«Правда и милость да царствуют в судах».

Александр Второй, Царь Освободитель.

Осенью 1901 года партия социалистов-революционеров признавшая индивидуаль­ный террор важнейшим средством борьбы по свержению царского режима, выделяет из своей среды специальную Боевую Ор­ганизацию по инициативе и при возглавлении ее Григорием Андреевичем Гершуни, евреем по происхождению.

Его личное свидетельство с сверх-гуманном отношении императорских властей к нему самому является также опроверже­нием распространенной на Западе легенды об особо бесчеловечном отношении к ев­реям, с которыми, на самом деле, обраще­ние «царских опричников» было совершен­но тождественным, что и со всеми другими представителями российских народов.

«— Ваша фамилия — Г.?

— Вам лучше знать. Чем могу служить?

— По закону (!!) — арестованному в те­чение 24-х часов должны предъявить об­винение. Угодно будет вам назвать себя?

— Нет-с, неугодно. А вот, не угодно ли будет «представителю закона» объяснить арестованному, почему его арестовали агенты, не знавшие его?

— Техника ареста принадлежит ведению охраны: мы об этом ничего не знаем. Вы привлекаетесь по обвинению в принадлеж­ности к Партии Социалистов-Революционеров и Боевой Организации, в участии в убийстве министра Сипягина и губернатора Богдановича, в покушении на обер-проку­рора Победоносцева.

— Были ведь еще покушения на Оболен­ского и фон Валя, за одно бы уже! Я могу идти к себе, неправда ли?

— Тут постановление о заключении вас под стражу; вы подпишете?

- Попробую посидеть без подписи. Авось не выселят.

- Значит, вы от показаний отказывае­тесь совершенно?

- Да, похоже на то.»

В таких наглых тонах в своей книге «Из недавнего прошлого», вышедшей в Париже в 1908 году, Григорий Гершуни повествует о своем первом допросе, произ­веденном в Жандармском Управлении ге­нералом Трусевичем, товарищем прокурора Судебной Палаты по секретным делам.

Арестованного доставили в Петропавлов­скую крепость. Гершуни записывает:

«Явился заведующий арестантскими по­мещениями — полковник Веревкин — объ­яснять «права и обязанности».

- Писать родным можно?

— Да, два раза в неделю, только нужно будет ждать распоряжения департамента полиции.

— Свидания?

- Как же, как же! По вторникам и суб­ботам — если будет разрешение от депар­тамента полиции.

— Книги читать?

— Можно, можно! только вот разреше­ние департамента полиции.

- Пищу улучшат?

- Сколько угодно! вот, от департамента полиции деньги придут.

— А вешаются у вас тут, полковник, то­же с разрешения департамента полиции?

- Заявлений никаких не имеете?

— Нет, не имею…»

Убийцу защищал Карабчевский. Приго­вор — смертная казнь через повешение. Даже в человеколюбивой царской России безнаказанно убивать министров не пола­галось. На следующее утро после приго­вора в камеру осужденного явился пред­ставитель министра внутренних дел, вице­-директор Макаров с уговорами подать про­шение о помиловании:

«— Согласитесь сами, — обращается он к Гершуни, — какой же смысл лезть в петлю? Ну, сделали там свое дело, прове­ли, как вам хотелось процесс, выполнили, так сказать свой долг. Дальше что ж?

— А что?

— Да ведь вы в загробную жизнь, на­деюсь, не верите, какой же смысл умирать? Выполните формальность! Подумайте: простая ведь формальность! Ну, там про­шение, заявление, называйте, как хотите, — что в этом можно дурного найти? И от вас не требуется никаких признаний, ни­каких раскаяний...

— ...А вам неизвестно, что у нас по­дача прошения о помиловании считается самым позорным преступлением? Бросим это.

- Вы меня извините, но я по человече­ству (!) не могу оставить это дело в таком положении. Я знаю, вы не послушаетесь, я вас должен предупредить: решено выз­вать ваших родных, поручить им склонить вас.

- Вот что: говорю вам и передайте кому нужно: я безусловно запрещаю вмешивать в это дело родных. Это будет настоящим зверством — ведь вы хорошо знаете, что ничего не добьетесь, зачем же причинять им еще лишние страдания?»

Гершуни прошения о помиловании так и не подписал. Арестован он был в 1903 году, а в 1908 году он уже выпустил книгу, из которой приведены эти цитаты. Собст­венно говоря, в переживаемых нами исто­рических моментах «освобожденной» това­рищами Гершуни и Ко России, все 250 страниц этой отвратно тенденциозной книги являются невольным дифирамбом Импе­раторской России.

Приведем еще несколько выдержек о жизни в «царских застенках».

После «насильного» помилования Госу­дарем Императором, Гершуни был переве­ден в Шлиссельбургскую крепость. Он пи­шет, что в камерах:

«За двадцать лет заключенные, конечно, накопили массу всевозможных вещей. В мастерских работали годами. Делали шка­фы, стулья, этажерки, вешалки, сундуки, всевозможные коллекции, гербарии, наби­вали чучела и пр. и пр. Все это скоплялось в камерах и последние принимали более жилой вид… эти камеры производили впечатление кабинетов ученых.»

