговаривалась, что детские воспоминания ненадежны.
Встречались мы полу конспиративно, преимущественно дома у Натальи Алексеевны, но так, чтобы никто не заметил. Я опасался раскрыться. О «женевской» твари у каждого русского вполне определенные представления, как и о тех, кто ей прислуживает, – ленинских чекистах. Ни о какой серьезной работе над рукописью в таком случае и речи быть не могло. Сиди, будто тебя нет («не трепыхайся») – иначе обыск, арест…
Почувствовав вскоре во мне органическое неприятие ленинизма, Наталья Алексеевна отказалась продолжать беседы, оборвала одну из них сразу, на полуслове. И это естественно: она обожала все, что было связано с отцом, а главным в жизни Рыкова была служба большевизму. Его он исповедовал искренне и самоотверженно – из рабочих, знал подполье, а если арест, то только – тюрьмы, а не бега в европейские страны. Встречаясь со мной, отрицающим ленинизм, глубоко ненавидящим его карательные системы, она как бы предавала память родителя. Это огорчило, даже задело меня, но… В общем, я с головой погрузился в другую работу: столько старых книг, газет, встреч с новыми людьми – каждый нес крупицу прошлого. Однако мы сохранили добрые отношения. Последний раз виделись в 1986 г. Тогда-то я с горьким сожалением и недоумением (как же я так мог поступить!) узнал, что правнучка Герцена хотела со мной познакомиться. Она уже была в весьма почтенных летах, а я, дурень, захваченный революционным прошлым, не придал значения предложениям Натальи Алексеевны. Рыкова и правнучка Герцена дружили. Как же я тогда раскаивался! Память о ее прадеде была для меня священна. И я все размышляю, как же нужно быть поглощенным работой, чтобы пропустить мимо сознания столь важные вещи! Ну что случилось бы с «Огненным Крестом», отдай я знакомству несколько дней! Ан нет, все было до фанатизма подчинено главной цели, остальное я отметал… А получилось не остальное, а… жизнь…»
Неожиданно пополнялась, благодаря высокопоставленным деятелям большевизма, и тематическая библиотека Власова. Так, к примеру, из библиотеки Ворошилова перекочевала в нее изданная в Берлине при Гитлере книга революционера, а в дальнейшем эмигранта Бориса Николаевского «Кто правит Россией? Большевистский партийно-правительственный аппарат и «сталинизм». Историко-догматический анализ»».
«Данный «Историко-догматический анализ» я получил в подарок от внука Ворошилова, - пояснял Юрий Петрович. - В 1963 г. я оказался на дне рождения у Климента Ефремовича. Ему исполнилось 82 года. Приглашенных было на удивление мало: только три художника – Ф. А. Модоров, Е. А. Кацман и Д. А. Налбандян – и я, профессиональный атлет. Возможно, но не ручаюсь, был приглашен и А. М. Герасимов. А может, все дело в отменном натюрморте его кисти, который висел во всю стену напротив меня в столовой: Словом, собрался узкий круг старых знакомых (я, разумеется, не в счет), вернее, обожателей Климента Ефремовича, ветерана и долгожителя революции. Сам он был крепок, подвижен, но нестерпимо глух. Все кричали ему в ухо – иначе он не слышал. Естественно, присутствовали близкие Ворошилова. Выделялась его невестка – умом и какой-то общей незаурядностью, – однако в ней отчетливо ощущалась душевная надломленность. После, показывая мне дом, она откинула подушку в спальне: там лежал пистолет.
Что изумило меня – так это первый тост. Его с привычкой опытного тамады поднялся произнести Дмитрий Аркадьевич Налбандян. Не успел он добраться до здравицы в честь новорожденного, как решительно поднялся Ворошилов.
К тому времени он основательно усох, но сохранял крепость и стать. Привлекал внимание румянец. Временами он казался гримом – настолько был ярок и густ. Движения Ворошилова отличала энергия.
Усадив жестом Налбандяна, Ворошилов торопливо, но с пафосом и одновременно с какой-то мольбой (ему тогда на съездах партии очень доставалось от Хрущева) провозгласил тост за «дорогого Никиту Сергеевича». Последовало перечисление титулов и партийно-государственных заслуг Хрущева.
