Приобрести книгу в Озоне и нашей Лавке:
https://vk.com/market-128219689?screen=group
Теперь «труп книги» необходимо было оживить, и в 1991 году рукопись все-таки пошла в набор. Правда, издание чуть-чуть не сорвалось из-за «путча». О тех судьбоносных и для страны, и для книги августовских днях вспоминала Лариса Власова, вторая супруга Юрия Петровича:
«Ужасна даже не только история создания книги. История издания невероятно тяжела. Это история действительно мученического скитания рукописи по свету, когда КГБ изощренно и последовательно делал все, чтобы книги на этом самом свете не было.
Но всем известные перемены в последние годы сделали вероятным ее появление в марте 1991-го. Тому предшествовали адовы мучения в попытках ее издать. Были и провокаторы, и трусы, и кто только не крутился вокруг нас. Это теперь на их совести, да вот дней отняли столько, что тираж (уже тираж!) первого тома столкнулся во времени с трагедией в стране, почувствованной и предсказанной автором «Огненного Креста».
Мы уже читали несколько чистых тетрадок верстки из тиража, мы так их ждали! И не только мы. Последние полгода многие русские и зарубежные журналисты, радио России просили интервью по этой книге, но до ее издания делать этого было нельзя. И вот теперь, когда книга была уже на выходе, произошел этот кошмар августовских дней.
Сразу же позвонила из издательства редактор, коротко договорились о встрече. Теперь надо было достать в типографии то, что успели отпечатать, чтобы как-то сохранить. Не передать чувство, с которым я ждала ее на промокшем асфальте... Хотелось новых страниц верстки, и в то же время я знала, что она скажет что-то очень страшное, безысходное. Так и случилось: затормозила машина, и Елена Васильевна очень медленно подошла ко мне.
- Сегодня была «дирекция», - сказала она тихо, - и вашу книгу велели приостановить. Пока... Ну а что - пока, вы же все видите.
Я стояла, смиряя дрожь. Мне так хотелось ее обнять, как родную, она это видела. Но тогда бы мы обе обревелись. Она только прибавила:
- Думаете, мне не жалко?..
Я знаю, сколько и как они бились над книгой, сколько и как работала она. Попрощались...
Из 761 страницы первого тома у меня в руках было 256.
Я шла и думала: неужели люди так и не прочтут ее? Это удивительное сплетение судеб, сплетение дорогих и великих имен... Редкостный свиток редчайших, неведомых документов истории и людей в ней! Неужели никогда не западут в души удивительные истории чести и предательства, ненависти и любви, объятий и ран? Неужели исчезнет этот страстный приговор проклятьям и злу?
Нет! Нет! Нет!.. Нет!
Зло - вечно. Но и добро - вечно. Рукопись давно хранится в семи странах у друзей. Значит, есть надежда...
(...)
...Уже в пятницу, 23-го, позвонили из издательства и сказали: «Книга Власова - на линии, заканчиваем первый том, в начале сентября будет».
И все-таки говорю: если... Если «Огненный крест» издадут, сберегите его, передайте детям и внукам. И пусть они огненным крестиком на груди пронесут его через всю жизнь».
Когда была провозглашена гласность, Власов более всего хотел, наконец, погрузиться в литературу - уже легальную, уже открытую, издаваемую и читаемую. Но... К тому времени он уже взвалил на себя гнет общественной деятельности, став народным депутатом, а Родина как раз летела в очередную пропасть, разворачивалась борьба за Россию - и нельзя было уклониться, уйти с политического помоста. Тут-то и оказалось, что гласность и демократия - это только для гласных демократии, а прочим - кляп в рот. Запрет и цензура ничуть не слабее прежней.