И не лучше бы было и для России, да и для самих этих заключенных профессио­нальных революционеров, вместо своего подрывного ремесла заниматься мирным трудом и не сидеть десятилетиями на шее у русских налогоплательщиков? Всякий советский «освобожденный» раб мог бы лишь позавидовать тому казенному харчу, на котором сидели «освободители» в «цар­ском застенке».

«Мы не чувствовали никаких лишений, — пишет Гершуни, — у нас были камеры, недурной стол, книги... прибавили по пол­бутылки молока в день на каждого... При­ближалось Рождество. Обыкновенно в пер­вый день устраивали праздничный обед: по кусочку утки или гуся и кое-каких сла­достей: несколько апельсинов, яблок и полфунта винограду... Эконом явился к старосте спросить, что мы желаем: гуся или утки.»

Напомним, что сидельцами этой бога­дельни были убийцы министров, губерна­торов, а иногда и членов Императорского Дома. Не будем пристрастны. Всякий ре­жим имеет право защищаться от врагов внутренних. Только режим потерявший ве­ру в себя перестает защищаться и поги­бает. Вполне нормально, что и Советский режим защищается, но дело лишь в мето­дах самозащиты. Как видно из вышеизло­женного, царский режим был в высшей степени гуманен с людьми, вооруженной рукой стремившимися его уничтожить. Как и всякое правовое правительство, царское правительство не репрессировало за оппо­зиционное инакомыслие, а лишь за попыт­ки насильственного свержения режима, что практикуется и в наши дни всеми су­ществующими на свете самыми что ни на есть демократическими правительствами.

Для сравнения с «царскими застенками» приведем здесь описание «тюремной прак­тики» в одном западно-европейском демо­кратическом государстве. Арестант — из­вестный писатель и журналист. Он никого не убивал. Приговорен к смерти за сотруд­ничество в газетах во времена вражеской оккупации своей страны. Мы не будем входить здесь в оценку его «преступления» — это не является темой нашей статьи.

В тюрьме, куда его привезли, пишет он, «царила зловещая тишина, нарушаемая лишь бряцанием моих кандалов ... с каж­дым шагом прикованные к щиколоткам 15 фунтов стали волоклись по каменному по­лу ... я представлял себе 1200 моих това­рищей по заключению напряженно прис­лушивающихся за своими дверьми и узна­ющих таким путем о результате моего су­дебного процесса...

Раздается голос:

«Приговоренный к смерти — сюда!..»

Эта камера в первом этаже тюрьмы Ф. всегда будет мне представляться, как вой­дя я ее увидел. Налево под этажеркой — около двадцати коробок из-под варенья, вставленных одна в другую. Они принад­лежали моему предшественнику, казнен­ному на прошлой неделе, так же как и эта перчатка для омовения из губчатой материи, закрывающая пыльную электри­ческую лампочку, и пояс от его пижамы, служащий для привязывания поднятой к стене откидной кровати... Разве не необ­ходимо было убрать это помещение? Не является ли камера смертника своего рода комнатой гостиницы, которую проветри­вают после ухода занимавшего ее, чтобы все привести в порядок и приготовить для следующего постояльца.

Проветривать? Излишняя роскошь. Стоит страшная стужа — 15 градусов ниже нуля. Никакого отопления, два выбитые стекла в окне, незакрывающаяся покривленная рама, широко открытое оконце в коридор надзирателя. Грубая доска, изображающая стол и испещренная циничными или пол­ными отчаяния надписями; табурет, при­крепленный к стене, какой-то желоб, на­полненный разными отбросами; отхожее место в страшной грязи — вот оно это по­мещение. Таким будет последнее убежище знаменитого и превозносимого писателя, конечный этап путешественника с тыся­чью приключений. И он унесет с собой в могилу видение этой клоаки, освещенной пронзительным светом электрической лам­почки, которая, вплоть до отправки его в общую могилу, будет светить день и ночь.

Страшна не последняя ночь приговорен­ного к смерти, как это принято думать, а его первая ночь...

И не боролся ли я только что, в течении четырех часов, шаг за шагом защищаясь против клеветы обвинения? Каким слепцом я был! Я еще питал странную иллюзию, что все еще могло повернуться по-другому. Я имел наивность думать, что моя невинов­ность или виновность могла иметь какое-либо значение. Как будто все не было сго­ворено заранее, состряпано заранее, и, с вердиктом в кармане, в продолжении шести часов не ждали ли они с нетерпением того момента, когда можно будет пойти распить стакан вина…

Меня мучит жажда. По случаю мороза вода закрыта. Я упрашивал тюремщика дать мне кружку воды… Он обещал при­нести мне после смены… Который час?.. Смена. Проходит много времени. Ни души. Человек с ключами, обещавший мне ми­лостыню подачей воды, не возвратился. Мне отказано в том, что дают бродячей собаке...»

