Приобрести в нашем магазине

https://vk.com/market-128219689?screen=group

Ксавье де Флоранпьерр пытался вспомнить, где он раньше видел очаровательного воспитанника Альбана, которого Карим защитил от мультикультурных школьников. Русский мальчик… Это же пасынок Ромена Ланселя, бывшего атташе по культуре при московском посольстве, который вывез оттуда роскошную девицу с бесконечными ногами и совершенно реакционными взглядами. Но в то время он был ещё карапузом… Теперь он превратился в эльфа, маленького пажа, да ещё какого смелого! А этот недоверчивый и упрямый вид а-ля Джеймс Дин… Каким ветром его занесло к двум педикам?
Если Флоранпьерра что-то и раздражало в проекте всеобщей гибридизации, это было стремительное исчезновение типа красивого северного мальчика с ясными глазами; возможно, следовало включить в план глобальной трансгуманной диктатуры создание резерва. Этот сохранил что-то мужественное, свежее и романтическое, словно явился из фильма Тарковского или с иллюстрации к «Вехам на пути». Жаль всё-таки, если не удастся сохранить некоторое количество арийцев… Не из-за расизма, а чисто эстетически гибридный мир цвета кофе с молоком представлялся ему слишком однообразным.
Когда он ухаживал за Изорой, она принадлежала к этому типу: очень светлые, очень длинные волосы, самоуверенный вид смышлёной юной девушки, которую не проведёшь. Она за словом в карман не лезла и умела рассмешить. Маленькая Лолита, в восемнадцать лет казавшаяся четырнадцатилетней… Именно это его соблазнило, а после он очнулся рядом с занудой, с которой нельзя было развязаться. Немедленно избавляться от употреблённых Лолит стало после этого его твёрдым жизненным правилом.
Ксавье де Флоранпьерр не был гомосексуалистом, нет, но, отведав этого удовольствия на изысканных вечеринках, охотно развлекался с малолетними, кстати, обоего пола, строго конфиденциально и безо всяких обязательств. Между тем, как он шутя говорил разделявшим его вкусы, его не привлекало ни экзотическое, ни подержанное тело, он мечтал растлевать «Тройняшек» из комиксов «Фигаро», а такой товар встречался значительно реже. Подготовка к разврату в начальных классах имела тот недостаток, что уже в восьмилетних не отавалось никакой свежести, они больше ничему не удивлялись, что говорить о мерзких накрашенных трансвеститах, принимающих дерзкие позы, или о преждевременно созревших девчонках, бравшихся за дело со сноровкой старой куртизанки?
Понятно, что на особенно пикантных и тайных вечеринках реальность повергала даже самых опытных малолеток в ужас и слёзы…
В машине мальчик, как ни старался избежать контакта, оказался между ним и Каримом и не смотрел ни на того, ни на другого, а съёжился, стиснув ладони между бёдрами, словно чувствовал позывы. На ухабах его прижимало то к одному, то к другому. Один глаз у него был подбит, на щеке красовался синяк. Карим правильно сделал, что вмешался, не дав этим дикарям его окончательно уделать…
«Болит, малыш?» — спросил Флоранпьерр, коснувшись его брови над подбитым глазом.
Мальчик резко отпрянул и с подозрительностью попавшего в капкан лисёнка молча смерил его взглядом уцелевшего глаза.
Флоранпьерр прикинул, не пригласить ли своих дизайнеров вместе с их питомцем на новоселье в дом, наново отделанный их стараниями. Хороший повод к более близкому знакомству… Лансель говорил, что этот мальчик очень умён, может быть, из него удастся извлечь сколько-то пользы после некоторой дрессуры.

* * *
Внезапно Рози различила в бормотании теленовостей нечто, её насторожившее, и, подтолкнув к Роберу заказанную чашку кофе, прокомментировала: «Слыхал, ещё один странный вирус…»
Они прислушались к болтовне журналиста. Речь шла о мутации свиного гриппа, способной заразить человека и, в самых тяжёлых случаях, за пару дней сожрать его лёгкие. Больше всего жертв оказалось среди пожилых и детей. Германское правительство, которое так называли по инерции, хотя оно просто транслировало приказы малопонятного высшего еврочиновничества и международной олигархии, распорядилось забить целое стадо свиней из-за одной заболевшей. Несчастных животных извлекли из концлагерей, где их держали в тесноте, темноте и грязи, выгнали наружу, бульдозером затолкали в заранее вырытую яму, куда они скатывались с душераздирающими воплями ужаса, а потом сразу засыпали землёй.
— Блин, переключи! — вскрикнул Робер. — С души воротит!
Роза нажала на пульт, и экран заполнило огромное лицо какой-то модной певицы с упругими ботоксными губами и угольными глазами, которым накладные ресницы придавали вид шевелящихся сороконожек. «И тут не лучше...» — вздохнула Роза.
— Да, да, но всё же… Свиньи в яме — это слишком. В детстве на ферме я, конечно, видел, как режут свиней, но такое — это уже из рук вон, если Боженька существует, он нас скоро истребит! Поневоле задумаешься, не сделают ли завтра то же самое с людьми!
— Это из-за твоей неблагонамеренности, Робер, я всегда тебе это говорила…
— Никогда не смог бы работать так… Помню первого подлеца, открывшего птицефабрику с инкубатором, — весь квартал провонял и кишел мухами, отца это бесило…
— Вот поэтому ты сейчас почти нищий, бедный мой Робер. Ты больше не видел тех детей с кладбища?
— Нет, пока не видел. Но хожу туда каждый день.
— Малышка на днях была здесь, заказала мятную воду. Я подумала, уж не ищет ли она тебя. Вид у неё был невесёлый.
— Она была одна, без приятеля?
— Одна… И в платке.
— Что?
— Да, я спросила, не обратилась ли она в ислам, и она странно на меня посмотрела, но ни слова не ответила.
— Не нравится мне это… — сказал Робер.
Одновременно со свиным гриппом по всей Европе распространились тысячи мигрантов из всевозможных неевропейских стран, которых, похоже, никто даже не пытался сдерживать. Журналисты задыхались от энтузиазма. Рождалась новая Европа, щедрая, цветная и мультикультурная. Навстречу ордам ринулись ЛГБТ с аксессуарами садо-мазо и радужными флагами, юные трансвеститы, виляющие бёдрами в соблазнительных кружевах. Можно было видеть обалдевших католиков, с экстатической улыбкой несущих бесплатный суп и раздающих тарелки с равиоли, которые весёлые африканцы, забавляясь, кидали им обратно в лицо; феминисток, заявляющих о своём отвращении к белым самцам и приязни к цветным, которых они встречали, окружив свой дурацкий приветственный плакат женскими половыми органами из розового сатина в синтетической чёрной бахроме. Некоторые народы, из самых отсталых в Европе, начали партизанить, во Франции почвенники тоже создавали подпольные народные дружины и сети ячеек, которые полиция преследовала с крайней суровостью.
— Видишь, Роза, — сказал Робер, — где тонко, там и рвётся, об этом давно говорили, но теперь порвётся непременно и с треском. Только слишком поздно.