Стоило только осудить разгул «демократического» грабежа, как имя Власова прочно попало в черный список всех демократических (а значит, вообще практически всех) СМИ. После сноса в Чехословакии памятника советским воинам Юрий Петрович написал статью, в которой напомнил преступления чехословаков в отношении армии Колчака и беженцев в Сибири, и предложил ее в ленинградский «Час-пик» после того, как другие «демократические» издания вовсе отказались публиковать материал. «Час-пик» статью взял, но... «Боже, что я увидел в газете! Вместо статьи какие-то убогие обрезки!» Тем не менее, Власов все же предложил ленинградскому изданию еще один материал. Редакция (как водится, без согласования) вновь порезала статью, но все-таки не до неузнаваемости. Однако... «Через неделю эта же газета напечатала отзыв академика Д. Лихачева на мою работу. Я отношу его к оскорбительным не для себя, а для народа. С публикацией явно заданного ответа Лихачева список «демократических» изданий, с которыми я мог сотрудничать, был исчерпан».
Кроме всецело доминирующих «демократических» изданий оставались несколько газет совпатриотического толка: «Советская Россия», «Правда», «День». Многие русские патриоты принуждены были печататься в них, несмотря на неприятие коммунистической идеологии и режима, просто потому, что иных трибун, чтобы высказать возмущение положением настоящего момента - распродажей и развалом страны и глумлением над народом - просто не существовало. Однако коммунисты оставались коммунистами, и это быстро проявилось в отношении к материалам русского патриота Юрия Власова. Если «демократы» не публиковали их вовсе, то коммунисты, поднимая за счет популярного имени спрос на свои издания, беспощадно уродовали их свей цензурой.
«Статью «Россию не вспахать заморским плугом» я сдал главному редактору «Советской России» В. В. Чикину еще накануне референдума — в понедельник 19 апреля, - писал Власов после референдума о сохранении СССР. - Статья в определенной мере и рассчитана была «под референдум»: повлиять на голосование, но, приняв ее к опубликованию и заверив меня, что она выйдет в ближайшие дни, редакция «Советской России» статью не напечатала вообще. Это неприятно удивило. Ведь сразу несколько газет спрашивали у меня «что-нибудь для них», и я мог бы отдать ее в любую. Однако статья просто была удержана. Такое обращение с твоим трудом (это же сутки напряженной работы) не располагало к сотрудничеству.
Убедившись, что статья не будет напечатана, я срочно передал копию в «Правду», где она и появилась почти с месячным опозданием и уже, разумеется, без всякой пользы для «отгремевшего» 25 апреля референдума, вызвав, несмотря на недопустимую передержку, добрый отклик.
Однако я решил ради дела сносить все эти, мягко выражаясь, неудобства и опять-таки «под референдум» сдал еще одну статью «Мы есть и будем» — очень важную не только с точки зрения влияния на референдум, но и обращения внимания общественности на застройку Манежной площади. Статья точно так же пролежала без всякого движения в редакции «Советской России». Я отдал ее газете «Ветеран», где она и появилась через месяц после референдума. Нечего и говорить, как это снижало уровень публикации. События успевали устареть, и повторение уже пройденного другими газетами состарившегося материала... нет, так работать было нельзя. Редакция «Советской России» не только уклонялась от сотрудничества — по сути, губила работу. А если учесть, что работа делается не за деньги, ибо нынешние гонорары — это жалкие гроши, то сотрудничество принимало заведомо характер намеренного пренебрежения и с явным уроном общему делу.
И, наконец, я отдал «Советской России» статью о русском фашизме. Она появилась, но в каком виде! Мне было стыдно ее читать... ...Причем, это единственная газета из тех, в которых я печатался и которая позволяла себе вмешательство в литературный стиль, меняла расположение абзацев, перекраивая их, изменяя фразу, засоряя текст иностранными словами, которые я всячески стараюсь изгонять из своего письма. Меня огорчали публикации в «Советской России» — каждая несла в себе ущербность для автора, умаление литературных достоинств. Это отбивало охоту писать, однако, я сносил то, что обычно не позволял никому. Я терпел более полугода, полагая, что интересы борьбы выше такого рода недовольств. Но с другой стороны, если слово — оружие, зачем тупить это оружие?..
