23 июня 1942 года мама со с мной отправилась на автомобиле в эвакуацию по дороге Жизни (а, может, смерти). На берегу Ладоги было огромное скопление людей. Погрузили нас на пароход и отправили на восточный берег Ладоги. Рассказы чьи-то, кинохроника или это были реальные события в моей жизни, но мне все эти годы казалось, что пароход все-таки бомбили. На берегу нас вскоре накормили. Дали вкусную, как мне тогда казалось после голодной блокадной жизни, пшенную кашу. Папа незадолго перед эвакуацией в письме маме писал о том, чтобы ни в коем случае не давать в первые дни много еды, так как будет заворот кишок, и неминуемая смерть. Мама, конечно, ограничила мой аппетит. Многие люди этого не знали, а,может быть, думали «обойдется» - ведь так хотелось есть! Ехали в «телятнике»,на сене. Очень много людей умирало в пути. Умерших снимали с вагонов на станциях. Как я узнал уже после войны много лет спустя, на станции Шарья Вологодской области есть большое кладбище умерших в пути блокадников. Наш путь лежал в г. Рыбинск через Ярославль. Помню, были какие-то проблемы с отправкой из Ярославля, кажется не было поезда. Приехав в Рыбинск, мы остановились на некоторое время в семье дяди Костя Преображенского, довоенного приятеля моего папы, проживавшего по ул. Староершовская,19. До сих пор в моем архиве сохранилось много фотографий К. Преображенского в компании с моими родителями. Устав от долгой дороги и соскучившись по солнцу, я много времени провел на улице и, как следствие, получил солнечный удар. Чувствовал себя прескверно. Вскоре мы отправились в деревню Малое Высоко, расположенную на высоком правом берегу Волги. Ехали по старой булыжной дороге на автобусе до села Никола Корма. Название села происходит от находящейся там и поныне церкви Николая Чудотворца (Никола Морской, Корма – местная речка, получившая свое название во времена татаро-монгольского ига из-за того, что татарский хан приказал войскам в этом месте остановиться и подКОРМиться).
В настоящее время восстановлены зимняя церковь (Введенский храм), построенная в 1731 году, и покои семьи священника. В годы войны в этом храме находилась семилетняя школа, в которую за 4 километра ходил брат Володя. До закрытия церкви школа постройки 1872 года находилась совсем рядом с Введенской церковью, но ввиду ее ветхости она была закрыта и разобрана перед войной.
Церковь Николая Чудотворца сейчас находится в плачевном состоянии – остались одни стены, и то не везде. Восстановят ли ее? А если и восстановят, то для кого? Местного населения уже почти не осталось – все дачники.
Вернусь немного назад. Так вот, эта булыжная дорога называлась всеми местными жителями Большой Дорогой. Сказывали, что когда-то по этой дороге в царские далекие годы гнали в кандалах ссыльных в Сибирь. Эта дорога притягивала всех к себе, она считалась каким-то кусочком цивилизации, или той нитью, которая связывала всех нас с остальным миром. Когда говорили «Большая Дорога» - сквозило уважение к ней, как к какой-нибудь знаменитости. Говорили: «Пойду на Большую Дорогу».
Приехав в Николо Корму, нам предстояло идти до деревни Малое Высоко. Этой деревне предшествовала дер. Большое Высоко. Название ее очень точно отражало вид деревни: действительно была БОЛЬШАЯ и стояла на ВЫСОКОМ берегу Волги. Расстояние между деревнями составляло 100-150 метров. Так вот, собрав небольшие мои силы, я с мамой двинулся к этим деревням, Но запас моих сил хватило лишь на то, чтобы отойти от автобуса на какой-то километр. Я захныкал, сказал, что я устал и дальше идти не могу.
Мама, руки у которой были заняты какими-то вещами, решительно отказалась взять меня на руки: «Потерпи» – сказала она. На этом препирательства мои окончились. Подойдя к деревне, какая-то женщина, увидев меня, воскликнула: «Как старичок!».