* * *
— Серёжа, — вполголоса произнёс Вячеслав Иванович, сидя на завалинке и глядя в сторону озера, — тебе придётся действовать осторожно и быстро: судя по тому, что я слышал, ситуация за кордоном может пойти вразнос. Вся Африка и весь Средний Восток двинулись туда, почуяв добычу. Саурон, мафиозный миллиардер, делает заявления в этом духе. Уж не знаю, сколько трансплантаций сделали этому хрычу, а может, он уже умер и каждый день пьёт свежую кровь для поддержания формы, но его, похоже, не угомонить. Тебе придётся пройти через неописуемый бардак. Ты ведь понимаешь, что американцы сосредоточили все свои войска на наших границах вовсе не для того, чтобы на нас напасть?
— Не для этого?
— Нет. Они готовятся выступить, когда Европа превратится в одно большое Косово с несчастным местным населением, не желающим исчезать, с одной стороны, а с другой — инородцами и местными предателями; они хотят ослабить Европу и установить диктатуру, при которой люди будут жить под присмотром их войск и тайной полиции, притесняемые захватчиками, в старательно поддерживаемом страхе перед злодеями русскими. Нас им будет полезнее сгноить изнутри, как они сделали с Европой, и подождать, пока мы не превратимся в огромную Украину, а тем временем оболванивать большинство при помощи предателей и дураков, которых всегда достаточно. А чтобы оправдать эту диктатуру, заставить европейцев с нею смириться, потребуются до того кровавые и грандиозные беспорядки, чтобы людям стало безразлично, каким способом будет восстановлен порядок…
— Как у нас при большевиках…
— Верно.
— Вы считаете, это и до нас докатится, Вячеслав Иваныч?
— Надеюсь, нет. Европейцы начинают приезжать к нам, их всё больше. Мы, может быть, станем последним убежищем европейской цивилизации, её последним ковчегом. Если только сами не поддадимся тем же бесам. А они и здесь уже взялись за дело… За всё время правления президента я так и не сумел понять: то ли он в самом деле очень стеснён в действиях, то ли отличный притворщик и работает на них. Но, в конце концов, пока он им мешает и они его ненавидят, остаётся какая-то надежда. То, что Запад в нас ненавидит, идёт нам на благо. Иногда мне хочется, чтобы всё наносное рухнуло, и в Москву опять надо было добираться две недели на санях. Пока не стало поздно, пока нашу Россию не сгноили необратимо. Дышать тогда станет полегче, а, Серёжка? Здесь у нас всё что нужно: лошади, сани, скот, культура… У нас есть церковь с попом, есть наша Ксения, которая великолепно ткёт, вяжет и шьёт… Её работу пока можно продавать, но если всё рухнет, она будет обшивать только нас, и деньги нам больше не понадобятся. И наш туристический проект не понадобится, и ремесленные курсы. Будем себе жить изо дня в день на земле и с неё кормиться…
— Зато, Вячеслав Иваныч, нам понадобятся оружие и мужики, земляной вал вокруг деревни с частоколом из заострённых брёвен…
— Да, тогда конечно. Тогда из городов довольно скоро набежит много разных адских тварей… Но я это учёл. Пока я включил укрепления в проект средневековой реконструкции. В XIII веке Покровское было маленькой крепостью. Фундамент местами сохранился. Достаточно будет его восстановить, а потом соорудим частокол…
Подошла Ксения. С тех пор как ей больше не нужно было зарабатывать на жизнь, она трудилась без устали. Кроме беспокойства за сына, ничто не мешало ей думать о текущей и задуманной работе, одна идея, одна находка рождала другую, и она всё больше убеждалась, что её изделия будут хорошо продаваться; они были красивы и оригинальны, иногда строго следовали традиции, иногда были ею вдохновлены, но приспособлены к городскому быту и интерьерам, и отец подумывал устроить в Москве выставку. Сейчас она пришла, чтобы дать Серёже примерить свитер. Он был ему очень к лицу; кроме того, она связала несколько пар детских носочков. «Возьми их с собой для Васеньки… Становится тепло, но он будет рад…»
Серёжа нравился ей в этом свитере, украшенном старинными русскими узорами, приносящими счастье, которые текли в гармоничном сплетении красных и чёрных символов по некрашеной шерсти, простой прямой покрой подчёркивал его плечи, тёплый и светлый оттенок подходил к загорелому лицу и русым волосам. Она удовлетворённо погладила мягкую нежную шерсть, он поймал её руку и поднёс к губам.
Прислонясь к нему, она любовалась солнцем, спускавшимся в озеро по монументальной лестнице тёмных и синеватых облаков, которые оно озаряло, бросая на воду отблеск своего ослепительного присутствия. Здесь ничто не портило великолепия Божественного творения, как, увы, во многих других местах её родины, опустошённых прогрессом и столь многочисленными в чиновничьей среде ненавистниками всего поэтического, любого величия и благородства с их въедливой злобой, глупостью и невежеством.
Приехав с Ланселем в Юзес, она некоторое время пребывала в непрерывном изумлении. Авиньон не произвёл на неё сравнимого впечатления, потому что, хотя старый город сохранил прежнюю красоту, окраины были совершенно изгажены уродливыми и анархическими сооружениями советского пошиба и огромными торговыми центрами. У него осталось не слишком много общего с картиной, представшей в конце XIX века Райнеру Мария Рильке, когда тот сравнил Авиньон с Новгородом, впоследствии превращённым коммунистами в скопление бетонных блоков.
Юзес, напротив, чудесным образом остался нетронутым — и центр, и окраины. Дорога в обрамлении мощных платанов с мускулистыми руками, размешивавшими в водовороте своей крупной листвы сверкающие отсветы и кусочки лазури, пересекала местность сухую, рыжую и синюю, с зеленоватыми гребнями каменных дубов и сосен и безмолвными душистыми вспышками жёлтого дрока, бежавшего по кромке скал и дюн. Куда бы ни посмотрела Ксения, она видела невероятную красоту, ей казалось, что она перенеслась на одну из картин ранних итальянцев, которым в Авиньоне посвящён отдельный музей, и была готова увидеть, как посреди яркого неподвижного света воплотятся представлявшиеся этим художникам кудрявые музицирующие ангелы в парчовых и бархатных одеждах, вышитых жемчугом и неограненными драгоценными камнями.