И все же 18 июня по просьбе главного редактора Чикина я сдал в «Советскую Россию» еще один материал с условием, что, если он не пойдет, меня предупредят, и я его успею пустить в дело в другой газете. В. В. Чикин сказал, что материал пойдет... и материал исчез, не появился ни через неделю, ни через две, ни через три... Снова я вынужден был впопыхах подыскивать другую газету. Но ведь статья безбожно устаревала...
Подобное отношение к твоей работе уже понять было невозможно ни с какой стороны, и я порвал с «Советской Россией». Авторитет народной газеты не освобождает ее от порядочности в отношениях с авторами. Тем более все последние статьи я передавал в редакцию по ее просьбе».
История с «Савраской» наглядно демонстрирует коммунистическую суть, двойную игру: эксплуатация поставленных в безвыходное положение русских патриотов и... обнуление их протеста безнадежно запоздалыми для произведения хоть какого-нибудь эффекта публикациями.
Схожая история вышла и с «Правдой». «Первый мой обширный материал в «Правде» «Гроб напрокат» был напечатан слово в слово, но это, как выяснилось, возможно было только один раз, самый первый, - указывал Власов. - От статьи к статье становилось сложнее уберечь смысл - в результате сокращения текста редакцией он заметно менялся. Да и никто не знакомил меня с гранками, никто не считался с моими замечаниями на полях такого рода: «Это не трогать! Сохранить данное место, и т.п.» Это не имело никакого значения. Эти абзацы вымарывались начисто, будто я и не просил их сохранить. Я все более напоминал штатного корреспондента газеты, наемного служащего - это оскорбляло, ведь я работал не за деньги. Наоборот, я терял большие деньги, работая в газетах. Никто ни разу в этой газете меня не поблагодарил ни за одну строчку, не говоря уже о статье.
Но это полбеды. Самое главное, я представал перед читателем не таким, какой был. Мои взгляды однобоко смещались. Редакция вымарывала все, в чем проявлялось отрицательное отношение к КПСС, большевизму и т.п. А я не собирался звать кровавый большевизм назад, в наши дни, не хотел повторения казарменного прошлого нашей родины. Я не намеревался звать к повторению того хода, который оказался для истории тупиковым. Если уж и идти этим путем, то следовало хотя бы осмыслить прошлое, выработать новые принципы социализма, определить, наконец, экономическую модель. Ведь это очевидно: без материальной заинтересованности экономики не работает, именно это и привело к такому насилию. Нежизненная ленинская схема в экономике могла работать только на принуждении, в ней отсутствовал, материальный стимул, усреднение вело к вырождению, в итоге все и обернулось крахом. И опять поворачивать на этот путь, не найдя новых форм, не успев даже толком переварить прошлое, все отнеся лишь к проискам империализма США? Это было бы слишком просто, просто до убожества... Но в действительности все гораздо серьезнее, я бы сказал, страшней...
Весь этот мотив начисто исчезал из моих статей в итоге чисток.
Я прибегнул к наивным уловкам - прикрывался другими обозначениями. Так, вместо «большевизм», «ленинизм», «партия» я начал писать «тоталитаризм» и нечто в таком роде. Это проходило, но недолго. И тогда я понял: наше сотрудничество пришло к концу».
Не сложилось сотрудничество и с как будто патриотическим «Современником» С.Ю. Куняева. Журнал принял к публикации важный очерк «Большая Россия», но так и не напечатал его, не объяснив причины.
Подобная «публицистическая работа» шла в ущерб автору и в материальном плане. Копеечные гонорары в условиях либерализации цен равнялись батону колбасы. Материалы часто хворавшему писателю приходилось отвозить в редакции самому, на такси денег не было, т.к. его стоимость как раз равнялась «гонорару». «Я наблюдал это не один год: Власов в буквальном, физическом смысле не щадил себя, - пишет Анатолий Краковский. - Он писал статью за статьей. У него не было компьютера, который так упрощает, облегчает труд. Он стучал на обычной пишущей машинке. Резал, склеивал, сушил на батарее, что-то снова замазывал, снова сушил. Потом исправлял, дописывал, снова резал... - и увозил материал в редакцию». Чтобы содержать жену и маленькую дочь, Юрий Петрович стал распродавать самую ценную часть своей огромной библиотеки - коллекцию книг 18 века... В его дневнике в ту пору появилась горькая запись: «Много-много пишу. Уже есть три материала для газет. Вот нет газет, в которых печататься. Пропадаю без своей газеты...
