«Предположим, что правительство, управляя нациею или совокупностью наций, не признает на себе никакого национального характера. Оно не считает себя ни славянским, ни немецким, ни итальянским, а просто только правительством, отвлекая себя от всякого племенного определения. Подданные такого государства, как итальянцы, чехи, немцы, не существуют для правительства; очевидно, и правительство перестало бы существовать для них, если бы оно задумало предприятие во имя национальности. Освободив себя от всякого национального определения, правительство лишает себя возможности располагать теми силами, какие почерпает народ в любви к родной земле, в сочувствии к своим одноплеменникам. Пусть бы еще так, если б можно было обойтись без этих сил; но дело в том, что всякое пробуждение национального чувства для такого правительства не только бесполезно, но непременно гибельно», - актуальные размышления, неправда ли? Это цитата из статьи одного из блистательных умов 19 века Юрия Федоровича Самарина «На чем основана и чем определяется верховная власть в России». «Благороднейший и умнейший рыцарь России», - так называл его Сергей Дурылин...
Он родился в Петербурге 3 мая 1819 года в родовитой семье. Дед его по матери, в честь коего Юрий получил свое имя, был статс-секретарем при императоре Павле, а при новом Государе - сенатором и почетным опекуном, в котором качестве постоянно находился при вдовствующей императрице Марии Феодоровне. Неудивительно, что Государыня и ее венценосный сын, Александр Первый, стали воспреемниками от купели внука Юрия Нелединского, сына его дочери Софьи и полковника Федора Самарина, участника почти всех войн, пришедшихся на его век, камергера и шталмейстера.
Таким образом, с детских лет будущий мыслитель и делатель вращался в придворной среде. Он получил прекрасное домашнее образование и, благодяря природным способностям, уже в 15 лет поступил в Московский университет, историко-философское отделение которого окночил первым кандидатом. Сокурсниками его были М.Н. Катков и Ф.И. Буслаев. Уже в пору учебы Юрий близко сошелся с К.С. Аксаковым, А.С. Хомяковым, братьями Киреевскими и глубоко восприял их правослано-русское мировоззрение.
Хотя карьера государственного мужа не прельщала Самарина, он, как и подобало дворянину, поступил на службу. Его первым заданием по ведомству внуренних дел была ревизия городского хозяйства Риги и составление проекта преобразование города. Молодой чиновник с заданием справился, а попутно еще изучил рижские архивы, написав историю города. Но не этот труд, и не «Общественное устройство г. Риги», написанное для высокопоставленных лиц, принесло ему известность, а «Письма из Риги», в которых Юрий Федорович дал волю возмущению тем притеснянням, которые творила остзейская знать в отношении русского православного населения, не исключая и духовенство. «Я могу сказать это теперь: все здесь дышит ненавистью к нам, ненавистью слабого к сильному, облагодетельствованного к благотворителю и вместе гордым презрением выжившего из ума учителя к переросшему его ученику. Здесь все окружение такого, что ежеминутно сознаешь себя, как русского, и, как русский, оскорбляешься. <….> Присмотрелся я к немцам и узнал вблизи, что такое их хваленая честность и немецкий Biederkeitssinn; («Немецкое прямодушие») если б я захотел рассказать вам здешнюю скандалезную хронику служебную, торговую и общественную, то я мог бы исписать целую тетрадь. Но здесь рука руку моет; для каждой проделки, самой подлой и гнусной, придуман благовидный предлог. Номенклатура, терминология здесь хороша; например, взяток гнушаются, но кто же осудит добровольное приношение? Хороши они особенно в сношениях в Русскими! <…> …Досада на самих себя, презрение к России, перенятое у Германии, сознание потребности в помощи правительства, все это сливается вместе…», - писал Юрий Федорович.