Кожа у меня была дряблая, старческая, а конечности - совсем тонкие, прозрачные. В деревне Малое Высоко с марта месяца 42 года жили эвакуированные из Ленинграда бабушка Анна Федоровна Пушкова и брат мой Владимир. Жили они в доме Екатерины Федоровны Елизаровой, родной сестры Анны Федоровны. С Екатериной Федоровной жила ее дочь Юля, которая старше меня была года на 4. Этот дом был перевезен из деревни Байки, располагавшейся в пойменном месте Волги, километра 3 выше по течению, в двухстах метров от дер. Рудина Слободка, где в двадцатые года (а, может быть, и намного раньше ) жил со своей мамой, моей родной бабушкой, папа. Теперь в Рыбинске в память о всех затопленных деревнях бывшими жителями Мологи и их потомками создан музей этого города. А на месте города из воды высилось здание храма. Стоит ли оно и поныне? Не знаю.
Дом Елизаровой стоит и поныне в 50 метрах от высокого берега Волги. От дома к Волге пролегал овраг, по которому жители деревни спускались к реке, где у самой воды стояли лодки. Дом был небольшой (примерно, 5 х 7), сени и двор. Между двором и рекой огород. Семья для такого небольшого дома была слишком большой: 6 человек. Детей – меня и Юльку - спать укладывали на русскую печь. Обедали все за одним столом посреди избы, изысков в питании не было, но то, что было, позволило всем нам достаточно быстро поправить здоровье и набрать вес. Главная «заслуга» в этом – молочко и творог нашей коровушки – буренушки, ну и, конечно, картошка. Помню, летом выращивали помидоры, без всяких укрытий, Вырастали, но не созревали. Для “дозаривания” помидоры укладывали в валенки и ставили в темноту.
Летом часто ходили в лес. Я очень не любил ходить за ягодами, но мама настаивала на своем, и я все равно шел в лес. Однажды в лесу меня застала гроза. Пошел сильный дождь, а затем буквально в нескольких десятках метров ударила в дерево молния.
Эффект как от разорвавшейся бомбы. Испугался. Ходили в лес по земляному желобу (канаве), протянувшемуся от берега Волги под прямым углом в сторону Тихменева, где были большие залежи торфа. Эту канаву сделали в годы войны для доставки воды по ней к торфоразработкам, для чего на берегу Волги построили насосную станцию, подвели электричество и начали перекачивать воду по канаве в сторону торфоразработок. Благодаря этому в деревне появилось электричество.
В те годы в деревне плохо было с обувью, да и не только с ней. Летом я ходил босиком, бывало, что и пропарывал ноги гвоздями, лечился своей же мочей (народный способ), а однажды, когда пошел в лес по канаве, голой ногой наступил на змею ( а,может быть, это был уж). Обошлось. Змею убил – теперь об этом жалею, все-таки тварь Божья.
Большое удовольствие получал от рыбной ловли. Сперва на удочку ловил мелкую рыбешку, а затем ее насаживал на донку на ночь, а утром не терпелось побыстрее сбегать на Волгу и посмотреть на свою добычу. Попадалась всякая рыба, даже налимы и щуки. Ближе к весне, когда рыба в Волге задыхалась от нехватки кислорода в воде, брат Володя прорубал прорубь и рыба устремлялась к воздуху, где ее уже ожидал сачок. Однажды он таким образом наловил не один мешок рыбы, которую он на следующий день отвез в Рыбинск на продажу, В Рыбинск он ездил, скорее всего, с мамой, так как ему было тогда 14 лет и одному ехать было небезопасно. Я тоже был не лыком шит. Мы, дети войны, имели доступ ко всяким военным штучкам. У нас был аммонал. Наполнив им бутылки, установив в них бикфордовы шнуры и привязав груз, я на лодке (не помню с кем) отправился на Волгу глушить рыбу. Я, сидя на корме лодки, поджигал шнур, осторожно опускал бутылку в воду и быстренько отплывали в сторону. Я уже не помню, сколько мы тогда добыли рыбы, но занятие это было весьма интересным, но и рискованным. А еще мы делали «пугачи». Это самодельные пистолеты. Находили где-то шестигранники, кто-то сверлил на определенную глубину канал, в конце этого канала делали сквозную прорезь, крепили ствол на рукоять – и пистолет готов! Набивали в ствол пороха, закладывали пулю, закрывали пыжом эту начинку и пистолет готов к бою. Пули пробивали доски, так что оружие было серьезное. Бывало, что крепление ствола не выдерживало отдачи, и