Все решают деньги — мне их добыть не удается. Никто не дал на газету, кроме А. Н. Ефремова, но у него их кот наплакал: можно выпустить два-три номера — и все. Другие же отказали наотрез. А без денег политик — нуль.
Горе испытываешь, когда думаешь о том, что терпит и позволяет выделывать над собой народ.
Деньги оказались сильнее народа. Народ не устоял под их натиском: где продался, где ринулся в спекуляции, где, урвав свое, плюет на все отечества вместе взятые...
Когда я узнал сегодня из последних известий о том, что образовалась Уральская республика, меня словно оглушили. Это — распад. Это гибель России. И народ это допустил...
Наша задача — любыми средствами препятствовать развалу России... и не опускать руки. Нас мало, но нами держится народ...
Мы — это те, кто посвятил свою жизнь сбережению России. И у нас право говорить ее именем...
На одной идее государственности тоже не оживишь Россию. Не поднимутся люди. Это во многом способна решить патриотическая идея. Чувство, святое для каждого — это родная земля».
«Как политик Власов не имеет хода из-за отсутствия средств, - отмечал Петр Хлопов в предисловии к его книге «Мы есть и будем». - Он долго бился в поисках денег для своей газеты — это была его мечта, он бредил ею несколько лет. Нет, получить деньги не удалось. Такая газета могла очень многое сделать. Ведь в те месяцы и годы большинство оппозиционных газет были явно коммунистического толка.
Позиция Власова тут принципиально разнилась. Именно патриотической, государственнической газеты не было, исключения могут составить только «Литературная Россия» да во многом и «День». Думаю, подобная газета не появилась не случайно. Она могла столько сделать для сопротивления, для защиты российской государственности — ее просто нельзя было допустить. И ее не допустили».
Вечная русская беда - отсутствие свое трибуны, своей прессы, своих СМИ!
Царские времена. «Удивительное дело, как наши редакции журналов плохо устроены - всё дело лишь в подборе сотрудников, а самой деятельности нет - и некогда», - сетовал Константин Победоносцев в письме Льву Тихомирову. О том же писал он и педагогу Сергею Рачинскому: «Жаль, что чахнут наши журналы хорошего направления. Нет людей способных и хозяйственных ... Никто не умеет держаться на своих ногах, и все хотят жить и умеют жить только субсидиями». «Россия даёт десятки тысяч в год гаерам и шарлатанам печати, а порядочное обрекает на голодную смерть. Это участь лучших людей старой России. Горе побеждённым!» - восклицал в свою очередь в дневнике философ Лев Тихомиров. О том же сокрушался блестящий публицист и идеолог Национального Союза Михаил Меньшиков. Несмотря на большое уважение к Столыпину, проводившему национальную политику и всемерно отстаивающему интересы русского народа, Михаил Осипович категорически отверг возможность партии пользоваться материальной помощью правительства, хотя деньги требовались на издание печатного органа Национального Союза: «Ни одна из уважающих себя партий не может служить правительству, хотя все порядочные партии должны поддерживать правительство в его полезных стране действиях. Единственно, от кого национальная партия может признать свою зависимость, это от нации, и только народно-общественная поддержка могла бы быть принята с благодарностью. Эту поддержку следует искать, как ищут золото в земле. Служа своей национальности, являясь рабочим органом её, партия имеет право не только просить, но и требовать средств для своей работы». Но средств не было. Денег на издание газеты так и не удалось найти.