В противоположность России, где, если не держаться заброшенных и полностью обветшалых мест, приходилось извлекать осколки красоты из вездесущей помойки постмодерна, в чудом уцелевших окрестностях Юзеса трудно было найти что-то изуродованное. Город сохранил всю поэзию и очарование Франции, её изысканность и особый стиль жизни. В нём остался даже замок, где до сих пор жил герцог. На улицах было полно кафе с выставленными на улицу столиками, как в Париже, но без толп иностранцев из разных экзотических стран, отнимающих у города местный колорит и превращающих его в пустую, а иногда и разорённую декорацию, изображающую то, чем он был. А ещё галереи с высокохудожественными картинами, скульптурами, керамикой. Бутики с одеждой — непринуждённой, богемной, но элегантной. Антиквары, дизайнеры. Великолепные кондитеры, с такой любезностью предлагающие вкуснейшие и красивейшие сладости. Казалось, в этом городке, впрочем, совсем маленьком, сосредоточено всё, что осталось от Франции её мечты, — в этих средневековых улочках с домами из светлого камня, полных очаровательных подробностей и обильно украшенных средиземноморскими цветами. Ей нравился рынок на площади Трав, под платанами, с его красками и ароматами, бродящие семьями благовоспитанные французы, и терраса, на которой Лансель угощал своих русских мороженым, и загорелая мордочка Васи под копной светлых волос, когда он жадно набросился на взбитые сливки. Как её успокаивало полное отсутствие уродства и вульгарности, непрерывное восхищение окружающей красотой…
Кроме того, все дома, какие она видела, были старинными и украшенными с исключительным вкусом. В отличие от русских богачей, строивших огромные и безобразные американские дворцы, столь же неуместные в окружающем пейзаже, как НЛО, состоятельные французы восстанавливали фермы оригинальной архитектуры, деревенские дома, городские особняки. В своих садах они не демонстрировали экзотические растения среди подстриженных под машинку газонов с маленькими клумбами бегоний и бархатцев, упорядоченных, словно цифры в таблице Excel, а в рассчитанном и красивом беспорядке сажали местные виды: плетистую розу, ломонос и глицинию, олеандр, лаванду и розмарин, — среди которых тут и там поднимался тёмным вертикальным акцентом флорентийский кипарис, помещённый так, чтобы подчёркивать остальное. Трапезы летними вечерами в беседке, среди ароматов средиземноморских растений и вкусных, изысканных блюд, с беседами и смехом, свечами и расставленными тут и там лампами, прикосновение свежего ветерка к обнажённым плечам, громкие крики стрижей в вышине, пение цикад, а потом звёзды, одна за другой зажигавшиеся над гостями и под конец заполнявшие бездонную черноту своим ошеломляющим блеском, всякий раз приводили Ксению в состояние безмолвного восторга.
Тем не менее в неё понемногу просачивались пустота и скука, потому что всё вокруг вроде как проходило мимо самого существенного в её жизни. Этих очаровательных, элегантных и благовоспитанных людей занимали поверхностные банальности, политические штампы, напоминавшие ей давно изжитые в России революционные и дореволюционные глупости, а ещё сплетни, по сути, совершенно пустые, которые они обыгрывали остроумно, но очень зло. Они говорили о какой-нибудь книге только, чтобы показать, что её прочли и поняли лучше других, и было заметно, что книга не привнесла в их души ничего существенного, потому что те явно не нуждались ни в чём, кроме постоянно возобновляемого елея всеобщих похвал, хоть искренних, хоть нет. Всякий раз, очнувшись от одинокого восхищённого созерцания южных звёзд, агапантусов и канн, лавров и кампсисов, роз сорта «Пьер де Ронсар» и японских глициний, Ксения осознавала, что в этом обществе ей некого слушать и нечего сказать. Однажды она сочла, что может присоединиться к разговору, что нашла собеседника в лице местного психиатра; тот превозносил «Песнь о земле» Густава Малера и предложил в один из ближайших вечеров всей компанией послушать её никому не известное исполнение, которого больше не достать, — необычайное, значительно превосходящее остальные. «А, — воскликнула Ксения, очень любившая Малера и весь венский Сецессион наряду с русским модерном и Серебряным веком, — знаю, о чём вы, это запись с Кэтлин Ферриер, правда? Мы можем послушать её прямо сейчас, Ромен, я её видела в коллекции пластинок твоего отца…»
Ледяное молчание показало ей, что она совершила промах, только неясно было, какой именно. В её понимании, люди, внезапно обнаружившие, что они все любят Малера, его «Песнь о земле» и Кэтлин Ферриер, могут только шумно обрадоваться общности вкусов и с восторгом броситься слушать запись. Не тут-то было. Позже Лансель сказал ей: «Ты, Ксюша, вечно что-нибудь отчудишь. Едва этот претенциозный дурень Мишель нашёл, чем блеснуть, как ты его срезала. Браво…»
Она стала замечать разницу между этим благовоспитанным эстетствующим зверьём, уважавшим старые камни из принципа, и страной, где оно родилось и выросло, утратив почву и традиции. Декорация осталась на месте — совершенно волшебная, дивная страна, построенная многими поколениями французов, — но это была лишь декорация, и за сверхрафинированным домом, где они ужинали, переделанным из старой фермы, Ксения принялась искать то, чем был этот дом, когда в нём жили крестьяне с их основательной и простой мебелью, с их достоинством тружеников, минутами мечтательности на краю поля, празднованием Рождества или Пасхи, свадьбами, охотничьими трапезами, — фон из непрерывной череды поколений, оставивших здесь след в виде двухсотлетнего шкафа, инструментов, изготовленных дедушкой, народных костюмов в сундуке, рождественских фигурок в амбаре. Вроде того, что ещё продолжало существовать в наследственном доме Ланселей, слишком опошлившихся, чтобы видеть в этом нечто большее, чем предлог считать себя респектабельнее других.
В общем, ей было трудно вновь обрести Францию во Франции.