Я притих: как так, ведь это день рождения Ворошилова? И первый тост спокон веку провозглашают за новорожденного?!
По-моему, не только я ощутил неловкость.
Степень вышколенности, униженности, даже страха (а вдруг всего лишат!) перед высшей властью, венчающей пирамиду всей власти вообще, – черта, уже составляющая суть этого типа людей. Это я накрепко уяснил в тот вечер. Все они, даже первые сановники, всего лишь пешки и холуи. Другие наверх не проходят. Другие отбраковываются еще на самых ранних ступенях службы. И в первые, если они даже талантливы, проходят те, кто умеет продавать себя, умеет вместе с икрой и маслом намазывать на хлеб унижение, оскорбление, понукания – и все это глотать с благодарной улыбкой. Другой дороги к власти нет, не существует.
Мужчины пили водку. Климент Ефремович тоже было потянулся к графинчику, но невестка и порученец маршала (пожилой обходительный человек в штатском) мягко, но властно пресекли это поползновение, налив шампанского. Климент Ефремович поерзал, не соглашаясь, но повиновался, хотя после еще пытался овладеть графинчиком. Все молча и серьезно смотрели на эту и подобные сцены.
В столовой было чинно, белоснежно хрустально и просторно. Ворошиловы занимали усадьбу, принадлежавшую старинному дворянскому роду (по роману Льва Толстого «Воскресение» – Нехлюдовым). Старый дом, описанный в романе, не так давно сгорел. Рассыпалась в пепел и редчайшая библиотека. Новый двухэтажный особняк походил на районный дом культуры. Когда мы приехали, порошил снег. У входа с колоннами топталось несколько краснолицых «гэбэшников» в полушубках и с овчаркой на поводу. Они непрерывно сновали вдоль многокилометрового забора. Тогда еще не было телесторожей и прочей электронной сигнализации.
После официального ужина Климент Ефремович выразил желание посмотреть фильм. Кинозал представлял собой большую комнату с десятком другим кресел. Умственные способности старого маршала и недавнего Председателя Президиума Верховного Совета СССР уже пребывали в упадке, и ему подготовили фильм о мангустах – зверьках, которые охотятся за змеями. Климент Ефремович смотрел фильм с интересом, отпуская громкие замечания.
После домашние объяснили, что недавно Климент Ефремович перенес тяжелый грипп и внезапно сдал.
Когда все пошли пить чай, меня подхватил под руку внук Ворошилова (если это был внук). Молодой человек был нетрезв, чувствовалось, что это – его обычное состояние. Мы поднялись на второй этаж. По коридору высились темные книжные шкафы. Я питаю слабость к книгам. Внук Ворошилова услышал это от меня и решил показать библиотеку деда. Там хранились сокровища, но до книжных сокровищ сгоревшей библиотеки Пономаренко им было далеко. Да и сам Пономаренко… он знал каждую книгу и мог о ней увлекательно рассказать.
Внук нагнулся к самому полу и быстро достал несколько книг. Среди них крамольно кричащим заголовком привлекала внимание книга некоего Александрова «Кто правит Россией?». Как я тут же определил, она даже не была разрезана. А с другой стороны, зачем разрезать? Тут, в этом доме, вопрос на обложке книги был излишен.
– Да берите, – сказал внук Ворошилова о книгах. – Да не нужны они нам.
Им были не нужны, а мне – очень, даже более того».
Для работы над «Тайной Россией» приходилось в известном смысле пробуждать в себе профессиональные качества разведчика-отца. Никто не должен был знать о главном деле самого сильного человека планеты. С уходом из спорта его «прикрытием», «легендой» стали спортивная журналистика и литература. Правда, и это, казалось бы, самое «невинное» поприще быстро сделалось для Власова ристалищем борьбы. Те книги, что с трудом удавалось издать, оставляли чувство неудовлетворенности из-за беспардонного вмешательства редакторов, уродовавших не только смысл, но и сам язык произведений. «Мне говорили: я сгущаю краски, - сетовал Юрий Петрович. - И я иногда поддавался: менял конец, прибегал к эзопову языку, а это недостойно. Всякая уступка злу утяжеляет не только твою жизнь, но и умножает тяготы всех».