Возмущение книгой, тогдашним рукописным «самиздатом» в верхах, было весьма сильным. Конечно, ее на «ура» приняли и славянофилы, и генерал Ермолов, известный афоризмом «Произведите меня в немцы!», Но те самые высокопоставленные немцы нетолерантности Самарина не оценили. Вдобавок Юрий Федорович позволил себе использовать в своей книге вверенные ему по должности документы, на что не имел права. Формально именно за это он был арестован и 12 дней провел в Петропавловской крепости в ожидании своей участи, после чего был принят лично Государем Николаем Павловичем. Государь не желал ломать судьбы молодых талантливых людей и потому, насколько мог, всегда стремился сам вникать в их «дела» и даже общаться лично, дабы понять. Самарина он повелел отпустить, перед этим сделав ему отеческое внушение: «Вы хотите принуждением, силой сделать из немцев русских, с мечом в руках, как Магомет; но мы этого не должны именно потому что мы – христиане. Теперь вы должны совершенно перемениться, служить, как вы присягали, верой и правдой, а не нападать на правительство. Мы все так должны служить; я сам служу не себе, а вам всем; и я обязан наводить заблуждающихся на путь истины; но я никому не позволю забываться: я не должен этого по той же самой присяге, которой я верен. Теперь это дело конченное: помиримся и обнимемся…»
В прибалтийском вопросе, несмотря на известную горячность, Самарин опередил свое время. Пройдут 10-летия, и Александра III займется упразднением старых балтийских судов, русификацией школьной политики, Дерпт станет Юрьевым, а Дерптский университет Русским. Западными земствами будет заниматься Столыпин, указывая как раз на то, что немецкое аристократическое меньшинство подавляет русское меньшинство.
После рижской истории Самарин служил под началом киевского генерал-губернатора Бибикова, проводившего ревизию в юго-западных губерниях – для начала систематической разработки «крестьянского вопроса». Этот опыт сделал Юрия Федоровича одним из немногих глубоко разбирающихся в сложностях готовящейся реформы людей. Эта «погруженность» в тему позволила ему, несмотря на выход в отставку в 1853 г., стать одним из разработчиков реформы освобождения крестьян - на общественных началах.
По выходе в отставку Самарин управлял унаследованными от отца имениями в Тульской и в Самарской губерниях. Он глубоко изучил быт и хозяйственное положение крестьян и составил записку «О крепостном состоянии и о переходе из него к гражданской свободе». «Еще недавно, лет двадцать тому назад, правительство и общество признавали крепостное право за несомненное зло, - отмечалось в ней. - Против этого никто не возражал, никто за него не заступался и спорили только о том: наступило ли время упразднить его, каким путем из него выйти, чем заменить существующий порядок. Прискорбно сознаться, что теперь уже не то. Правительство приняло крепостное право под свое особенное покровительство: оно изъято безусловно из круга тех вопросов, о которых позволено рассуждать печатно; самые отдаленные намеки на вредные его стороны преследуются цензурою с беспощадною строгостью; наконец, в нашей литературе и в изданиях казенных стали появляться апологии крепостного права, выведенные не из юридических или административных соображений, но из общих, религиозно-нравственных начал, – апологии самого существа крепостного права».
Далее Самарин приводит многочисленные случаи бесчинств в отношении крестьян и их сопротивления оному: «Доказательством может служить страшное дело крестьян помещика N. в Ставропольской губернии. Доведенные до отчаяния своим господином, который разорял их систематически, насиловал их жен и дочерей, крестьяне, наконец, отложились от него, в полном сознании ожидавшей их участи. По приказанию губернатора, по безоружной толпе, стоявшей густою массою у церкви, сделано было три выстрела картечью. Произведенное исследование обнаружило, что губернатор был вынужден прибегнуть к этому средству, потому что, несмотря на все убеждения и угрозы, крестьяне оставались непреклонными, и губернатор был оправдан; но правы ли были местные власти, все вообще, в глазах которых крестьяне доведены были N. До такого состояния, что самая насильственная смерть была ими принята, как избавление от жесточайшей участи? Этот вопрос даже не был возбужден. Еще недавно, убийство X., который в самом Петербурге, в глазах явной и тайной полиции, мучил свою прислугу и, наконец, поплатился жизнию за долговременную безнаказанность, еще яснее засвидетельствовало всю недействительность предупредительного надзора, со стороны правительства, для ограждения крепостных людей от злоупотреблений помещичьей власти».