IX

Дженни спустила штору перед магазином «Pink Moody», в котором работала, в торговом центре Дюшана, между парикмахерской «Tiffy Choc» и аптекой. Напротив виднелся ряд касс Дюшана, почти сплошь автоматических, с одним-двумя рабами в оранжевых майках, которые помогали старикам, когда тем не удавалось самостоятельно отсканировать взятые товары. Это было удобно: Дюшан закрывался позже «Pink Moody», и можно было после работы закупаться там. Она взяла молока, две замороженные пиццы и несколько шоколадных десертов, а ещё губную помаду, которая ей была не нужна, но понравилась. В зеркале над кассой она увидела осунувшуюся женщину, освещение было невыгодное, да и последнее окрашивание в «Tiffy Choc» не удалось, а может, волосы успели выцвести, так или иначе, оно состарило её лет на десять — придётся попробовать что-то другое. Сколько ещё ей влачить это жалкое существование? А всё потому, что она слишком рано вышла замуж за белого гетеросексуального вояку католического исповедания и родила спиногрыза, которого не стоило донашивать. В то время она была как картинка, могла бы стать моделью или певицей, кстати, она уже начинала заявлять о себе где только можно, надо было просто выждать, пока не попадутся подходящие люди, и рвануть в Париж, как ей советовал музыкант, с которым она гуляла, пока не встретила Седрика и сдуру с ним не переспала. Конечно, Седрик был парень видный, вдобавок добряк, содержал её, снял для неё квартиру, не желая, чтобы она горбатилась на работе; однако же состоять при нём служанкой и на выходных принимать полковника Ламбера с супругой, старшего сержанта Мартена с любовницей, которые смотрят на тебя как на кусок дерьма… Наверное, лучше было погорбатиться, в конце-то концов… Действительно лучше? Ясное дело, когда ты актриса, певица, модель, адвокат или хоть педагог, как Ванесса, работать даже приятно, но целыми днями продавать шмотки эконом-класса всяким сучкам? Или увиваться вокруг бестолковых стариков, как двое рабов Дюшана, без возможности отлучиться хоть на пять минут в туалет? Если бы Седрика не убили в Мали, разве ей пришлось бы каждое утро мчаться в этот торговый центр, провонявший дезинфекцией и гнилыми овощами? Действительно, рассуждения Ванессы имели смысл для отдельных тигриц, но большинству баб было некогда вздохнуть, даже если у них были месячные или болела голова; едва родив, они сдавали своих спиногрызов в ясли и часто разводились, потому что муж и жена встречались только в ванной комнате или вечером перед телевизором, измотанные и расстроенные, и видели друг в друге уже только бесполезный раздражитель. А что на самом деле портило им жизнь? Разве люди рождаются для того, чтобы вкалывать у Дюшана, или в «Pink Moody», или в банке, или на местной фабрике?
Тайком от Ванессы она шарилась в чатах знакомств в поисках мужчины от тридцати до сорока, достаточно зажиточного, чтобы с ним не пришлось вкалывать вообще или только на полставки; ладно, этот стереотип устарел, домохозяйки перевелись, завоевать героическую независимость стало долгом, но надо же было подумать и о собственной шкуре, о пенсии, которой не видать, если не скопишь кучу бабла или не заведёшь обеспеченного сожителя…
До сих пор не нашлось ничего по-настоящему интересного, но она ведь больше не блистала, как десять лет назад, не могла произвести сильного впечатления, часто выдыхалась, и рожа у неё делалась, как этим вечером.
Когда Дженни вышла из магазина, дул мистраль и небо начинало краснеть, но она едва это заметила, хотя свежее веяние доставляло ей удовольствие после спёртого воздуха бутика. Она с тележкой пошла искать свою машину. Это была машина Седрика, на которой она ездила до сих пор, потому что не могла себе позволить её поменять.
Она припарковалась далековато: ближе утром свободных мест не оказалось. Открыв багажник, чтобы положить туда покупки, она заметила подошедшего к ней смуглого подростка, который смотрел на неё с хитрецой: «Эй, мадам, найдётся сигаретка?»
— Нет, я не курю, — ответила она рассеянно, втискивая туалетную бумагу рядом с пакетами молока. Тут крышка резко ударила её по голове, и она без сознания рухнула в багажник, а ноги остались торчать снаружи.

* * *
Флоранпьерру так и не удалось задобрить малыша, когда оба педика пришли к нему на обед; холодность и недоверие ребёнка достигли такого градуса, что насторожили даже недотёпу Альбана. На этот раз Вася от него не отходил. Он не произнёс ни слова, отказался искупаться в великолепном бассейне, декор которого стараниями Альбана был полностью изменён и вызывал у гостей сенатора восхищение. Вася ощущал на себе тяжёлый и страшно нечистый взгляд, чуял мерзкие намерения. Он скрывал свой страх и отвращение, чтобы не стало хуже, и безучастно молчал.
Он решил поговорить об этом с Маргеритой, но тут она позвонила сама, сказала, задыхаясь от слёз, что её мама умерла, и попросила как можно скорей прийти на кладбище. Он поспешил к ней.
— Куда это он? — спросил Карим.
— Думаю, к своей маленькой подружке, проблема школы св. Иосифа в том, что они разлучены, и он тоскует, он подавлен, я думаю…
— Подавлен! Что за громкие слова! Какая может быть подавленность в десять лет?
— В наше время может. Некоторые кончают с собой. И такое случается всё чаще. Тебе не кажется, Карим, что с Флоранпьерром что-то не так?
— В каком смысле не так?
— Разве нет в нём чего-то порочного? Заметил, как он смотрел на малыша? И не он один…
— Ой, не знаю, вряд ли, думаю, он просто любит детей: он член правления сети учреждений для аутистов и даунов, он скорей филантроп…
— Филантроп или педофил?
— Ой, Альбан, не хватало тебе только увлечься конспирологическими бреднями! Понятно, что ты серьёзно относишься к своей материнской роли, но не перебарщивай!
У Карима зазвонил мобильник, он достал его из кармана и ответил. Это была воспитательница, мачеха Маргериты. «Мэгги у вас?»
— Нет…
— Она ушла, а я не знаю куда… Дженни не стало!
— Да что ты? Как это случилось?
— На неё напали хулиганы, вчера на парковке перед Дюшаном. Ограбили, изнасиловали, избили, я даже не решаюсь показать её девочке…
— Ах, блин!
— Что случилось? — вмешался Альбан.
— Мать Мэгги прикончили хулиганы, — объяснил Карим.
— Что? Но это же ужасно! — воскликнул Альбан.
— Да, только давай потише, я не слышу, что она мне говорит. Да, Ванесса… Да, это уже не шутки, похоже, никто не догадывается, что их надо привечать сапогом в морду и хлыстом! Когда, наконец, наведут порядок, вы что, не понимаете, что они над вами смеются? Что они уважают одну силу? Здесь скоро станет невозможно жить, мне придётся эмигрировать назад в Марокко! Мой отец приехал сюда не для того, чтобы я жил в стране третьего мира! Ладно, ладно, понимаю, сейчас не время, ты права… Нет, мы её не видели, но Вася пошёл к ней на свидание… Где они встречаются, Альбан?
— Звучит дико, но, кажется, им нравится гулять по кладбищу…
— Не знаешь, что с ней делать? Ну…
— Скажи ей, что мы возьмём девочку к себе, пусть спокойно разбирается со всем — с полицией, похоронами и так далее… — подсказал Альбан.
— Альбан говорит, что мы можем её взять… Да что ты, всё в порядке, она никак нас не стеснит, у нас полно места.