Когда начинающий писатель принёс свои первые рассказы патриарху спортивной литературы Льву Кассилю, тот покачал головой:
- Вам всё равно никто не поверит!
Почему? Всего лишь потому, что о большом спорте в этих рассказах говорилась правда, а советский читатель привык к красивой, как фантик, картинке...
«В те годы у меня еще не было опыта литературной работы, - рассказывал Власов. - Мне удавалось заключать какие-то договоры с издательствами, чтобы меня не обвинили в тунеядстве. Удавалось печатать спортивные рассказы, но опубликовать серьезные исторические работы было практически невозможно. Та же книга «особый район Китая» готовилась к изданию с невероятным трудом. Работа была начата в 68-м, а издана книга только в 73-м. Тотчас после этого мне было передано лестное предложение Брежнева перейти на работу в Международный отдел ЦК. Это было признание. И какое! Я же о себе точно знал, что работать там не смогу. Таить и искажать свое мнение – это не мое. И потом – литература. Я столько к ней шел… отказ принять это предложение был многими воспринят как сумасшествие. Я ведь во время работы над книгой продал машину, дачу, чтобы хоть как-то свести концы с концами. В других работах, касающихся, например, истории Французской революции или дореволюционной истории России, усматривали аналогии с тогдашними правителями нашей страны и, естественно, в публикации отказывали. А с первой частью романа «Соленые радости» произошла и вовсе анекдотическая история: в издательстве «Советская Россия» меня отфутболили, обвинив в том, что «это хуже Кафки». и я ясно осознал: ничего серьезного мне напечатать не удастся. Но я работал. Писал, зная, что я пишу в стол. Но зная и то, что если я начну самого себя править в угоду идеологическим догмам, то деградирую, превращусь в дерьмо».
Возможность печататься заграницей Власов отмел сразу, хотя такие предложения были. Публикация на западе сразу привлекла бы к нему повышенное внимание «органов», начались бы допросы и обыски, а, значит, «Тайная Россия» оказалась бы под угрозой «провала». Юрий Петрович также не вступал в Союз писателей и не имел тех благ, которые получали от него многие члены - от пайков до машин и квартир. Он работал в фактической изоляции, во внутренней эмиграции, которую не могли понять даже близкие люди. «Я пережил, наверное, одно из самых жестоких заключений – заключение молчанием, - признавался писатель-конспиратор. - Полная изоляция, неприятие того, что ты пишешь, говоришь, думаешь… для интеллигентного человека, чей труд – работа мысли, более страшного наказания не придумать. Вот он, закупоренный в четырех стенах, что-то пишет, составляет проекты. Но это не берет ни одна газета, ни один журнал, ни одно издательство. Сплошь и рядом в таких случаях происходит надлом психики, нравственности. Целью могут стать только заработки любой ценой, люди превращаются в стяжателей. Другие от полной потери веры в себя спиваются, становятся наркоманами, религиозными сектантами. А если ты пытаешься до последнего сохранить в себе то, во что свято верил, то можешь превратиться в официального городского сумасшедшего. Родная мать уже могла сказать: «да чем ты занят? Посмотри на нормальных людей!» Выйти из этого состояния безумно сложно. Но чтобы оказаться изгоем, достаточно было на более-менее заметном уровне высказать сомнение по поводу существующих порядков. И это – замораживание мысли – одно из самых серьезных преступлений нашего режима».
«Недаром существовал фактический запрет на издания его книг, - отмечает С.П. Богдасаров. - Каждая выходила с невероятным скандалом и усечениями текста. Так, первый вариант «Справедливости силы» (ее первая половина) была напечатана в издательстве «Молодая гвардия» лишь после личного вмешательства Андропова.
Это вмешательство Андропова в судьбу книги воспоминаний Власова о спорте («Справедливость силы») стало возможным из-за письма, которое отправил Власов из операционной палаты новому генеральному секретарю.