Таковы реакционные «царские застенки» и тюрьмы «прогрессивных» европейцев се­редины двадцатого века.

Правосудие не может быть инструментом принуждения в руках правительства и не совместимо с местью.

Теперь перехожу к изложению жития нашего «освободителя» от нормальной жиз­ни, товарища Владимира Зензинова, по его книжке «Из жизни революционера», Париж. 1919, он пишет: «...в Париже и Женеве — я имел сча­стье познакомиться с такими русскими ре­волюционерами и патриотами, как Брешковская, Михаил Гоц, Гершуни, Шипко, Волховской и другие. Знакомство с живы­ми людьми, за каждым из которых стояли долгие годы борьбы, испытаний и страданий сделало еще больше, чем книги: юно­шеская пылкая восторженность заменилась горячей и твердой верой в светлое будущее и в счастье русского народа, чувство укре­пилось знанием. Тогда же я примкнул к одной из русских революционных партий к партии социалистов-революционеров, основателями которой были упомянутые мною выше русские революционеры. Там же, заграницей, на университетской ска­мье, я познакомился в 1900 г. с Авксентье­вым, Абрамом Гоцем (брат Михаила Гоца) и Фондаминским (Бунаковым), которые были тогда такими же юношами, как и я, проникнуты теми же идеалами, что и я, и так же, как и я, примкнули к партии социалистов-революционеров. С тех пор, ка­ким бы испытаниям каждый из нас ни подвергался, наша личная и политическая дружба никогда не прерывалась». (Стр. 6).

В активе Боевой Организации партии социалистов-революционеров числятся дея­ния сами за себя говорящие: убийство ми­нистра внутренних дел Сипягина; неудавшееся покушение на обер-прокурора свя­тейшего Синода Победоносцева; неудачное покушение на петербургского губернатора Клейгельса; покушение на харьковского губернатора Богдановича: убийство велико­го князя Сергея Александровича; убийство министра внутренних дел Плеве; взрыв Охранного отделения в Москве; покушение на адмирала Чухнина; министра внутрен­них дел Дурново, Адмирала Дубасова, ге­нерала Мина, полковника Римана: ответст­венность за провокацию «Кровавого воскре­сения» 9 января 1905 года путем подчи­нения директивам партии тактики Талона; убийство Столыпина, подготовка покуше­ний на Императора Николая Второго и на Великого Князя Николая Николаевича; ор­ганизация кровавых беспорядков в Москве в 1901 году и т.д., и т.д., многие сотни покушений, убийств, взрывов, провокаций с многочисленными ни в чем неповинными человеческими жертвами, как, например, 9 января 1905 года.

Перечисляю я все эти факты лишь для того, чтобы показать, что совершение их тогда было возможно. Если же по гениаль­ному тупоумию некоторых, с позволения сказать, политиков и по заведомо лживому утверждению занимающихся политикой прохвостов, ставится знак равенства между Россией и С.С.С.Р., то почему теперь, когда большевики «наступают на ноги» всему свободному миру, старающемуся всеми си­лами от этих бывших носителей прогресса избавиться, не пригласить ныне сущих ак­тивных «демократов» для организации длинной серии террористических актов в С.С.С.Р.? ,

Зензинов далее пишет: «...все министры царского правительст­ва были арестованы... Керенский был в то время министром юстиции нового пра­вительства и предложил мне и члену Го­сударственной Думы Волкову перевезти всех арестованных министров из здания Государственной Думы в Петропавловскую крепость. Я с удовольствием взялся выпол­нить это дело... В пяти автомобилях мы везли 12 министров. На мою долю приш­лись бывший министр внутренних дел Ма­каров и бывший министр юстиции Хвостов. Макаров был именно тем министром, при котором несколько лет тому назад я сидел в Петропавловской крепости и по распоря­жению которого я был сослан в Сибирь теперь мы поменялись ролями... Целый рой воспоминаний поднялся передо мною - неужели все это правда? Неужели все это не сон? Мы очутились в кабинете ко­менданта, в котором я уже был однажды, когда жандармы пытались меня допраши­вать... Вот и коридор с одиночными каме­рами... в ушах раздается привычный звук ключей и отворяемых дверей... Что, если мне все это снится? Если сейчас эта дверь захлопнется за мной? Нет, двери запирают­ся и одиночки проглатывают ненавистных представителей старого режима, по мило­сти которых здесь, в этих каменных стенах, томилось и гибло так много лучших людей России... Что может быть радостнее чув­ства победы? Враг, с которым мы так дол­го вели ожесточенную кровавую борьбу, лежал теперь у наших ног — обезоружен­ный и раздавленный. Страна, наиболее от­сталая и с деспотическим политическим строем, одним ударом становилась впереди других и теперь вдруг сделалась самым демократическим государством в мире. Осу­ществлены все гражданские свободы... Все тюрьмы раскрылись, сибирские тундры выпустили из своих объятий ссыльных. Европа открыла свои границы для возвра­щения на родину изгнанников. Сколько радостных встреч, сколько неожиданных свиданий. ...Осуществились наши луч­шие мечты... У кого не закружится голо­ва от этого?» (Стр. 85-88).