Русское зарубежье. Иван Ильин пытался создать национальный печатный орган. Вышло 4 номера «Русского колокола». Денег не было. Авторы, включая даже друга, Ивана Шмелева, ленились писать. Александр Солженицын в книге "Угодило зернышко промеж двух жерновов" подробно описал положение печатного дела в русской эмиграции: «...Нет работников! нет сотрудников! нет союзников! — это теперешнее рыхлое состояние русской эмиграции. Неужели и в других нациях так? или настолько вымерли русские и оскудели?
И тем стойчей, гордо додерживаются по многу лет — тоненькие белогвардейские журналы, “Часовой” Орехова, “Наши вести” (бывшего Русского корпуса в Югославии), “Кадетская перекличка” — да, тех самых, молоденьких в Гражданскую войну кадет. И даже — “Вестник Общества Ветеранов Великой Войны” (это — 1914 — 1917) не сдаётся! Держатся беспримесные монархисты в аргентинской “Нашей стране”, наивно ждут, что вослед большевикам вернётся династия Романовых; слаб их голос, ибо знают, что слушает их узкий круг, лишь одни единомышленники, и вовсе нет мускулов. И все эти издания — никакого собственно фронта не держат, потому что никто из “культурной” печати им и не противостоит: их не читают и не замечают.
Пытались (старый соловчанин Хомяков) создать общерусский журнал в виде “Русского возрождения” (и я ему, чем мог, помогал) — но Зарубежный Синод сам же и выхолостил его: синодальной цензурой, епархиально–назидательным направлением, отчуждением от острых общественных вопросов.
Взялось с горячностью русское национальное “Вече” в Мюнхене (по горячности же взвалив на себя наследство осиповского “Веча”, загрязшего в попытках найти общий язык с советским правительством) — но за три номера обнаружили, что и авторов у них нет, и прочных передаточных каналов с родиной тоже нет. Просто — журнал для ещё одной эмигрантской группки...
...Отдельно стоит “Посев”, политический орган Народно–Трудового Союза... ...Другой журнал НТС “Грани”, не имея своего круга литературных сил, составляется очень разнородно; многое заполняется ищущей литературной публикой из Третьей эмиграции.
У “Вестника РХД” общий духовный уровень — намного выше всей сегодняшней эмигрантской журналистики; до пресечения каналов посылки он энергично читался в Москве в кругах свободомыслящих, от того времени у него ещё сохранились кое–какие пути поступления рукописей из СССР, что заметно оживляет его. В нём весьма сильна религиозная (реформаторская) струя и общекультурная, — однако национальное сознание просвечивает бледно...
...А что — “Континент”? Я сам же и предложил ему этот смысл: объединить силы Восточной Европы. Это в большой мере и удалось. Но почти не находил я в нём ни одной из исконных линий русского интереса: бедствий современной провинции, деревни, уничтожения крестьянства, православной веры, плена советско–германской войны, репатриации, да и глубже — русской истории и традиции...
...Двухмиллионное русское безлюдье… И нельзя надеяться, что “со временем вырастут силы”, могут только догаснуть».
Постсоветская Россия. Тому же Солженицыну предложили организовать свою газету. Писатель сперва загорелся идеей, но проработав вопрос, понял, что неподъемная ноша ляжет на его и жены плечи, ни средств, ни необходимого числа помощников не будет. И с горечью от замысла отказался.
Юрий Власов из статьи в статью писал о необходимости для русских патриотов своего издания и искал, как некогда Меньшиков, средства на русское издание и русскую партию. С тем же результатом.
И вот так по сей день не имеем мы ни своего издания, ни даже своего крупного русского национального интернет-ресурса, портала. Вроде не так мало людей. Умных, знающих, талантливых, мыслящих, русских. И - ничего. Ничего. Рать одиночек... Кто нас услышит? И возможно ли преломить это положение? Без админресурса и поддержки тугих кошельков... В Царские времена национальную повестку вывести на конкурентноспособный уровень удалось разве что Алексею Суворину. Но ныне, пожалуй, и он не потянул бы? Солженицын обладал изрядными организаторскими способностями и серьёзными стартовыми позициям, но не по силам и ему оказалась задача. Выходит, так и обречены мы на немоту?