...Взбешенный содержанием книги (...), но не всей, а первой половиной ее — всю ее так и не выпустили тогда (это была месть) — директор издательства «Молодая гвардия» доктор исторических наук Десятерик позвонил Власову в больницу (телефонный аппарат принесли к кровати, ходить Юра долго не мог) и предупредил, что к нему будет направлен юрист издательства «на предмет расторжения договора за отказ пойти на соответствующие купюры» (они выхолащивали все содержание). Власов лежал, как он тогда горько шутил, «с распиленным позвоночником». Осложнения после операции грозили гибелью, о чем, кстати, и были предупреждены близкие Власова... Только вдумайтесь: юриста направляют к человеку, находящемуся у черты смерти, человеку, у которого температура многие недели не опускается ниже 39, которому боли не дают заснуть, и его день за днем колют морфием! Хорош доктор исторических наук!»
Позже Власов признавался, что боль от распиленной книги («Справедливость силы» была разбита на две части, и первая намного опередила вторую, нарушив общий замысел) была для него страшнее, чем боль от распиленной спины.
Позвоночник молодой атлет серьезно травмировал еще в 1957 г., но тогда сильный организм 22-летнего силача, как казалось, легко перенес ее. Однако, годы спустя она настигла его самым беспощадным образом. «Я не просто был болен — я умирал, - рассказывал Юрий Петрович. - Сначала стали отниматься ноги... ...Боль такая, что я вынужден был каждые полчаса присаживаться на корточки, будто шнурую ботинок, — тогда боль стихала. Потом, позже, начались мучительные мозговые спазмы — врачи сказали, что это неизлечимо. Потом — диабет. Потом грипп за гриппом, я все время был в лихорадке, несколько лет мог спать не более двух часов в сутки — сущая пытка!.. Почти все время я проводил в постели. День за днем приближалась гибель. Впрочем, я и не хотел жить: зачем жить, если не можешь оставаться самим собой? Я не мог работать. Когда-то в биографии Бетховена я вычитал жалобу-стон: «О, провиденье.... ниспошли мне хотя бы один день чистой радости!» Я счел это красивым преувеличением. Но что я знал тогда о страданиях? Теперь же я всем телом, любой частицей себя воспринимал муку каждого слова и музыкальной ноты...
...Я дожил до того, что стал жаловаться и жалеть себя — падения ниже не бывает.
...Весной 79-го года я сделал такую запись в своем дневнике: «Если мне суждено погибнуть в борьбе, которую я начинаю с болезнями, то я погибну сильным. А сильные не умирают». Я думал не только о себе. Я думал о тех тысячах больных, которым я мог бы, выздоровев, протянуть руку помощи. Я ощущал это как свой долг. Безжалостные испытания развивают не ожесточение, а потребность в доброте. Они учат сострадать — без этого человек не может быть человеком».
Восстановление тела началось с восстановления духа. Дух господствует над плотью, - так учит христианство. Сходственные положения встречаются и в других религиях. Существует и теория, что исцелиться от недуга возможно, изменив себя, изменив жизнь. С этим смыкаются многочисленные христианские свидетельства исцелений через покаяние. Ведь полное раскаяние - это и есть полное изменение, перерождение человека. «Нельзя избавиться от недугов и страданий, не изменив весь строй своей личности, - утверждал Власов. - Надо воспитать себя, а точнее, перевоспитать, сказал я себе, дабы несчастья, усталость и беды не обращались в подавленность, растерянность, страх. А разбивались бы об энергию сопротивления. Каждый может стать сильным, я уже говорил вам это. Прочтите Бехтерева о его лечении внушением. Каждый может внушить себе определенные мысли и преодолевать болезненные состояния. Вспомните протопопа Аввакума: полуголый, в ледяной яме-тюрьме человек не только не умирает — творит! Потому что у него была цель. Человек без цели — потенциально больной. Но у меня ведь тоже есть цель, есть, повторял я себе. Я презирал себя за то, что позволил всем хворям так пригнуть себя, я разжигал в себе ярость и ненависть к болезни и заметил: одни слова ранили и ослабляли, другие — кроили, штопали следы этих слов и вздергивали волю. Так я пришел к идее волевого управления организмом. Изучил все существующие системы физического оздоровления, составил свою и начал тренировки».