При этом, будучи убежденным монархистом, Юрий Федорович доказывал, что крепостничество есть нарушение монархического порядка: «Крепостное сословие, хотя, конечно, не сознаёт отчетливо, за то живо ощущает историческую беззаконность своего обидного положения и по естественному порядку вещей ставит его в вину дворянству. Дворянство разлучило простой народ с Царём. Ставши поперек между ними, оно заслоняет народ от Царя и не допускает до него народных жалоб и надежд. Оно же скрывает от народа светлый образ Царя и оттого слово последнего или не доходит до простых людей, или доходит искажённым. Но народ любит Царя и рвётся к нему, и Царь с своей высоты с любовью смотрит на народ, издавна замышляя его избавление. Когда-нибудь они откликнутся и через головы дворян протянут руки друг другу».
С 1856 года Юрий Федорович принимал деятельное участие в издании «Русской беседы», написав для него статьи «О народности в науке», «О народном образовании», исследование «Упразднение крепостного права и устройство отношений между помещиками и крестьянами в Пруссии» и статьи о сельской общине.
Бывая в столице, Самарин частно наведывался на собрания Великой Княгини Елены Павловны, где активно обсуждались проекты будущей крестьянской реформы. С его фактическим началом и созданием губернских комитетов по разработке Положения об улучшении быта крестьян, Юрий Федорович получил приглашение вступить в Самарский губернский комитет в качестве члена от правительства. Самарин незамедлительно составил собственный проект Положения, но был поддержан лишь четырьмя членами комитета. Самарин указывал, что крепостное право следует упразднять постепенно, что землю, которой пользуются крестьяне, необходимо отдать на правах собственности крестьянам, а помещику компенсировать передачу земли особым «вознаграждением». Несматря на то, что поддержки проект не получил, Юрий Федорович получил приглашение работать уже в административном и хозяйственном отделениях редакционных комиссий.
Достоевский в полемике с западниками, вспоминая крестьянскую реформу, в своем «Дневнике писателя» отмечал: «Но способствовали освобождению крестьян и помогали трудящимся по освобождению скорее такого склада люди, как, например, Самарин, а не ваши скитальцы».
С началом реформы Самарин отправился в родную Самарскую губернию для работы в уезде над введением в действие Положения 1861 г., считая своим долгом не только разрабатывать, но претворять его в жизнь на практике. Он разрешал споры крестьян с помещиками, занимался вопросами земского самоуправления, строил сельские школы и приглашал для них педагогов.
Стяжав репутацию специалиста по крестьянскому вопросу, Юрий Федорович получил предложение Н.А. Милютина принять участие в комиссии, которой было поручено изучить крестьянский вопрос в Царстве Польском. Вместе с Милютиным и князем В.А. Черкасским он выработал проект «Положения об устройстве сельских гмин и крестьянского быта в Царстве Польском»,получившее высочайшее утверждение. Случившееся в том же 1863 г. очередное польское восстание привело Самарина в Польшу, где он стал главным разработчиком польской аграрной реформы 1864 г., на несколько десятилетий снявшей остроту «польского вопроса». Одной из ключевых идей ее было наделение польских крестьян землей с тем, чтобы оторвать их от бунтовщиков и вернуть в занятиям мирным.
Как и иные лучшие умы, современные ему и наследующие, Самарин видел идеальное государственное устройство в симбиозе самодержавия и местного самоуправления. При этом он выступал категорически против чужеродны форм, как, например, конституция, полагая бедствием, безумием и преступлением против русского народа всякое ограничение самодерэавия. Самарин был уверен, что парламентаризм приведёт в итоге к господству социально безответственной олигархии, которая будет эксплуатировать народ. Нетрудно заметить в этом сходство взглядов Юрия Федоровича и еще одного члена кружка Елены Павловны и разработчика крестьянской реформы - К.П. Победоносцева.
Юрий Федорович, как никто, умел досканально и въедливо изучать предмет и доносить его с совершенной ясностью, с «точностью и прозрачностью, в такой неотразимой последовательности логических выводов» (И. Аксаков). Обладая при том красноречием не только письменным, но и устным, он с легкостью разбивал всех своих противников. Когда в должности гласного городской думы и губернского земского собрания он поднимался на трибуну, все поражались логичностью его речи и ораторским даром.