Очень любопытные строки во всех от­ношениях.

Импровизированный министр юстиции Керенский отправил в крепость арестован­ных царских министров. А было ли им предъявлено какое-нибудь обвинение? Сом­неваемся. Тут кроется то зарождение рево­люционной демократической диктатуры, которая, «углубившись», полным цветом распустилась при Дзержинском. Раз «цар­ский опричник» — значит можно аресто­вывать так, без предъявления обвинения.

А права Человека и Гражданина и прочая высокая материя? Характерно, что все ре­волюции в первую очередь создают париев, а затем начинают истреблять их физиче­ски. При проклятом царском режиме аре­стовывали людей лишь за что-нибудь. В том числе и «лучших людей» России. Кто лучшие люди, а кто худшие люди, — труд­но сказать. Пока лучшие сидели в тюрьмах и в сибирских тундрах, худшие, составляв­шие все остальное население России, т.е. 180 миллионов человек (а, как теперь выя­сняется. и все население земного шара во­обще). жили спокойной нормальной жиз­нью. Императорская Россия гигантскими шагами догоняла материальный уровень других государств, а ее несравненная куль­тура распространяла свое влияние по всему свету на зависть всего цивилизованного че­ловечества. Но весь мир внезапно переме­нил вдруг гнев на милость, как только уз­нал, что «страна наиболее отсталая и с деспотическим политическим строем, одним ударом становилась впереди всех и теперь вдруг сделалась самым демократическим государством в мире». В трогательном еди­нодушии, несмотря на раздирающую наро­ды кровавую бойню. «Европа открыла свои границы» и в «освобожденную» Россию хлынули потоком лучшие люди из Старого и Нового Света, в вагонах запломбирован­ных и не запломбированных, а также и на пароходах. Летели бы и на аэропланах, но тогда состояние авиационной техники еще не позволяло этого сделать. При такой про­грессивной идиллии «у кого не закружится голова от этого?» Мы не оспариваем — действительно закружилась! К сожалению, так и продолжает кружиться все эти кро­вавые года и никак не может остановить­ся... И чем дальше, все больше кружится и даже уже в мировом масштабе! Скажите, пожалуйста, товарищи лучшие люди, ког­да же, наконец, это кружение прекратится? Мы, худшие люди, хотим, наконец, пожить спокойно!

Возвращаясь к этапам революционного мученичества Зензинова. Мы решаемся при­водить их уже с некоторой опаской, боясь наскучить читателю повторением все того же жандармского растяпства и душещипа­тельной чувствительности, но все же поз­волим себе сделать это. чтобы в последний раз иллюстрировать порядки кровавой цар­ской охранки. Если бы мы могли распола­гать достаточным свободным временем, можно было бы написать книгу в 1000 стра­ниц. ибо в документальных свидетельствах революционеров вроде вышеприведенных, недостатка никак уж не имеется: скорее даже перепроизводство, за что их можно искренне благодарить. Но, кажется нам, что и приведенного здесь совершенно до­статочно, чтобы оно могло служить своего рода руководством для всякого русского человека, не обладающего вывихнутыми мозгами на освободительный манер, на предмет борьбы со злостной дезинформа­цией о нашем отечестве, принесшей уже столько бед, и грозящей окончательной ка­тастрофой всему человечеству.

Перейдем к изложению. Возможно ли что-либо подобное в Советском Союзе:

«Последние два месяца перед своим аре­стом», — пишет Зензинов о своих похожде­ниях в 190-1-1905 годах — я по поручению Комитета был занят очень важным делом — устройством подпольной революционной типографии. Это было очень трудным де­лом: надо было найти товарищей, знако­мых с типографским делом, достать им хо­рошие паспорта, иметь необходимую типо­графскую технику с рамой, валом и шриф­том, наконец, снять в тихом квартале от­дельную квартиру, чтобы соседи не могли слышать работы типографского станка и все это сделать настолько осторожно, что­бы тайная и явная полиция не могла ниче­го проследить... Теперь я был арестован как раз в разгаре такой работы по устрой­ству типографии и очень беспокоился за ее судьбу. Через несколько недель из пере­сланного мне с воли тайным образом пись­ма товарищей я узнал, что типография уцелела, а через два месяца я получил даже первый номер той газеты «Рабочая Газета», в составлении которой участвовал, когда был еще на свободе. Мало того — мне удалось передать товарищам на волю воззвание, которое я составил в тюрьме и через несколько дней я получил печатный экземпляр его, напечатанный в нашей ре­волюционной типографии. Только тот, кто сам испытал это может понять, какое чув­ство радости и гордости испытываешь, ког­да, будучи пленником, торжествуешь побе­ду и знаешь, что несмотря на тюремные стены можешь помогать тому делу, за ко­торое каждое мгновение готов отдать свою жизнь». (Стр. 11).