Здесь на жизненные подмостки вновь вышел чемпион. Вышел тот юноша, что, посмотрев выступление непобедимого «человека-горы» записал в дневнике: «Ничто не властно надо мной». Только теперь его соперник был куда серьезнее - болезнь... «Мало кто верит, но прошло время, и мое физическое состояние стало лучше, чем в годы молодости, спортивного расцвета. Надо только верить. Непоколебимо верить в правоту того, что творишь. Даже ничтожная фальшь, ирония, сомнения сводят на нет человеческие усилия», - рассказывал атлет духа. После выздоровления он написал книгу, в которой изложил свой метод восстановления. Книга имела огромную популярность, а, главное, многие читатели, страдавшие схожими недугами, на практике смогли убедиться в эффективности «метода Власова» и вновь стать физически полноценными, здоровыми людьми. К примеру, известный журналист и историк Виктор Правдюк вспоминает, что именно «метод Власова» помог ему преодолеть тяжелую травму позвоночника, полученную при игре в баскетбол, из-за которой он едва мог передвигаться. Редакция журнала «Аврора», в котором рукопись была опубликована впервые, была завалена благодарными письмами. Благодарные читатели не знали, что сам Юрий Петрович вновь слег и куда серьезнее, чем в прошлый раз... Сам он рассказывал об этом так: ««Скорая» увезла меня в ЦИТО с нечеловеческой болью в спине. Оказалось, произошли необратимые изменения позвоночного диска. Мне сделали операцию: разрезали спину, прикрепили к позвоночнику внутри титановую пластину длиной в 20 сантиметров, заковали в гипс от шеи до бедер. Судя по всему, во время операции внесли инфекцию — из позвоночника все время сочилась жидкость. А тут еще и грипп. Жене сказали, что я безнадежен... ...Я никогда бы не пережил ни операции, ни после операционного периода, не будучи так физически подготовленным, не умея себя настраивать должным образом... На 11-й день я поднялся и, цепенея от боли, заставил себя сделать первые несколько шагов...»
С железом в спине Юрий Петрович прожил три года, вынужденный все время оставаться в распрямленном состоянии: лежать можно, ходить - понемногу, но сидеть - нельзя. Затем последовала новая операция. «4 часа долбили молотком по позвоночнику, снимая пластину... ...Но я встал с кровати через 5 часов. Увидев меня пишущим письмо, врач, это был австриец, воскликнул: «30 лет оперирую, но такого больного не видел. Только русские могут так!»»
Русский богатырь победил болезнь, победил смерть. В этой борьбе его верной опорой была жена, художница Наталья Федоровна Модорова, с которой они соединились еще в юности, до главных побед Власова. Студентка Суриковского художественного училища однажды пришла в спортивный зал ЦСКА для зарисовок с натуры рельефной мускулатуры атлетов, и один из них - стал ее судьбой... О Наталье Федоровне Власов скажет в одной из телепередач, что его она вытащила, а себя не смогла... 47-летняя женщина сгорела от рака, запустив страшную болезнь, пока сражалась за жизнь любимого мужа. На вопрос, заданный ему в 1986 году на встрече в студии Останкино, о чем несбывшемся он жалеет, атлет ответил: «Жалею очень, что не любил свою жену так, как хотел бы сейчас любить, когда ее не стало». Уход жены и последовавший спустя несколько лет новый брак разрушили и отношения с дочерью Аленой, не пожелавшей впредь общаться с отцом.
Оказавшись на волоске от смерти, Юрий Петрович в первую очередь переживал о том, что не успел воплотить замысел всей жизни. Уже лежали наброски к «Тайной России», уже увидел свет роман «Красные валеты», набита была рука на повестях и рассказах, накоплены материалы... Но, вот, выбил недуг из колеи, и за месяцы прикованности к постели вдруг понялось, что писать надо - иначе. И неоконченная «Тайная Россия» преобразовалась - в «Огненный крест». И о чем же Бога просить, лежа на больничной койке в полубреду от лихорадки и дикой боли? Да об одном же! Если Ты есть, пошли ещё времени - на единственное! Дай завершить труд! Рассказать о том, что сделали с нами... А потом хоть сей же час забирай! Но не позволь пропасть замыслу, к воплощению которого полжизни пролегло! Иначе и для чего она была, жизнь эта? Не для боев же гладиаторских, не для золота олимпийского...