ствол летел назад в сторону стреляющего. Хорошо, что никто тогда не пострадал. Увлекались тогда игрой «ножичками»: брали раскладной перочинный нож, устанавливали его на различные части тела – локоть, колено, нос голову и др. - и сбрасывали его на землю, придавая ему вращательное движение. Нож должен был войти в землю. Любимым занятием было гонять по дорожкам запорное кольцо колеса грузового автомобиля при помощи толстой проволоки, изогнутой в виде вилки. А зимой катались на коньках «снегурочках», привязанных к валенкам с помощью веревки и палки. И, конечно, спускались на лыжах с отвесного берега Волги. Тогда мне этот берег, находившийся сразу за домом, казался очень крутым и отвесным. Многие мальчишки не отваживались по нему спускаться, а если и спускались, то не с самой ее верхней части. У меня хватало смелости спускаться с ее вершины. Говорили: «Такой маленький, да еще весь пригнется, и спускается!» Бывало, что и падал, и не раз, набивал шишки и синяки. Большую радость доставляло празднование масленицы. Собирали много дров, доставляли их на лед Волги и ближе к ночи поджигали их. В пламени сжигали соломенное чучело и веселились вокруг костра. Километрах в четырех от нас вниз по Волге стоял (и до сих пор стоит) железнодорожный мост, по которому часто проходили поезда,над которыми веселым шлейфом развевался паровозный дым.
Вид движущего поезда навевал во мне смешанные чувства: любовь к этим огнедышащим махинам, везущими такие длинные составы, и чувство какой-то связи с внешним миром, и желанием самому когда-нибудь управлять этим чудом. Эта любовь к паровозам надолго оставалась в моей душе. Даже после окончания школы я заходил в ЛИИЖТ с тайной мыслью поступить в него для обучения.
Колхоз наш занимался растениеводством: выращивал лен, рожь и пшеницу. Очень тяжело было убирать эти культуры. Внаклонку, серпом, а затем вязать снопы и складывать их в пирамиды для последующей молотьбы. Как сейчас помню, я носил маме обед в поле. По окончании сбора урожая колхоз устраивал общеколхозный праздник: в Большом Высоко накрывали столы, и все трудоспособное население гуляло, как могло, но до пьяну не напивалось. Играла гармошка, песни пели, дети вертелись вокруг столов. А затем работы в колхозе для многих заканчивались, наступала зима, и люди были вынуждены искать для семей какое-то пропитание.
Имущественное положение наше существенно ухудшилось после того, как нас обокрали цыганки. В те годы дома на замок не запирались, воровства не было.
Все взрослые были на работе, Юльки тоже не было дома, а я с братом был на Волге, по каким – то делам я пошел к дому, где у крыльца встретил 2-х цыганок, которые спросили, есть ли в доме взрослые. Я ответил, что никого в доме нет, и они ушли.
А когда мама пришла вечером с работы, то обнаружила, что вещи, находившиеся в сундуке, стоявшем в чулане (в сенях), украдены. Это были, в основном, платья.
Владимир с мамой побежали в сторону Николо Кормы, но обнаружить воровок не удалось. Кстати, цыгане в наших местах часто стояли табором. Мы их побаивались, и на их территорию не заходили. В августе 1942 года к нам в деревню после выздоровления от ранения приехал папа. Как мы были все рады! Пробыл он у нас две недели, после чего уехал на Сталинградский фронт. Нам казалось, что мы живем в глуши, что война от нас далеко, но мы ошибались. Однажды в темное время суток (не помню – ночью или вечером) немец произвел налет авиации сначала на железнодорожный мост через Волгу, а затем устроил мощнейшую бомбардировку Рыбинска (там находились заводы оборонного назначения). Зарево от пожаров мы наблюдали у себя в деревне, а ведь Рыбинск находился от деревни километров в 20-22.
В деревне я впервые был на службе в храме в Городке с мамой. Я не помню, какой это был праздник, но по многочисленности прихожан в храме, я думаю, что это был один из 12 главных православных праздников. Принял причастие – кровь и тело Христа. До сих пор помню, как священник подносил мне ложку с кагором. Все было так естественно! На душе был праздник. Позднее, спустя многие годы, когда я вторично причащался, ощутил еще более сильное, непередаваемое, ни с чем несравнимое неземное состояние.