* * *
Неистово дул мистраль, один из тех холодных и мощных весенних мистралей, которые срывают с гор тучи, ещё полные снега, и несут их к морю; от него синее небо над их ослепительно белыми гребнями становилось только ярче. Маргерита и Вася рыдали, обнявшись, на могильной плите лейтенанта Седрика Ленуара, и кипарис вторил им низким и дрожащим горестным шелестом.
— Ванесса не даёт мне на неё взглянуть, — всхлипывала Маргерита, — она говорит, что лучше сохранить приятные воспоминания…
— Она права, Ритуля…
Столкнувшись с её огромной бедой, Вася решил не рассказывать о грязном сенаторе и скрыл свои опасения. Из его смартфона раздалась казачья песня, он ответил; звонил искавший его Альбан с новостью, которую Вася уже знал. «Скорей возвращайся домой вместе с Мэгги, мы на пару дней приютим её, бедняжку…»
— О, супер, — облегчённо воскликнул Вася, — спасибо, Альбан! Рита… Ты пойдёшь со мной!
Маргерита подняла на него покрасневшие, опухшие глаза. Что угодно, лишь бы не оставаться с Ванессой. Она бросилась ему на шею. «Ладно тебе, — сказал он, — пошли скорей. Я действительно рад, что он сам предложил, но, знаешь, Альбан и вообще не злой…»
— А Ванесса злая!
— Да, да, знаю…
Вася взял её за руку, и они, покинув могилу, пошли назад по аллее из кедров и платанов, мимо склепа месье де Сент-Бастида, аристократа, о котором вокруг судачили. Кто-то разукрасил дверь свастиками и непристойными словами. Вася перекрестился. На самом деле, хотя он испытал облегчение от того, что может забрать Маргериту к себе от её мачехи, он не считал место, где жил сам, слишком хорошим убежищем. Но пока они хотя бы будут вместе, а это было важно, потому что дедушка уже начал действовать, и какое-то время назад некий дядя Серёжа отправился за ними в здешнее посольство, только Вася не понимал хорошенько, как туда добраться, разве что этот человек сам к нему приедет. Дело сдвинулось с мёртвой точки, им занимается много людей, консул в курсе, он сам — кубанский казак, близкий знакомый дедушки…
Ждавший их Альбан обнял детей и повёл на кухню, где приготовил им полдник. Он на разные лады повторял «какой ужас», и Карим в конце концов потерял терпение: «Может, сменим тему? Думаешь, от твоих эмоций малышке полегчает?»
Альбан ничего не ответил, потому что Карим был не так уж неправ. Маргерите не хотелось есть. Она апатично застыла на стуле с опухшими глазами, из которых то и дело начинали течь слёзы. Вася повёл её смотреть комнату, которую Альбан для неё приготовил, а оттуда к себе и, взяв смартфон, проверил, нет ли сообщений — может, ему звонили. Пришла фотография дяди Серёжи, красивого светловолосого мужчины с усами; он сидел на лавке с гармонью на коленях, а рядом с ним — мама. Вася не сказал об этом Маргерите, ведь она свою только что потеряла. Но подумал, что его мама опять собралась замуж и этот дядя Серёжа — не просто дедушкин посланец. Дедушка сообщил, что из Марселя, ближайшего города, отправится грузовик и Серёжа заедет за ним, что надо иметь при себе мобильник, и дал телефон Серёжи и адрес его электронной почты. Ещё он написал координаты консула, Юрия Алексеевича Кириленко, и посоветовал выучить всё наизусть.
— Маргерита, Рита, мы с тобой скоро уедем, и там тебе полегчает, вот увидишь, — сказал он. — Мой дедушка очень хороший, и мама тоже. Там нас больше никто не обидит. Мы будем жить на берегу озера, очень далеко отсюда. У нас будут лошади, коровы, мы будем кататься на детских санках и на больших санях. Будем играть, и петь, и танцевать. Будем смотреть на звёзды, там их хорошо видно, потому что там не горят повсюду огни и ночами темно.
Он осёкся: Маргерита уснула на его кровати, её локоны рассыпались по подушке, ресницы были всё ещё влажные, щёки разрумянились, она дышала тихонько, откинув в сторону одну руку. Он широко перекрестил её и лёг рядом.