«В огненных днях и неделях после операции, когда вероятность смерти перевешивала вероятность жизни, я клял себя за то, что так и не написал главную книгу, - вспоминал Власов. - Попусту прожита жизнь. Без пользы, холостым грузом уходят со мной все знания, добытые в упорном труде: тысячи книг, журналов – десятилетия настоящей исследовательской работы. А взамен – боль, страдания и чернота…
Однако я выжил, вопреки всем и всему выжил, даже тогда, когда самые близкие люди обсуждали, во что обрядить меня, если я отдам Богу душу. Не сомневались…
После близкие говорили обо мне:
– Он все время болеет, не стоит обращать внимания.
«Не стоит обращать внимания». Слова эти дико слышать, если любишь этих людей.
Я очень надежно скроен – иначе не был бы 5 раз первым в мире и еще раз – вторым (в силе). Около 40 рекордов силы за моими плечами. Тогда об этих рекордах знал и говорил весь мир. Они были необычны. И все сработаны на чистых мускулах, без капли препаратов: ничего, кроме умения вести тренировки и природной силы.
Однако безумное сочетание: тренировки на пределе возможностей (о них знает лишь мой тренер Сурен Петрович Богдасаров) и литература на пределе нервного расходования (иначе не сложится слово, иначе оно будет худосочное, пустое, без страсти и смысла) – подкосило здоровье.
В 33 года профессиональный спорт (в те годы он выступал под названием «большой спорт») окончательно ушел из моей жизни. Зато литературный расход возрос необычайно, доводя до истощения нервными затратами. Я и не щадил себя. Я писал не за деньги, а для людей – это было определяющим, как, впрочем, и в моей спортивной судьбе. Да разве имеются такие деньги – оплачивать жизнь?..
Я служил призванию, готов был погибнуть, но не превращать смысл жизни в наживу, барыш, карьеру. И власть – она безразлична мне. Зачем бороться за нее? Зачем мне покорность других людей? Зачем власть над ними?..
Писательство обернулось десятилетиями суровых испытаний. Само по себе оно постоянно требовало расширения знаний, обработки все новых и новых данных – сотни и сотни книг, документов и т. п. Я привязывался к слову, поклонялся ему. И в одно был слит с откровением В. В. Набокова:
Благоговею, вспоминаю,
творю – и этот свет на вашу слепоту
я никогда не променяю!
Истинно так.
Я писал и читал непрестанно, без отдыха годами, а главное – без надежды на успех. И десятилетиями, переполняясь усталью, слабел…
«Не стоит обращать внимания»…
Не стоит, поскольку всегда ни во что не ставил себя: жил словом, мыслью, рождался заново и умирал в слове, огнем пропускал новые знания, слепо смотрел в будущее, которому не суждено стать моим будущим. Не выйдут мои книги здесь и за границей – тоже: кому нужно там русское слово, да еще какого то неизвестного литератора? Я всегда помнил, что за жемчужину русского слова – сборник рассказов «Темные аллеи» – Иван Алексеевич Бунин получил… 500 долларов!
Так что ж было ждать мне?..
Я не ведал отдыха (и не ведаю), не ведал ничего, кроме каждодневного каторжного труда. За каждым успехом, не будет преувеличением, тянулся кровавый след. И за это со мной расплачивались равнодушием на грани глумления (все те, к кому я тянулся за добрым словом). Я твердо усвоил: родство по крови – химера. Родство только в душах. Это имеет прямое отношение и к любви между мужчиной и женщиной...
…После больницы мне не разрешалось 6 месяцев садиться: только лежать или помаленьку ходить. Поэтому, когда в августе 1983 г. я сел за стол (через каждые 20–30 минут ложился, чтобы растворить боль в пояснице – иначе она буравила мозг), то сразу приступил к заветной книге».