К сожалению, в последующие богоборческие годы церковь закрыли, кто-то прорыл лаз под стеной храма с целью хищения оставшихся святынь, а затем другие советские люди стали тащить, кто что может в соответствие со своей непричастностью к православной вере.
Немного о нравах здешнего населения. Молодежи была присуща ничем не объяснимая вражда и жестокость. В те годы две-три деревни объединены были в колхозы, т.е. колхозы не большие, и ни в какое сравнение не шли с колхозами и совхозами более поздних советских лет. А деревни располагались по берегу Волги на небольшом расстоянии друг от друга - один-полтора километра. И вот молодежь, объединенная своим колхозом, при удобном случае нападала на своих соседей или недругов, проходящих неподалеку от их деревни. Поводов для драки было много: большой церковный праздник, свадьба, показ кинофильма и т.п.
Вырывали колья из заборов и дубасили друг друга до кровянки. Бывало не пройти было к станции Кобостово. Встречали парни из дер. Юркино и устраивали потасовку. Мне, когда я учился в первом классе, какой-то урод ногтями провел по моему лицу так, что многие годы, лет до 20, шрамы все еще были видны на лице. Меня только впоследствии могли утешать стихи из песни: «Шрам на роже, шрам на роже, для мужчин всего дороже». Еще один случай. У Анны Федоровны была еще одна сестра, жившая с супругом в деревне Васюково (теперь этой деревни на карте не существует, и даже местные жители о ней не слышали), недалеко от Николо Кормы по Большой Дороге в сторону Рыбинска. Она жила с мужем, и оба были старенькими, как мне казалось. Жили они не бедно, но и не богато. И вот однажды мы узнаем, что в их дом постучались какие-то два злоумыш-ленника, потребовали денег, а затем зарубили их обоих топорами.
Но самое трагическое событие за годы эвакуации случилось в жаркий день 1942 года. В крайней избе деревни Малое Высоко возник пожар. В этом доме находились трое детей, мать была на работе. Как возник пожар – неизвестно. Один или два ребенка погибли. Ветер в это время был очень сильным и, к несчастью, в сторону деревни. Дома стояли очень близко, огонь перекидывался от дома к дому мгновенно. Никакой полив водой крыш ( а они были драночные ) не спасал дома. При попытке одной пожилой женщины вынести скарб из дома крыша обвалилась и она погибла. Через пару недель на пепелище на телеге привезли ее безногого сына. Незадолго перед пожаром этому пареньку поездом отрезало ногу. Вот такая была трагедия.
А до нашего дома пожар не дошел благодаря разрыву между домами. Вещи все-таки кое-какие мы все же вытащили к берегу Волги.
В 1942 году я поступил в 1 класс Городокской начальной школы. Школа находилась в дер. Городок, не доходя храма Преображения Господня, по левой стороне, как идти из М. Высоко. До революции в этом здании находилось церковно-приходское училище с 4-х классным образовании. В этой школе в годы войны,кажется, было всего два класса, которые объединяли учеников всех ступеней. Учился я хорошо. Учение давалось легко.
В том же помещении, где велись занятия, иногда демонстрировались кинофильмы, смотреть которые мы устраивались сидя на полу.
Однажды к нам на урок пригласили с рассказами о войне Героя Советского Союза командира дивизиона подводных лодок Северного флота Колышкина (впоследствие контр-адмирал). Наряду с рассказами Колышкин передал по партам свой кортик, чему мы, мальчишки, были очень рады. Впоследствии в деревне Крутец (а это между М. Высоко и дер. Городок), откуда родом герой, был установлен мемориальный знак в его честь. Дом Колышкина, к сожалению, сгорел в 1982 году.
А тем времени война подходила к концу. Папа постоянно писал письма, и вот в начале осени 1945 года папу демобилизовали, и он, не заезжая за нами, вернулся в Ленинград.
В те годы, чтобы приехать в Ленинград, необходим был вызов. Вот этот вызов и прислал нам папа.
Опубликовано в журнале "Голос Эпохи", №1/2026
|