Не избежали участи быть битыми и иезуиты, которых Самарин, как ни один до него представитель духовенства, разгромил в трактате «Иезуиты и их отношение к России», который часто сравнивают с «Провинциальными письмами» Паскаля. Труд этот стал ответом русскому иезуиту Мартынову, который по поводу приезда в Петербург иезуита-проповедника выступил в защиту своего ордена. Ответ Самарина был столь обстоятелен, что от дальнейшей полемики паписты уклонились. Как отмечал К.Д. Кавелин, «ни огромные знания, ни замечательный ум, ни заслуги, ни великий писательский талант не выдвинули бы так вперед замечательную личность Самарина, если бы к ним не присоединились два несравненных и у нас, к сожалению, очень редких качества: непреклонное убеждение и цельный нравственный характер, не допускавший никаких сделок с совестью, чего бы это ни стоило и чем бы это ни грозило». Преданный сын Православной Церкви, Самарин неопровержимо показал всю многовековую стратегию «накинуть на Россию петлю, посредством которой можно бы было притянуть её к подножию римской кафедры». Не занимаясь лукавой дипломатией, Юрий Федорович прямо назвал всех, кто, неся «как знамя живую ложь и олицетворённый обман», осуществлял замыслы «псов Ватикана», «самыми заклятыми врагами России».
На протяжении всей жизни Самарин защищал Православие, Самодержавие и Народность. Отсчет русского Самодержавия он начинал с Ивана Третьего и не мог не осуждать Императора Петра Первого за подрыв народности. Юрий Федорович указывал, что до Петра «мы были национальны», а потом начался «период подражания» и «бледного, безжизненного космополитизма». «Мы дорожим народностью, видя в ней жизненное осуществление начал истинных в сравнении с внесёнными романскими и германскими племенами, которые нам представляются односторонними и относительно ложными. Народность для нас цель, потому что в настоящее время вследствие воспитания мы стоим не на истинной, а на инородной точке зрения, так как приобщились к иноземному взгляду на вещи», - писал он.
В 60-е годы Самарин вернулся к теме своей молодости, начав издавать в Праге серию книг под общим названием «Окраины России», в которых рассматривал положение русского народа в, как сказали бы сегодня, «национальных республиках». Первая книга была, разумеется, посвящена Прибалтийским губерниям. И, разумеется, снова вызвала скандал.
Крайнее возмущение сочинением выразил Император. Узнав об этом, Юрий Федорович направил Царю всеподданейшее письмо, в котором указывал что книги его от «первой строки до последней, посвящены защите государственных интересов России, против неумеренных и постоянно возрастающих притязаний Остзейского провинциализма». Самарин настаивал на необходимости упразднения особых прав прибалтийских губерний и приведении их к общероссийским законам, указывал, что государство должно поддерживать русское крестьянство и православное духовенство, а все делопроизводство нужно перевести на русский язык. Наконец, Юрий Федорович откровенно заявлял, что, если правительство не смеет завершить присоединение балтийского края к Российской империи, то свою позицию он продолжит отстаивать всеми возможными средствами. Санкций против государственника-бунтаря не последовало, и вплоть до его кончины увидели свет 6 томов серии «Окраины России».
Самарин не считал возможным строить государство с опорой на наднациональную аристократическую элиту: «Везде одно явление: старая аристократия вымерла или вымирает, а новая не зарождается. И это вовсе не значит, чтоб историческая производительность западной Европы иссякла; ибо возникают же партии, секты, школы и ассоциации всякого рода. Это значит только, что творческая сила истории, так же как и творчество физической природы, имеет свои периоды. Есть целые порядки органических формаций, так сказать отслуживших миру, которых природа уже не повторяет и о которых мы знаем только по их уцелевшим остовам».
Подлинную живую силу и опору государства Юрий Федорович видел в солидарности национальной: «В обществах образуются новые группы на основании тождества экономических интересов, а в области государственной Европа постепенно перестраивается на основании племенного начала. Народность – вот та новая, с одной стороны разлагающая, с другой – объединяющая сила, которая теперь пробивается сквозь прежние формации, созданные завоеваниями, династическими союзами, теорией европейского равновесия и другими более или менее искусственными комбинациями. Эта сила растет повсеместно, и ей очевидно принадлежит будущность».