Если Александр Солженицын называл свою главную книгу («Красное колесо») «повествованием в отмеренных сроках», то Власов определил «Огненный крест», как «историческую исповедь». Да, это именно исповедь. Не роман, а пространное размышление о русской катастрофе, в котором то и дело оживают картины прошлого, становясь самостоятельными художественными фрагментами, психологически выписаны портреты исторических личностей, даны выдержки из многочисленных документов. Это сегодня мы можем купить или даже просто прочесть в интернете многие документы, мемуары, дневники, подшивки старинных изданий... В 80-е же они лишь появлялись, и открытие следовало за открытием. Потому-то и выходил «Крест» исповедью, что живо-живо раскрывается в нем автор - раскрывается в поисках, в находках, которыми стремится тотчас нетерпеливо поделиться, вкропляя их - подчас и не связано с темой главы - в текст книги «с колес». Тут же и комментируя, а то и прибавляя что-то из личных воспоминаний.
«Сюжета не было, он возникал в процессе работы и словно сам взялся руководить мной. Я лишь считывал его из сознания, - писал Власов в предисловии. - Самое важное – провести доказательства. Поэтому в книге столь необычно переплетаются чисто художественные построения со строго документальными, нравственно философскими и личными. Я откинул сомнения: пусть это публицистика, пусть история, пусть журналистика, пусть что угодно… Важно провести доказательства наиболее убедительно и полно.
28 декабря 1985 г. я вчерне закончил работу и через несколько дней вылетел в Австрию на вторую операцию: предстояло снять с позвоночника металлическую арматуру.
Летом 1986 г. я добавил к рукописи еще одну часть.
Для работы над рукописью мне не надо было навещать архивы, искать документы – основное, что было накоплено за десятилетия, хранилось в памяти. И я написал книгу, по существу не выходя из дому, да, впрочем, я и не смог бы это сделать: после операции я поправлялся медленно и мучительно. Требовали уточнений лишь факты, эпизоды, не было под рукой и развернутой, цельной биографии Александра Васильевича Колчака. Слышал, что существует трехтомная работа о нем С. П. Мельгунова, изданная за рубежом в 30-е годы. Я даже не видел допросов Колчака в издании Центрархива, они у меня были фрагментами. При относительном богатстве моей библиотеки именно этой книги у меня не оказалось, искать же ее было опасно. Привлечь внимание к себе – значит потерять возможность писать. Я работал, полагаясь на знания и те книги, документы, которые находились в библиотеке, собранной мною в 60 е годы на деньги от чемпионатов и рекордов. Лишь этому собранию старых книг я обязан знаниями. Только эти книги помогли разобраться в горах лжи и подлогах, которыми захламлена советская историческая наука.
Основная задача была – довести работу до конца, а для этого я должен был молчать, десятилетиями молчать о том деле, которое делаю. Это было невыносимо. О самом важном, что составляло смысл моей жизни, я сказать никому не мог. Я разыгрывал роль сочинителя от спорта. Это служило прикрытием.
«Огненный Крест» сложен на документальной основе. Любой факт – достоверен, подтвержден не одним, а рядом свидетельств.
Очень долго я мечтал об одном: увидеть почерк Колчака. Ведь сам по себе почерк говорит о многом…»
Колчак стал центральной фигурой повествования-исповеди. «Колчаковские» (и «каппелевские») главы - в отличие от прочих - это фактически роман внутри книги. Близок был благородный адмирал Юрию Петровичу, родственен характером своим. Вживался он в образ его - и оживлял во всем масштабе, трагичности, романтичности, в беспредельной боли за Россию, в бескомпромиссной жертвенности, в высоком чувстве к любимой женщине...
Рукопись Юрий Петрович переписывал 6 раз. И постоянно дополнял. В очередной редакции можно встретить запись по ходу текста: «15 сентября 1990 г. я дописывал в свой манускрипт эту страничку. Рукопись «Огненного Креста» никто не берет – а я так спешил ее дать людям. На глазах рассыпается смысл жизни. Зачем громоздилась вся та жизнь – риск ареста, поиск материала, открытия, выводы, бессонницы, болезни… Зачем все это было?
Покоится на столе высоченная кипа белых мертвых страниц – и ничем они не помогли и не помогут людям. И я бессилен.
Жена обижается, а я называю рукопись «трупом книги».