Юрий Власов в итоге стал печатать свои статьи в районной газете - хоть какой-то выход к людям! Впрочем, обреченность оставаться гласом вопиющего в пустыне немало угнетала. «На исходе лета 1992 г. неожиданно закрутились разные черные вихри - целый легион приторно-льстивых людей, - записывал Юрий Петрович в дневнике. - Там, тут обозначились попытки подкупа, провокаций, клеветы и оскорблений в газетах. Угроза физической расправы таилась в каждом дне.
Но я продолжал писать: пробудить Россию, сплотить несломленную и непродавшуюся и неподкупаемую Родину, сплотить против Зла; очертить, обозначить это Зло!
А иногда подступала тоска, да такая, - «ремнем» вокруг горла: ну нет воздуха! Статьи, статьи - и ни отзвука, кроме ручейка писем, да и то притравленного злобой и проклятиями. Для коммунистов я являлся одним из первых идейных врагов, для «демократов» - одна из самых ненавистных фигур. Случалось, мне отказывали в лечении, гостинице, билетах и даже лекарствах, поскольку моя политическая позиция не устраивала тех или иных людей. Я слышал брань по радио, меня унижали газеты. Даже среди родных пролегла пропасть раскола. Я до боли ощущал изолированность и одиночество.
Неужели они отравили Россию, эгоизмом лишили нас памяти о Родине, чести, даже простой заботы о будущем? А молодежь? Это пугающее шествие призраков, зачастую каких-то уродов, жующих, кривляющихся, все осмеивающих, ко всему цинично равнодушных, кроме денег и секса...
Я задыхался: зачем статьи, зачем этот надрыв сердца? Каждая оборачивалась потрясением. Мокрый, измученный, я месяц за месяцем просиживал лето за письменным столом.
Десятки ночей я не спал, встречая рассвет. Вороны возились над окном - там свили гнездо... Я ощущал, как физически теряю жизнь, как давит гигантский пресс напряжения, пережигая жизнь. И никого вокруг: только жена и один-два единомышленника. Желание жить властно звало к отказу от противостояния, к солнцу, воде, любви...
Я задыхался: кому нужны эти статьи? У них радио, телевидение, сотни газет, личный интерес, которым они повязывают каждого, - что я могу да еще с клеймом «красно-коричневого»?..
...И все равно я расчехлял пишущую машинку и бил по клавишам. Не будет им покоя. Не отступлю!»
В угаре политической и публицистической борьбы не отпускала, однако, и главная книга: «Воля и разум не смирены. Я по-прежнему ищу – книги в моей библиотеке десятилетиями подбирались преимущественно под одну тему. Я листаю старые, истлевшие книги, до которых не доходили руки в запале работы, снова пролистываю давнишние газеты, сборники, журналы.
Как увлекательно, наново сложил бы я «Огненный Крест»!
А сегодня я читал в одном из номеров еженедельника «За рубежом» о покушении на генерала де Голля. То время я помню хорошо, генералу всегда симпатизировал, побольше бы таких, с позволения сказать, диктаторов!
Поражают слова одного из руководителей заговора после неудачи со стрельбой из автоматов и погоней за президентской машиной. Это слова Бастьен Тири, слова бессильной горечи:
«…Все пытаюсь понять, почему диктаторам часто везет. Гитлер отошел от стола, когда взорвалась бомба, подложенная Штауффенбергом. Бонапарт подорвался бы на адской машине, проезжая по улице Сен Никез, если бы его кучер не был в тот вечер пьян и не гнал карету что есть мочи. Наверно, в этом нужно видеть руку Провидения, которое хочет покарать народ, согласившийся оказаться во власти диктаторов».
И далее рассказ о де Голле, который всю жизнь с презрением относился к любым попыткам покушения и никогда не прятался, если обстоятельства превращали его в цель. Он – символ Франции!..