Спор с самим Императором не помешал Самарину быть гласным Московской городской думы, почетным членом Московского университета, почетным членом Московской духовной академии. Однако, на госслужбу он по своей воле не вернулся больше никогда. Это была принципиальная позиция - не быть чиновником, сохранять независимость и при этом говорить и действовать от лица общества, дорожа репутацией в глазах оного. Самарин отказался от официальной должности, работая в Польше, возвратил орден св. Владимира III степени, пожалованный ему как члену Редакционных комиссий, с пояснением, что «не считает возможным за общественное дело принять награду от правительства».
Для того, чтобы мнение в поддержку правительства имело авторитет, а не воспринималось холуйством, нужно было блюсти полную независимость. Всегда оставаться собой. Так считал Юрий Федорович. По словам Ивана Аксакова, он «был человек едва ли не самый свободный, самый независимый духом в России, несмотря на то, или точнее: именно потому, что он не был и не мог быть революционером, что он был врагом всякого насильственного посягательства на свободу органического развития, что, не отделяя себя от народа и уважая политические формы его бытия, выработанные народу его историей, он в самом подчинении им умел сохранить всю полноту человеческого достоинства, всю неприкосновенность той личной нравственной и гражданской свободы, которая не может быть отнята у человека никаким законом и никакой властию. В область гражданской деятельности и отношений он вносил те же нравственные требования, которые считал для себя обязательными и в частной жизни. Он не отделял понятия о праве от понятия от обязанности, и не будучи либералом в пошлом истасканном смысле этого слова, он с какою-то расточительностью личного труда, до изнеможения сил, работал над созданием русской гражданской свободы, полагая ей в основу личный подвиг общественного служения, исполнение личного гражданского долга, во всем его объеме и святости. Потому что, по его понятиям, свобода зиждется и упрочивается только на нравственной почве, потому что свобода, как и царствие Божие, нудится…»
Самой серьёзной «платой» за независимость для Самарина стала, пожалуй, утрата при кратковременном аресте нескольких страниц из дневника, посвященных его другу Лермонтову и, самое главное, трех никогда не публиковавшихся произаических вещей Михаила Юрьевича.
Лермонтов был пятью годами старше Самарина. Они познакомились у общих знакомых в Москве. «Первый раз я встретился с Лермонтовым на вечере на Солянке, - вспоминал Юрий Федорович. - Он возвращался с Кавказа. Я был в восторге от его стихов на смерть Пушкина. После двух или трех свиданий он пленил меня простым обращением, детской откровенностью. После того я увидел его несколько лет спустя на обеде у Гоголя. Это было после его дуэли с Барантом. Лермонтов был очень весел. Он узнал меня, обрадовался; мы разговорились про <И.С.> Гагарина; тут он читал свои стихи — Бой мальчика с барсом. Ему понравился Хомяков. Помню его суждение о Петербурге и петербургских женщинах. Лермонтов сделал на всех самое приятное впечатление. Ко мне он охотно обращался в своих разговорах и звал к себе».
Они подружились сразу - нечастый случай для Лермонтова - и часто виделись во время приездов поэта в Москву. «Это в высшей степени артистическая натура, неуловимая и не поддающаяся никакому внешнему влиянию благодаря своей неутомимой наблюдательности и большой глубине индифферентизма, - писал о своем друге Самарин. - Прежде чем вы подошли к нему, он вас уже понял: ничто не ускользает от него; взор его тяжел, и его трудно переносить. <…> он наделен большой проницательной силой и читает в моем уме… Этот человек слушает и наблюдает не за тем, что вы ему говорите, а за вами, и, после того как он к вам присмотрелся и вас понял, вы не перестаете оставаться для него чем-то чисто внешним, не имеющим права что-либо изменить в его существовании. В моем положении мне жаль, что я его не видел более долгое время. Я думаю, что между ним и мною могли бы установиться отношения, которые помогли бы мне постичь многое».
Увы, времени на это сближение отпущено не было. В последний раз они встретились в апреле 1841 г. Михаил Юрьевич дрожащим голосом рассказывал об одной из схваток с горцами, показывал свои рисунки. Обронил с горечью: «Хуже всего не то, что некоторые люди терпеливо страдают, а то, что огромное большинство страдает, не сознавая этого».