А ближе к вечеру пришел незнакомый человек и рассказал о Сахарове – что знал о его аресте. Он это прослышал от тогдашнего заместителя генерального прокурора СССР по госбезопасности В. И. Илюхина на закрытой лекции.
Расправиться с Сахаровым замыслил Андропов, привлек на свою сторону генерального прокурора Руденко – того самого, что обличал военные преступления гитлеровцев на знаменитом Нюрнбергском процессе. Ирония судьбы…
Словом, подали документ на утверждение политбюро с требованием уголовного наказания именитого ослушника. Для него это означало: суд, лагерь на долгие годы, глумление уголовной сволочи (из купленных и притравленных). При здоровье Сахарова лагерь автоматически влек смерть. Это и требовалось для вождя чекистов.
Политбюро, надо полагать, не из за человеколюбия, а во избежание громкого процесса смягчило «уголовное» ходатайство Андропова и Руденко. Мятежный физик был доставлен в Горький – в объятия местных чекистов и «славного» доктора Обухова.
Веселая компания: политбюро из нарушителей закона, генеральный прокурор, подпирающий беззакония, шеф тайной службы, помышляющий сломать ноги артисту балета Нуриеву (посмел остаться в США!), и собственно насильники чекисты…
А потом Андропов стал генеральным секретарем ЦК КПСС и главой государства. Все его понимание необходимости реформ свелось к ловле прогульщиков. Их взялись ловить по баням, гостиницам, кинотеатрам и просто на улицах. Выше этого партийно полицейский мозг бывшего комсомольского «вожака», затем посла, секретаря ЦК, шефа тайной службы представить ничего не мог…
Человек, который рассказал мне историю со ссылкой Сахарова, назвался. Я заметил, что этого лучше не делать, ему может несдобровать, мой дом прослушивается насквозь. Он упрямо повторил:
– Пусть. Я их не боюсь…
Я дописал эту историю и сунул листок в рукопись – «труп книги». Сунул, а сердцу больно: так и не послужила людям…»
Книга менялась не только из-за подобных фактических открытий-вставок. Менялся и сам автор. По публицистическим выступлениям Власова конца 80-х - первой половины 90-х можно проследить его эволюцию от русского антисоветчика демократического направления (при этом неизменного патриота) до «русиста», «почвенника», человека русского, православного мировоззрения. Дмитрий Ильин справедливо отмечает: «В публицистике Юрия Власова русскость - это веха мироощущения. Можно безошибочно указать время, когда в его работах появляется и становится смысловой доминантой понятие "русский". Всегда и всенепременно в нем главенствовало ощущение России как Родины, родной земли, дыма Отечества. Родовое возвращение Власова, как и многих других людей, к русскости, то есть к первородности чувства Родины, к той тайне, что была упрятана большевиками в кощеево яйцо, мне кажется знамением нового этапа смуты - этапа пробуждения русского народа». Конечно, этот духовный рост сказывался на главной книге автора. Если в ранних редакциях замечается недостаток религиозного осмысления, бытует много укоренившихся, но неверных штампов, не затронуты темы еврейства и масонства, их роли в описываемой трагедии, то уже совсем скоро все это зазвучит в огненной власовской публицистике. В последующих редакциях это не могло не найти отражения. И недаром сам писатель указывал, что последняя, четырехтомная редакция резко отличается от первой изданной - двухтомной.
Будущий двухтомник был завершен в 1990 году. Об этом знаменательном дне Юрий Петрович записал в дневнике: «Моя квартира на последнем, седьмом этаже. Дом на холме, и она капитанским мостиком возвышается над всей округой.
За окнами – Ленинградский проспект, метро «Сокол», через парк – дом, там жила мама. Не увижу я ее больше, никогда не увижу…
В этих местах прошли моя юность, молодость…
Моя горячая нежность пишущей машинке «Olympia». Она во все годы работы ни разу не подвела меня, вынесла все десятки тысяч страниц черновиков и беловика!
Почти 31 год работы над этой темой – позади. Я чувствовал себя то открывателем, то узником, то хранителем истины, то измученным, почти сломленным человеком. Но я выстоял. Вот она, стопка рукописи: 31 год работы – в ней».
|