За всю свою жизнь Сталин так и не проявил, даже просто не обозначил личного мужества, кроме «мужества» палача, равнодушного к крови и страданиям жертв. Это был палач и изверг по призванию: и большевик ленинец, и палач. Подобное слияние, совпадение двух понятий, двух качеств не случайно. Большевизм требовал для своего выживания насилия.
«Борьба ожесточенная до звериной злобы».
Все так и было.
Диктатура пролетариата. Раз диктатура, значит, должен быть диктатор. Но это, как мы уже знаем, не распространилось на рабочий класс, который тоже оказался всего лишь жертвой. Ими, диктаторами, явились вожди коммунистической партии, подпертые изрядным множеством палачей с партийными билетами, покрывшими сыпью тело России.
Сломленный народ…
Я избегаю лишний раз обращаться к дополнительным свидетельствам. Книга и без того перенасыщена разного рода цитатами, и, если идти подобным путем, числа им несть. Литература по революции не то чтобы велика, а необозрима».
Тем не менее второе издание «Огненного креста» вышло уже в трех томах. Увы, эта последняя версия, которая была издана. Окончательная, уже четырехтомная, так и осталась «трупом книги». Юрий Петрович не раз упоминал о ней в своих редких интервью и сетовал, что на издание этого огромного труда нет денег. При том рукопись «Огненного креста» в 1996 году сделалась предметом политического торга.
«В феврале и в начале марта 1995 года несколько "особоуполномеченных" затевали со мной доверительные беседы, - рассказывал Власов, выставивший тогда свою кандидатуру на президентские гонки. - Влиятельные круги новой российской власти, а также некоторых иностранных держав готовы выдвинуть полную четырехтомную версию "Огненного креста" (я ее не могу напечатать, нет средств) на соискание Нобелевской премии по литературе. Условие одно; я должен оставить общественную и политическую деятельность. Все остальное, в том числе и издание четырехтомника, они берут на себя.
Все беседы заканчивались одинаково: я указывал этим господам на дверь.
Другие представители - из очень почтенного учреждения с разведывательным душком - за очень "хорошие" деньги предлагали продать дневники. Даже устроили в честь этих переговоров "мини-банкет" в "Метрополе". Я удивился: "Как же так, я ведь живой?" Мне втолковывали: "Мы вам дадим гарантийное письмо, что 50 лет после вашей смерти ни строчки из дневников не будут опубликованы"... Значит, чтоб мои внуки следили...
Другой господин, очень известный в мире, можно сказать, прославленный, "обеспокоенный" тем, что я гублю свой талант в "русском болоте" предлагал дом за морем. Даже показывал, какой - я в ту пору находился в поездке заграницей. И что поразительно: без всяких условий... Только не появляйтесь в России, а главное - пиши здесь, пиши...
Одновременно в наказание за строптивость были разорены все готовящиеся к изданию мои книги».
Трехтомник же успел увидеть свет снова в роковом году - на этот раз 93-м. ««Огненный Крест» стоил мне части жизни, - писал Власов. - Шесть раз я полностью переделывал книгу — это значит я переписал около 15 тыс. страниц. Но ведь это не учитывает бесчисленные черновики каждой страницы. И пять из шести вариантов книги я выполнил с осени 1989 г. по апрель 1993-го. Если учесть, что я в то же время написал объемистую книгу очерков и статей, работа получается весьма внушительной, но основная часть ее пришлась на «Огненный Крест» (будет еще бесплодная подготовка и к 3-у изданию в «Андреевском флаге», в 1994 г.).
Шли месяцы, годы, а я отстукивал страницу за страницей. Я даже стал горбатиться, прислеп. Глаза болели нестерпимо, будто присыпанные песком. Иногда находили полосы нестерпимых головных болей, но я все равно работал.
Самое примечательное — это подлинное изуверское самоистязание, все эти огромные три тома книги я, по существу, написал задаром. Доход в условиях инфляции оказался смехотворным. На деньги от этих десятилетий труда я не мог купить не только дачу или простенький автомобиль, но и обычный компьютер.