«Это был один из тех людей, с которыми я любил встречаться… - признавался Самарин. - Он «присутствовал» в моих мыслях, в моих трудах; его одобрение радовало меня... Он представлял для меня лишний интерес в жизни. Во время его последнего проезда через Москву мы очень часто встречались. Я никогда не забуду нашего последнего свидания, за полчаса до его отъезда. <…> Он говорил мне о своей будущности, о своих литературных проектах, и среди всего этого он проронил о своей скорой кончине несколько слов, которые я принял за обычную шутку с его стороны. Я был последний, который пожал ему руку в Москве…»
В июле поэта не стало, и Юрий Федорович в отчании писал: «Становится страшно за Россию при мысли, что не слепой случай, а какой-то приговор судьбы поражает ее в лучших из ее сыновей: в ее поэтах. За что такая напасть... и что выкупают эти невинные жертвы. Да, смерть Лермонтова поражает незаменимой утратой целое поколение. Это не частный случай, но общее горе, гнев Божий, говоря языком Писания…»
Возможно, в ту последнюю встречу и оставил Михаил Юрьевич другу три повести, затем бесследно канувшие... Это одна из загадок в жизни Самарина. И Лермонтова.
Юрий Федорович, выступавший против немецкого засилия, имел, по воспоминаниям современников, очень немецкую натуру. Педантичный, основательный, всегда следующий логике и порядку, волевой и дисциплинированный человек. Часто бывая в Германии, он изучал германские учреждения, и их атмосфера была близка его характеру, его внутреннему складу.
Судьба напоследок словно отомстила ему злой иронией. Именно в Германии настигла его смерть. Нарыв на пальце, казавшаяся ничтожной операция, а затем больница, гангрена и кончина через считанные 6 дней... А.И. Кошелев потрясенно писал: «...Он умирает в полном одиночестве, посреди людей чужих; сердечно любя Россию, он оканчивает жизнь на чужбине; воевавши постоянно против немцев, он в последние свои дни и часы окружен только немцами; известный не только в России, но и в Европе, он умирает в немецком Krankenhaus’e под чужим именем; наконец, православный христианин и ревностный поборник православия, он не имеет утешения веры при последних страданиях (священник приезжает, но находит его уже в беспамятстве), и церковь православная при русском посольстве не впускает к себе тело усопшего, и он отпевается в протестантской церкви! Это ужасно!»
Смерть Самарина 19 марта 1876 года потрясла русское общество.
«А твердые и убежденные люди уходят: умер Юрий Самарин, даровитейший человек, с неколебавшимися убеждениями, полезнейший деятель, - сокрушался Достоевский. - Есть люди, заставляющие всех уважать себя, даже не согласных с их убеждениями. «Новое время» сообщило о нем один чрезвычайно характеристический рассказ. Еще так недавно, в конце февраля, в проезд через Петербург, Самарин успел прочесть в февральском номере «Отечественных записок» статью князя Васильчикова «Чернозем и его будущность». Эта статья так подействовала на него, что он не спал всю ночь: «Это очень хорошая и верная статья. Я ее читал вчера вечером, и она произвела на меня такое впечатление, что я не мог заснуть; всю ночь так и мерещилась страшная картина безводной и безлесной пустыни, в которую превращается наша средняя черноземная полоса России от постоянного, ничем не останавливаемого уничтожения лесов»».
Юрий Федорович Самарин был похоронен в некрополе Данилова монастыря в Москве. В советский период кладбище было уничтожено, а с ним и могила крупнейшего русского мыслителя и неутомимого делателя на благо России. Типичная судьба последних пристанищ едва ли не всех великих сыновей нашего Отечества.
К 1911 г. было издано 12-томное собрание сочинений Самарина. В том же году в честь 50-летнего юбилея освобождения крестьян жители сел Спасское, Васильевское и Озерецкое поставили своему бывшему барину бронзовый бюст на пьедестале из белого камня с надписью: «Юрию Федоровичу Самарину от благодарных крестьян 1861–1911». Само собой, памятника этого в стране «рабочих и крестьян», где крестьян снова сделали крепостными, а точнее куда хуже - рабами, также не сохранилось.
Русская Стратегия |