* * *
— Вася пишет, что маленькая Маргерита потеряла мать и поедет с ним, это несколько осложняет задачу… — сказал Вячеслав Иванович. — Но что делать! У неё никого не осталось, кроме мачехи-лесбиянки…
— А что случилось с её матерью?
— На неё напала шайка басурманских хулиганов…
— В этой маленькой стране не соскучишься…
— Точно, дым коромыслом. Вот нам с тобой и первая сирота, Серёжка!
Назавтра мужчины должны были вместе ехать в Москву. Там Серёжа должен был сесть за руль грузовика с дипломатическим грузом, направлявшегося во Францию, а вернуться с другим грузом и двумя детьми. Ксения сильно волновалась. Накануне их выступления в поход она накрыла праздничный стол, а Вячеслав Иванович достал бутыль с самогоном, чтобы придать храбрости себе и другим. «Не тревожься, Ксюша, всё пройдёт гладко, — сказал Серёжа. — Я его найду и привезу тебе, где бы он ни был».
— Знаю, Серёженька, но я буду по тебе скучать…
Серёжа обхватил плечи молодой женщины. Они заключили официальный брак за три дня до этого и провели прошлые ночи вместе. Плотское сближение сделало связь между ними глубже и неразрывнее. Ксении казалось, что часть её существа отрывают от неё, чтобы отправить на другой конец континента искать плоть от её плоти, и что если оба не вернутся вместе, ей останется только умереть.
— Обещаешь быть осторожным?
— Ну конечно, Ксюша, это дипломатический грузовик, правительственный, как только посажу в него детей, нас никто не задержит.
Ксюша думала о маленькой француженке Маргерите. Она гордилась верностью и вниманием к ней своего сына. Слава Богу, он пошёл больше в деда Вячеслава, чем в отца Григория, студента и маменькина сынка. Он уже маленький мужичок, ответственный и смелый.
Утром в день отъезда она пошла в церковь помолиться за всех участников предприятия, а потом на могилу матери, умершей за год до её отъезда во Францию и похороненной в родной деревне под деревянным православным крестом, рядом с большим кустом сирени, кудрявым и благоуханным. Ксения отчаянно тосковала по ней и, стоя перед керамическим медальоном с её портретом, роняла частые горячие слёзы: «Мама, не надо было мне уезжать, бросать папу… Но я больше не уеду, останусь здесь, и Васенька вернётся. Серёжа мне его привезёт. Серёженька хороший, я уж и не надеялась найти кого-нибудь вроде него, да и не я нашла, а папа. Ты бы так обрадовалась, что я вышла замуж чин чином… Ты мне правильно говорила, что, следуя собственной воле, совершаешь одни глупости, я теперь вижу, что делала их подряд, каждой следующей пытаясь исправить предыдущую. Надо идти, куда нас зовут наши ближние, наши предки, жизнь, какая она есть сейчас, и Бог, который нас постоянно посещает. Папа лучше понимает меня, чем я сама, он нашёл для меня Серёжу».

* * *
Ванесса кремировала тело Дженни: это было гигиеничней, проще и дешевле. Маргерита так и не увидела больше своей мамы, изуродованной хулиганами и вскрытием. Ей было трудно отождествить женщину, которая утром рокового дня отвела её в школу и на прощание рассеянно поцеловала, с урной в руках Ванессы, стоящей у могилы лейтенанта Ленуара, а саму разрытую могилу — с лейтенантом, который в ней якобы покоился. Маргерите было боязно наклониться, чтобы поглядеть, там ли он на самом деле; кроме того, внутри было по-настоящему черно, так, словно чернота, открывшаяся за этой дверью, не имела конца.
Не желая возвращаться домой с Ванессой, она мёртвой хваткой вцепилась в Васину руку. Альбан предложил подержать её у себя ещё пару дней: малышка такая деликатная, а Вася так её любит…
— Скоро мы откроем детский дом… — вздохнул Карим.
— О, это только на время, пока она придёт в себя, а я управлюсь с делами, — заверила Ванесса. — Но всё равно она — мой головняк. Я не создана для материнства.
— Однако ты настаивала, чтобы Дженни сделала искусственное оплодотворение?
— Ну да, но ребёнком занималась бы Дженни. Меня интересуют не дети, а педагогика!
— И всё-таки ты работаешь в детском саду? — удивился Альбан.
— Да, потому что здравый смысл надо прививать сызмала, а вообще, следует упразднить этот эпитет — детский. Сад не детский и не родительский. Он растит граждан, свободных от всех предрассудков прошлого. Безо всяких там родителей, кюре, а равно имамов и раввинов.
— Большевичка… — вздохнул Альбан.
Они возвращались по аллее лицом к неистовому ветру, к лившемуся из просветов в облаках сиянию, как вдруг в нём проступил массивный силуэт. Вася узнал сенатора Флоранпьерра. Тот пожал Ванессе руку с подобающим случаю выражением: «Я узнал от Карима об этой ужасной истории и хотел бы заверить вас в моей поддержке».
Он наклонился погладить светлые волосы Маргериты, напоминавшей девочек с открыток 1900-х годов: вот настоящая девочка, ребёнок…
«Бедная сиротка, — вздохнул он. — Что с ней станется? Если вы ищете для неё хорошее заведение, ну, не знаю… пансион там, место, где с ней будут нормально обращаться, где она сможет учиться, при этом не слишком обременяя вас собой… Не всегда легко заниматься детьми, если они не родные. Короче говоря, дайте мне знать через Карима, я этим займусь».

* * *
Несколько дней спустя Флоранпьерр устроил у себя обед, на котором представил Карима и Альбана своим друзьям, желавшим отреставрировать хутор в Любероне; заодно он пригласил маленькую Маргериту, которой нужно было отвлечься, и неразлучного с ней маленького Васю. У приглашённых друзей тоже были сын и дочь, но Маргерита и Вася не сумели с ними по-настоящему поладить. Это были избалованные дети, не знавшие никаких забот. У Маргериты с Васей забот хватало, и пресерьёзных. Вдобавок, несмотря на передовые взгляды родителей, дух времени и пропаганду, брат с сестрой считали совершенно диким, что детей растят два мужчины.
— Значит, у тебя нет мамы? — спросила девочка, которую звали Камиллой.
— Есть, — ответил Вася, — но меня у неё забрали, и теперь Альбан пытается стать моей матерью.
— А что такого сделала твоя мама, что тебя у неё забрали?
— Ничего. Просто у неё не было денег, она слишком меня любила, водила в церковь и не хотела, чтобы я ходил на уроки полового воспитания. Но давай не будем про родителей: у Маргериты только что умерла мама.
— Ах да, правда… Тогда о чём будем говорить?
— Говорить необязательно…
Вася показался Камилле очень красивым, но она чувствовала, что это не такой ребёнок, как они с братом, что он пережил вещи, с которыми дети не должны сталкиваться и которые его тревожили. Её брат Любен предложил: «Может, посмотрим мультики?»
— Да, точно, отличная мысль, — ответил Вася.
Смотреть мультики — занятие что надо и разговоров не требует.
Флоранпьерр издали наблюдал за парочкой сказочно прекрасных детей, каких больше не делают, прямо Кай и Герда, и думал, что они — точно то, что нужно для ближайшего вечера с тщательно отобранными гостями. Никаких подержанных малолеток, сто раз проданных своими родителями, с лицами старичков, а именно благородный маленький русский и его безутешная принцесса. Он попытался прощупать почву через Карима: «Альбан сильно привязан к малышу? Он хочет оставить у себя и девочку?»
— Надеюсь, нет, хотя она не слишком надоедливая, но с нас хватит одного… Пусть Ванесса сама исполняет свои обязанности.
— Знаете, такие дети, из приёмных семей или сироты, — всё равно что беспризорники, они пропадают каждый день, а их даже не ищут. Да и тех, у кого есть родители, часто не находят. А потом, существуют всевозможные заведения… В общем, взять их на воспитание — дело поправимое. Жаль разлучать эту парочку, по-моему, они отлично смотрятся вместе. А потом, они друг друга обожают, не так ли?
Карим задумался, не спуская глаз с группы детей, смотревших мультики в гостиной на большом диване, обитом белой кожей. Правду сказать, ему поднадоело увлечение Альбана малышнёй, а эти двое действовали ему на нервы, они словно вышли из «Маленького домика в прериях». Веселее было бы растить экстравагантного трансвестита, накрашенного и жеманного, в запредельных нарядах. Правда, нетрудно было догадаться, зачем Флоранпьерру понадобились эти двое, и на это они вполне годились. Однако не следовало тревожить Альбана, который, при всём своём безумном таланте, был сентиментальной истеричной тряпкой.
— Сколько? — тихо спросил он, обернувшись к сенатору.
— Дорого, — ответил тот. — И вас тоже пригласят. Обзаведётесь солидными связями…
Карим в жизни не видел ничего гаже сальной рожи сенатора, красной и складчатой, и его тяжёлого, масляного взгляда, в котором читался похотливый намёк. Но он быстро взял себя в руки. В юности ему пришлось пройти через подобное ради денег, лиха беда начало. Вася выдержит, если не дурак.