Я буквально сохнул в своей городской квартире год за годом, прихварывая почти непрестанно, порой мучительно, и уже окаменел, точнее одеревенел в безнадежности когда-либо пожить в своем домушке возле земли, видеть небо, лес...
Первое издание «Огненного Креста» очень скоро вызвало горечь. За три последние года вместе со всеми людьми я прожил целое столетие, если не два и не три. Опыт суровых буден опровергал то, во что я верил непоколебимо. В вихрях и потрясениях жизни слетели все декорации и маски...
Я мучительно припал к книге заново. Страница за страницей прочитывались по-новому. Наконец, к исходу апреля 1993-го я сдал трехтомник в набор, но чувствовал себя уничтоженным этой работой, доведенным до опустошения. Эта работа, казалось, пережгла всю энергию, припасенную на многие годы жизни...»
Предваряя новое издание, писатель отмечал: «Когда рукопись готовилась к первому изданию, я опасался обнаружить тайники, где держал архив. Я прятал не только дневники, переписку, важные документы, но и материалы для «Огненного Креста». Слежка была настолько плотной, временами откровенно прилипчивой (очень хотели, чтоб я убрался из страны в эмиграцию), что я опасался не только брать эти материалы, но и подвести людей, в домах которых многие годы хранил архив. Поэтому в первое издание «Огненного Креста» в двух частях (издательство «Новости», 1991–1992 гг.) не вошла приблизительно треть написанных уже материалов.
Подготовка «Огненного Креста» к выходу в «Прогрессе» (уже в трех книгах – «”Женевский” счет», «Гибель адмирала», «Бывшие») предоставила возможность не только устранить фактические неточности, но и внести совершенно новые материалы. Таким образом, первое издание «Огненного Креста» волею обстоятельств явилось как бы черновым.
Кроме того, в новом издании я восстановил свой стиль, изрядно «подправленный» при подготовке рукописи в издательстве «Новости», что обнаружилось, к сожалению, уже после напечатания книг (разумеется, это была не «авторская редакция»).
И все же я благодарен издательству «Новости». В трудное время оно пошло на риск издания моей работы. Никто другой на это не осмелился.
В новом издании я сохранил все вставки в текст, сделанные мною при подготовке рукописи к первому изданию, – отзвуки на политические события тех лет. Это, по моему убеждению, делает их важным свидетельством своего времени.
В результате вся рукопись оказалась настолько измененной, что следует говорить не о переиздании «Огненного Креста», а о новом произведении.
Десятки тысяч людей доброжелательно отозвались на первое издание «Огненного Креста»: телефонными звонками, письмами и другими знаками уважения. Это то высшее, ради чего я жил».
Новое издание вышло сравнительно небольшим по тем временам тиражом и не стало достоянием массового читателя. Впрочем, и читатель уже вовсю развращался заполонившей прилавки «бумагопрядильной литературой». Тем не менее, благодарные отклики все же находили полузапрещенного в «свободной» стране писателя. Критик Юрий Сохряков отмечал в своей рецензии: «На одной из страниц своей исповеди Власов не без основания утверждает, что державный характер — существенная особенность не только советского, но и всего отечественного искусства в целом. Эта национально-художественная традиция «проглядывает» в творениях таких светочей, как Пушкин, Толстой, Глинка, Чайковский и др. Стоит отметить, что и само трехтомное повествование Власова проникнуто болью за униженное, ограбленное и поносимое Отечество, желанием помочь ему в эту, быть может, самую тяжкую минуту его истории.
В этом смысле трилогия Власова патриотична в самом высоком смысле этого слова. Если на высшие должности не назначаются по принципу партийной или личной преданности, но выбираются самим народом с учетом духовно-нравственного потенциала и преданности Родине, то личность Юрия Власова будет вне конкуренции. Его последняя книга, как и вся жизнь, бесспорное тому доказательство».
|