Социалисты-революционеры «вынесли смертный приговор» Великому Князю Сер­гею Александровичу, генерал-губернатору Москвы. Зензинов записывает:

«Я знал о всех приготовлениях, которые были сделаны Боевой Организацией... И теперь, сидя в московской тюрьме, я с за­миранием сердца ждал, когда раздастся этот удар... И, наконец, я его дождался. 4 февраля, около 2 часов дня ... я ясно ус­лышал гул отдаленного взрыва, похожего на пушечный выстрел. Сердце мое затре­петало ... И только вечером все выясни­лось — бежавший около тюрьмы мальчиш­ка крикнул через забор с.улицы, что «Ве­ликого Князя разорвало бомбой». И это была правда: Иван Каляев, член Боевой Организации нашей партии, бросил в Ве­ликого Князя в Кремле бомбу, которая убила его на месте и едва не разорвала са­мого Каляева. Через несколько минут пос­ле крика мальчика вся наша тюрьма уже знала об этом событии: Великий Князь был так ненавистен всей Москве, он пользовал­ся такой всеобщей ненавистью, что даже наши тюремные надзиратели не могли скрыть своих улыбок и потихоньку, огля­дываясь и с большими осторожностями, сообщили нам эту новость. Через несколько минут вся тюрьма огласилась криками: да здравствует партия социал-революционеров!» и заключенные дружным хором запели «Марсельезу». Надо самому испы­тать в тюрьме эти переживания, чтобы понять, как много можно отдать за это ...» (Стр. 12).

Каляев был приговорен к смертной каз­ни. Это совершенно логично и естественно: во всех странах мира «равноценный» убий­ца получил бы такой же приговор, и нико­му даже не могло бы прийти в голову воз­мущаться этим фактом. Не то произошло при «проклятом царском режиме»: вся пе­редовая общественность тогдашней России единодушно выражала самый возмущен­ный протест по поводу такого, казалось бы. самого обыкновенного приговора. Зная одержимость нашей интеллигенции уди­вляться. собственно, нечему — все, что де­лалось императорскими властями вызыва­ло ожесточенный протест совершенно не­зависимо от того, делалось ли хорошее или плохое: всякий прогрессивный человек обязан был протестовать, — если же он этого не делал, то автоматически бывал заклеймляем позорной кличкой реакцио­нера. Кончилось все это Февралем и Октя­брем. В военной технике можно наблю­дать классический пример борьбы снаряда с броней. Кто сильнее? Изобретается новое усовершенствованное средство разрушения, но тотчас же изобретается и новое средство защиты. Справедливость требует констати­ровать. что если наши одержимые револю­ционеры изобретали новое средство борьбы с царским режимом, то режим нового сред­ства защиты не изобретал, ни матерьяльного, ни, что еще трагичнее, морального. Ре­жим разложился потеряв веру в себя само­го и оказался бессильным перед натиском революции. И если эта самая революция и произошла в конце концов, то виновниками этой трагедии являются вовсе не один ре­волюционеры, но также и одряхление и вырождение тогдашнего правящего класса, потерявшего веру в правоту творимого им дела управления страной. Такой класс, по всем прецедентам мировой истории, неми­нуемо должен погибнуть, т.е. выпустить власть из своих рук рано или поздно. Так и случилось. Мы уже отмечали, что целью нашего труда является борьба с дезинфор­мацией. Не имея ни малейшего намерения впасть в свою очередь в дезинформацию, мы не можем себе позволить взвалить всю ответственность в революции на револю­ционеров. Наша цель доказать, что если революция и произошла, то вовсе не от топ), что царский режим был невыносим своей деспотией, а потому, что он был слаб, начиная сверху.

Зачем, спрашивается, понадобилось Ве­ликой Княгине Елизавете Федоровне, вдо­ве разорванного бомбой Великого Князя Сергея Александровича, который, как пи­шет Зензинов, «был ненавистен всей Моск­ве», ездить в тюрьму и уговаривать убийцу своего мужа Каляева подписать прошение о помиловании? Не чувствовала ли Вели­кая Княгиня, что ее мужа, потому лишь, что он был Великим Князем, в сущности «можно» было убивать во имя этой самой носившейся в воздухе идеи освобождения?