Часть вторая

Ковчег

X

Серёже было даже приятно снова взяться за руль грузовика. Конечно, он отказался от жизни дальнобойщика и охотно зажил крестьянской жизнью, которой потребовала его взбунтовавшаяся природа, но ему нравилось рано утром вести мощную машину, видеть, как впереди стелется дорога, а в её конце разливается и крепнет сияние, выпущенное на волю распахнувшимся занавесом облаков. Он выехал в направлении Минска и слушал по дороге Юрия Щербакова, подпевая ему, потому что знал его репертуар почти наизусть. Он наклеил на приборную панель иконы и повесил на зеркало заднего вида деревянную копию чудотворного Годеновского креста. Кроме того, в бардачке у него лежал нож, а под сиденьем — охотничье ружьё: бережёного Бог бережёт.
Около полудня он остановился на станции обслуживания и достал перекус, который ему дала с собой Ксюша: пирожки с мясом, с шампиньонами, с крутыми яйцами и резаным зелёным луком, термос с настоем лесных трав, салат оливье, блины с мёдом… Как можно было так долго жить без женщины, без настоящей супруги, ласковой и внимательной, благодаря которой чувствуешь себя любимым, нужным и даже вызывающим восхищение? С тех пор как Вячеслав Иванович оказал ему доверие, с тех пор как Ксюша вручила ему свою жизнь и жизнь своего сына, он наконец по-настоящему стал собой, оказался на своём месте, он — тот, кем мечтал стать в детстве, когда в интернате смотрел по телевизору советские фильмы о войне.
Конечно, Ксюша была гораздо образованней его и очень талантлива, но и очень беспомощна в этом безжалостном мире, в то время как он научился, и ещё как, отвечать ударом на удар и никому не верить; прежде он испытывал трудности скорее с обузданием своей ярости, с умением направлять её на более благородные цели, чем выживание или месть, принимать благодеяния от ближних и помощь от Бога… Так что они были созданы друг для друга.
Он вытянулся на сиденье, чтобы десять минут отдохнуть, и некоторое время размышлял о Ксюше, о её распущенных волосах, похожих на сноп пшеницы, о её мягком теле, об их чистых и нежных восторгах. Это была хорошая девушка, слава Богу, он наконец нашёл хорошую. Потом он заснул, убаюканный ровным гудением трассы.
Проснувшись, он выпил ещё немного настоя и посмотрел свой мобильник. Вася был на линии, и он решил с ним познакомиться. Мальчик ответил, его личико показалось на экране, и он прошептал: «Здравствуй, дядя Серёжа…»
— Здравствуй, Васятка. Рад тебя видеть и слышать. Я выехал.
— Дядя Серёжа, ты женишься на маме?
— Ну, как сказать, Васятка… В общем, уже. Ты против?
— Нет…
Малыш улыбнулся. Серёжа ему нравился. Это было взаимно.
— Я видел, у тебя есть гармонь…
— Да, она со мной.
— Хочу научиться на ней играть.
— Научим…
— Покажи мне свой грузовик, а?
Серёжа повернул телефон так, чтобы мальчик увидел кабину.
— Я всегда мечтал путешествовать на таком грузовике…
— Смотри-ка, не забыл родной язык.
— Очень старался не забыть. Ты скоро приедешь во Францию?
— Через четыре дня. У тебя вокзал далеко?
— Близко.
— А какой?
— Авиньон.
— Я сначала поеду в Марсель, а тебя заберу на обратном пути. Могу с вокзала. Я позвоню.
— Дядя Серёжа, надо быстрее. Здесь дела совсем плохи. Как бы нас с Ритой не успели разлучить!
— Постараюсь, Васятка. Держи меня в курсе, если совсем припрёт, попробую захватить тебя по дороге туда…
К концу разговора настроение у Серёжи испортилось. Ему показалось, что мальчик в тревоге. С ним может случиться Бог весть что. Надо попробовать забрать его проездом, даже если из-за этого слишком рано поднимется тревога. Главное — увезти детей и оказаться в Белоруссии раньше, чем их хватятся и что-то предпримут…