По каким, спрашивается, соображениям представитель Министра Внутренних Дел вице-директор Макаров приехал в тюрьму уговаривать Гершуни подать прошение о помиловании? Не считали ли в глубине души своей все эти министры и вице-директоры, что Гершуни. вдохновитель террори­стической Боевой Организации партии социалистов-революционеров, ответственный за убийства великих князей, царских ми­нистров и губернаторов, творил более пра­вое дело, чем то, которому служили они. присягая Престолу и отечеству? Какими иными эмоциями можно объяснить тогда стыдливые чувства вызываемые у всех этих комендантов Петропавловской и Шлиссельбургской и прочих крепостей, а также и у всей гаммы «царских опрични­ков», от великого до малого, при одном лишь сознании службы в правительствен­ном аппарате империи? Чем иным можно объяснить, что все эти представители цар­ской администрации, приводимые нами за целый столетний период только и делали что разводили китайские церемонии с огол­телыми бесами, выносили их совершенно непревзойденную наглость, всячески пот­ворствовали нм и буквально перед ними пасовали? И это в то время, когда револю­ционеры безжалостно охотились за чере­пами этих чувствительных «опричников», вовсе даже не входя в переживания вдов и сирот... Правда, набатом звучали слова Ф.М. Достоевского в «Бесах», но они оста­лись гласом вопиющего в пустыне. Под ураганным огнем идеологической револю­ционной артиллерии оказалась совершенно сгнившая правительственная броня, начи­ная с представителей династии и кончая последним жандармом. Совершенно очевид­но. что причиной революции был вовсе не «народный гнев» угнетенных царизмом масс, кстати сказать, медленно, но верно шедших по пути полного политического равноправия и материального прогресса, а одержимость кучки революционных изуве­ров, вдохновленных всевозможными уто­пиями европейской фабрикации, освободи­тельный психоз оторванной от русской поч­вы интеллигенции, невежество духовенства в борьбе с учениями рационализма и мате­риализма, отсутствие какой-либо прави­тельственной работы по воспитанию подрастающего поколения, полная безыдейность и одряхление правительственного ап­парата. подточенного к тому же сильным иностранным засилием. При таком распо­ложении действующих (и бездействующих) сил катастрофа была неизбежной. Она и случилась.

При желании провести сравнения между дореволюционным положением России и современным, надо не забывать учитывать то обстоятельство, что в происходящем в С.С.С Р. социальном процессе участвует, со­ставляя все слои населения, как раз этот элемент, который при царском режиме оставался пассивным, т.е. народ, не будучи привлеченным к творческой государствен­ной работе, зачастую, правда, совершенно чуждой народному русскому национально­му сознанию. Все же обанкротившиеся при старом режиме классы и касты были в кот­ле революции истреблены физически, — от членов династии до «старой ленинской гвардии». Всех пережила полицейская со­ветская диктатура. Народ же безмолвст­вует.

До поры до времени...

Возвращаясь к свидетельствам Зензинова. приводим его воспоминания о допросе при его втором аресте.

«Вторично я оказался в заключении.

Что они знают о моей революционной ра­боте. в чем меня будут обвинять и что со мной сделают? — вот те вопросы, которые стояли предо мною.

Приблизительно через месяц меня выз­вал к себе на допрос знаменитый тогда жандармский генерал Иванов.

— Вы обвиняетесь, — грозно сказал ге­нерал, — в принадлежности к Боевой Ор­ганизации Партии Социалистов-Револю­ционеров и в подготовлении нескольких террористических покушений. Признаете ли вы себя в этом виновным?

— Я не только отказываюсь отвечать вам на этот вопрос, — но и вообще отказы­ваюсь разговаривать с вами. Такова будет моя тактика за все время моего заключе­ния — я не признаю вашего права задавать мне вопросы. Делайте со мной, что хотите, но отвечать на ваши вопросы я не буду.

Такова вообще была тогда тактика ре­волюционеров на жандармских допросах и генерал Иванов нисколько не удивился моему ответу. Меня беспокоили затем всего только один раз... По существовавшим тогда в России законам, каторжные рабо­ты можно было дать только по суду, а в административном порядке можно было лишь сослать в Сибирь на срок не свыше пяти лет». (Стр. 35).

Отметим: тов. Зензинов не признавал за жандармским генералом права задавать ему вопросы. А признают ли советские за­ключенные это право за чекистами ? А чем грозила ссылка в Сибирь? — Барское жи­тье на казенный счет! Зензинов попадает в Якутск.

«Мои злоключения в Якутске начались с первого же посещения губернатором тюрь­мы. Мы, политические ссыльные, группой стояли в тюремном дворе, когда губерна­тор подошел к нам и в знак приветствия прикоснулся к козырьку своей фуражки. Мы все вежливо ответили на его привет, приподняв шляпы и снова одев их на го­ловы. Вдруг раздается грубый крик на­чальника тюрьмы: «шапки долой!» Неко­торые инстинктивно сняли шапки, другие, видя в этом желание унизить и оскорбить нас, остались в шапках. Я вежливо рас­кланялся с губернатором в ответ на его приветствие, но остался в шляпе, так как и он стоял в картузе.

— Ваша фамилия? — обратился ко мне губернатор.

Я назвал ее. Оказывается, он хорошо помнил меня, потому что едва я назвал себя, лицо его исказилось, как будто через него пропустили электрический ток, и он побагровел.

— Почему вы не снимаете вашей шляпы?

— Потому что вы стоите в фуражке, — спокойно ответил я.

По лицу его пробежала судорога.