* * *
Когда Флоранпьерр узнал, что дети часто встречаются на кладбище, ему представилось очень возбуждающим устроить прямо там, под часовней, среди могил, ночную, то есть вечернюю, охоту при свете луны, когда это место, расположенное на отшибе, никто не посещает и не охраняет; он сообщил свою идею друзьям, и те одобрили такой вид спорта. Как только маленькие голубки будут пойманы и на могиле лейтенанта Ленуара в первый раз осквернены теми, кто их схватит и тем самым приобретёт на это право, останется только увезти их домой, чтобы там вволю ими попользоваться. Идея могилы всем очень понравилась: крест, фотография военного, луна, часовня, маски и риск…
Осталось организовать охоту. Чтобы затея удалась, надо было сцапать детей на кладбище, когда оттуда уйдут последние посетители, и сделать так, чтобы взрослые могли входить и выходить, то есть раздобыть ключи или оставить ворота незапертыми. Следовало заманить туда детей до закрытия. Трудно было добиться, чтобы они пошли туда ночью. Карим находил это неосуществимым. Причём это событие должно было совпасть с вечеринкой у сенатора, так что импровизация в последний момент исключалась.
Разведка показала, что кладбище больше не запирается, потому что решётку тысячу раз ломали. Но, значит, кто-то должен будет караулить вход, не позволяя цыплятам улизнуть… Флоранпьерр предложил, чтобы его шофёр ждал в автомобиле перед воротами.
Участников охоты было не слишком много, и все высокопоставленные. Следовало соблюдать секретность. В день, на который была назначена вечеринка, Карим, забрав детей из школы, угостил их мороженым в центре города. Вася слегка удивился, но предположил, что Карим хочет развлечь Маргериту: этот человек состоял не из одних дурных свойств, защитил же он тогда Васю от хулиганов. Они просидели в кафе час, а когда солнце начало садиться, Карим объявил, что пора домой.
Оказавшись в машине, дети быстро и глубоко уснули от снотворного Флоранпьерра, как тот и задумал. Карим приехал на кладбище, которое холм уже накрыл своей тенью, и отнёс их одного за другим к семейной усыпальнице. Потом вернулся в машину, позвонил Альбану и сказал, что дети переночуют у Ванессы, которой девочка завтра понадобится для каких-то формальностей, причём Вася из солидарности пожелал остаться с подругой.
Ванесса получила свой чек в обмен на молчание, притом она и без того была рада избавиться от девчонки.
Затем он позвонил Флоранпьерру и сообщил, что посылка доставлена.

* * *
Вася первым открыл глаза и увидел над собой потемневшее небо с луной, круглой и ещё белой, серую вьющуюся тучку, которую уносил ветер, и непроницаемо-чёрный, грозно шевелящийся факел кипариса. Всего одна звезда; вечерница. Каменный крест.
Флоранпьерр со своим напарником Каримом наблюдал издали, как мальчик тряхнул головой, перекрестился и склонился над девочкой, которая тоже начала просыпаться. Соперники, попарно спрятавшись тут и там, окружили дичь; чтобы у каждого был шанс, нельзя было начинать облаву, пока малышей не шуганёт шофёр, карауливший у входа.
Маргерита испуганно огляделась и прижалась к Васе. «Где мы? Это папина могила? — прошептала она. — Как мы сюда попали, Вася?»
— Не знаю, Рита.
— У меня болит голова…
— У меня тоже…
От тревоги у Васи стучало сердце и пересохло во рту. Он поискал свой мобильник, но не нашёл. У Маргериты тоже не оказалось телефона. Кто-то их забрал, а детей привёз сюда… Ветер колыхал тёмные кусты, сквозь них то и дело пробивался слабый сумеречный свет. До детей доносилось подобие перешёптывания, подавляемых смешков. «Пошли, — еле слышно произнёс мальчик, которого мороз по коже подирал, — уходим, быстро…»
На ещё ватных ногах они двинулись привычным путём к воротам кладбища, прошли мимо могилы месье де Сент-Бастида, железные двери склепа стояли приоткрытые, тут явно опять побывали вандалы… Добравшись до ворот, они наткнулись на чёрный автомобиль; ослепительный свет фар ударил им в глаза, раздался резкий гудок, какой-то внезапно выскочивший силуэт грозно замахал на них руками, словно сбесившийся огромный паук, и начал кричать. Они развернулись на полной скорости, как два испуганных зайца, и на карачках заползли в щель между двумя надгробиями, где было совсем темно. За шумом ветра они расслышали приглушённый издевательский смех, тихий говор, шаги по гравию.
— Где наши мальчик-и-девочка-с-пальчик?
— Выходите, малыши, выходите!
— Если выйдете сейчас, с вами обойдутся не так грубо!
— Первый раз занимаюсь этим делом на кладбище, что за обстановка! Это по-настоящему возбуждает!
— Да, нашим ангелочкам, должно быть, очень страшно! Мне не терпится их утешить…
Маргерита стучала зубами. Вася зажал ей рот. Он боялся потерять сознание. Что делать? Когда всё стихло, они осторожно встали, сделали несколько шагов и услышали словно свист и смех нескольких человек; перед ними выросли четверо в полумасках, в широких одеяниях вроде плащей. Дети в один голос вскрикнули и бросились прочь, как вдруг Вася увидел пожилого господина, почтенного старика-француза с собакой, в охотничьей куртке и маленькой шляпе. Вид у него был озабоченный и рассерженный; без единого слова он указал им на открытую маленькую часовню при усыпальнице Сент-Бастидов и растворился в зарослях калины. Дети кинулись внутрь и съёжились на корточках, прижавшись друг к другу. Мимо пробежали люди, и чей-то голос удивлённо спросил: «Что здесь такое? Карнавал?»
Вася чуть приоткрыл одну створку. Снаружи стоял какой-то дяденька, спиной к ним, крупный, совершенно обычный дяденька, а против него — двое в масках. Послышался удар, крик, и этот человек рухнул на дверь.
— Блин! — вскрикнула одна маска. — Этот-то откуда взялся?
— Бомж, — откликнулась другая, — плевать на него. Можно даже захватить его с собой и сжечь на десерт!
— Он надрался, от него разит сивухой. Лучше поищем мелких.
— Эти маленькие твари — те ещё плуты, когда мы их изловим, они у нас попляшут!
Когда компания удалилась, Вася заметил на одной из створок двери висячий замок с вставленным ключом: видимо, склеп хотели запереть, но забыли. Он продел цепь через оба маленьких круглых отверстия в створках, соединил её концы замком, запер его и вытолкнул наружу, а ключ спрятал в карман. Потом опять прислонился к Маргерите и взял её за локоть: «Надо сидеть совсем тихо, — шепнул он ей, — они нас не найдут. Нельзя ни плакать, ни кричать, надо молиться…»
Маргерита молча кивнула. Она вся горела, судорожно сжалась, её лицо было мокро от слёз. Он шептал ей молитву на ухо, она скорее осязала, чем слышала слова, а он не снимал ладони с её губ. Маски не желали сдаваться, их шаги приближались ещё два-три раза, они злились всё сильней и расписывали ужасы, какие устроят детям, когда до них доберутся. Один даже постучал в дверь, и Вася изо всех сил прижал ладонь к губам своей подруги, готовой вскрикнуть.
— Не здесь ли они, у этого козлины Сент-Бастида?
— Нет же, дорогой друг, видите: склеп заперт…
После этого в продолжение часа или больше было тихо, но дети не смели выйти. В склепе пахло влагой и увядшими цветами. Наконец они уснули, прислонясь друг к другу, чутким и беспокойным сном.