— Взять его и посадить в строгий кар­цер на пять суток, — прокричал он и, сту­ча палкой, пошел дальше в сопровождении группы чиновников». (Стр. 67).

Нашей задачей не является разбор на этих страницах вопросов воспитания. Пре­доставляется каждому поставить свой соб­ственный диагноз. Можем лишь прибавить от себя, что в наши дни любая из самых что ни на есть демократических полиций так бы избила такого нахала, что он в луч­шем случае проболел бы долгие месяцы, чудом не отдав душу Богу.

Долготерпение и незлобивость «царских опричников» действительно беспредельны. Зензинова было приказано отправить на дальний север, три тысячи верст севернее Якутска.

«Когда мои родные узнали место моей ссылки, они прислали на имя губернатора из Москвы телеграмму, где умоляли его назначить мне не столь отдаленную мест­ность. Губернатор в тот же день ответил, что согласен сделать это при одном усло­вии — если я сам обращусь к нему с такой просьбой. Но просить о чем-нибудь своих врагов я не привык....» (Стр. 69).

Очень интересное свидетельство. Родные проживают в Москве и никто и не думает их беспокоить. Они шлют телеграмму гу­бернатору, который, забыв хулиганский поступок в тот же день вежливо отвечает родным грубияна. Молодой же человек, в порыве революционной гордости, усугу­бляет неприятности своей родне, которая сидит в Москве и посылает при всех пери­петиях своего отпрыска деньги на его мел­кие расходы, т.е. попросту финансирует его террористическую деятельность.

После целой серии арестов, путешествий на казенный счет пo Сибири, бегства загра­ницу с традиционным там обливанием по­токами грязи исторической России, Зензинову было, наконец, разрешено возвра­титься в Москву.

«Срок моей ссылки кончался в 1914 году, я был восстановлен во всех своих правах и мог вернуться в Россию». (Стр. 77).

Затем с восстановлением в правах происходит нечто необычайное, небывалое, че­му верится с трудом:

«Зимой 1915-1916 г.г. мне удалось начать в Москве издание ежедневной «Народной Газеты»... Вскоре я был призван на воен­ную службу (в 1916 г. мне было 36 лет), но солдатом пробыть мне пришлось только два месяца, так как благодаря плохому зрению я был от военной службы освобож­ден.

В январе 1917 года я переселился в Пе­тербург, где предполагал заняться жур­нальной деятельностью. Здесь меня застала Февральская революция 1917 года, в кото­рой я принял участие с первого же дня и которая позднее захватила меня целиком». (Стр. 80).

Если некоторые незадачливые мудрецы, но также и злонамеренные политические прохвосты, ставят знак равенства между царской Россией и С.С.С.Р., кажется нам, совершенно будет логичным провести ни­жеследующую параллель:

Еще до убийства Кирова в Ленинграде, где он занимал пост равнозначный генерал- губернаторству великого князя Сергея Александровича в Москве, находились в тюрьме несколько членов Боевой Органи­зации Партии Социалистов-Революционеров уже убившей десятки сов. народных комиссаров. За неимением достаточных улик, хотя всем это и было известно, один из арестованных, некий тов. Зензинов, член Боевой Организации, высылается в Сибирь. Не в концлагерь, а на вольную жизнь на казенных харчах, как в «недоброе» старое время. При встрече с верховным комисса­ром Якутской области тов. Зензинов не же­лает снимать шляпу. Комиссар гневается, а родные Зензинова шлют из Москвы этому ответственному члену компартии телеграм­мы. умоляя его переменить гнев на ми­лость. Затем Зензинов несколько раз убе­гает, а чекисты вновь водворяют его на место его политического пансиона. Нако­нец, он пробирается заграницу в лагерь бе­лоэмигрантов, где всеми имеющимися в его распоряжении средствами, в том числе и с помощью денежных переводов от отца из Москвы, разоблачает зверства советского режима. Но тут кончается пятилетний срок ссылки, и, по указу тов. Сталина, на основании самой передовой в мире советской конституции тов. Зензинов восстанавли­вается во всех правах и возвращается в Москву. Ввиду того, что в С.С.С.Р. (по кон­ституции) имеется свобода печати, как это было и при проклятом царском режиме, продолжаем мы наше сравнение, тов. Зензинов начинает издавать в Москве «Народ­ную Газету» как раз во время разгара вто­рой отечественной войны против гитлеров­ской Германии. Вскоре тов. Зензинова при­зывают в Красную армию защищать (со­циалистическое) отечество от нашествия варварских фашистских полчищ. Но через два месяца медицинская комиссия освобож­дает его от военной службы благодаря пло­хому зрению...

Читатель скажет — какой фантастиче­ский бред! И будет совершенно прав: тра­гедия только лишь в том, что просвещен­ный Запад полон на такой манер тихо помешанными доверчивыми энтузиастами, даже имеющими влияние на судьбы челове­чества! Возьмем для примера хотя бы г-на Киссингера! С нашей же оценки эта фан­тазия — лишь грустная пародия, со сле­зами на глазах написанная ...



Заканчивая статью о «Царских Застен­ках», приведем еще одно свидетельство из либерального лагеря о свободе печати при царском режиме. В своей прекрасной кни­ге «Дореволюционный строй России», Г.Б. Слиозберг, еврей по происхождению, пи­шет:

«...после указа 12 декабря 190-1 года... отмечено было обязательное требование предварительного разрешения на издание органа печати. Требовалась только реги­страция». (Курсив мой. Н.К.).

На основании этого же закона в 1912 г.

«Согласно указанию Ленина, по инициа­тиве Сталина организуется ежедневная ле­гальная большевистская газета «Правда». Уже 22 апреля (5 мая по новому стилю) в Петербурге вышел первый номер «Прав­ды», подготовленный под руководством то­варища Сталина» («Ленин, Владимир Ильич». Краткий очерк жизни и деятель­ности. Москва, 1944, Стр. 131).

Как известно, газета эта выходит и по сей день. Конкурентов не имеет...

*

Закончим нашу галерею бесов еще од­ним — самим Иосифом Виссарионовичем Сталиным. После русских бар, разночин­цев, поляков и евреев — грузин. Нового ни­чего нет: все то же гуманное отношение «царских опричников», все те же благо­приятные обстоятельства для революцион­ной деятельности, как вне тюрьмы, так и из «царского застенка»... Не стоит повто­ряться, тем более, что не он сам пишет, а его официальные биографы. Ограничимся лишь перечислением его арестов и побегов, что уже является совершенно достаточной иллюстрацией жутко примитивной органи­зации царской полиции.

«Царизм чувствовал, что в лице Сталина он имеет дело с крупнейшим революцион­ным деятелем, и всячески стремился ли­шить Сталина вести революционную ра­боту». («Иосиф Виссарионович Сталин». Краткая биография. Москва 1944. Стр. 18).

Надо отдать должное тов. Сталину: он прекрасно учел растяпство «царских оприч­ников» и. несоизмеримо превзойдя их, в совершенстве постиг искусство лишать лю­дей «возможности вести революционную работу». Метод очень простой и гениаль­ный, «царским опричникам» в голову, ра­зумеется, не пришел, уж где им, — «выво­дить в расход» не только виновных, но и тех, кто по подозрению чекистов имеют даже лишь вероятие стать когда-либо ви­новными! Превентивное убийство! «Цар­ские опричники» безусловно ответственны в невольном подсказывании своим пансио­нерам этих гениальных методов принуж­дения. И на самом деле, что мог думать Сталин, будущий железный диктатор, ког­да:

«Аресты, тюрьма и ссылка следовали друг за другом. С 1902 до 1913 года Сталин арестовывался восемь раз, был в ссылке семь раз, бежал из ссылки шесть раз! (Кур­сив мой. Н.К.). Не успевали «царские опричники» водворить Сталина на новое место ссылки, как он вновь бежит и снова на «воле» кует революционную энергию масс. Только из последней ссылки Стали­на освободила Февральская революции 1917 года», (там же).

Если бы теперь можно было так сво­бодно бегать, то, вероятно, почти все мно­гомиллионное население сов. концлагерей уже давным-давно бы разбежалось. Да и от самой коммунистической системы, столь неприемлемой человеческой натурой, оста­лись бы теперь лишь кошмарные воспоми­нания, ибо режим этот держится только пропагандой и принуждением. Во времена же «царских опричников» было до смеш­ного слишком мало принуждения, а уж пропаганды то не было никакой...

Только революционная...

+++

В «Русской Правде» декабрист Пестель, впервые в истории России, письменно изло­жил революционную программу политиче­ских реформ. Царская власть подлежала свержению, а династия физическому истре­блению. С легкой руки этого прогрессив­ного гвардейского офицера и открылась вооруженная борьба революционеров с цар­ским правительством на его уничтожение. Либерально-прогрессивный лагерь утвер­ждает, что без наличия революционной оп­позиции, легальной или тайной, а зачастую и террористической, царский режим застыл бы в реакционном штиле. Мы же утверж­даем, что без цареубийств и террора эволю­ция режима происходила бы гораздо более скорыми темпами: освобождение крестьян, например, было бы осуществлено импера­тором Николаем Павловичем. Во всяком случае можно констатировать, что к 1914 году программа Пестеля была царским правительством далеко опережена, и не пу­тем кровавых потрясений.

Закончим эти очерки свидетельством Г.В. Слиозберга, которым он заключает свою книгу (мы ее уже цитировали выше):

«Заканчивая на этом краткий обзор по­литического административного и судеб­ного положения России до революции, я смою думать, что читатель вынесет из изло­женного здесь надлежащее впечатление о дореволюционном строе. Быть может, он найдет в страницах этой книги подтверж­дение того, что, если несчастная война об­наружила несостоятельность режима, вследствие чего Россия была доведена до обрушившегося на нее несчастия, то все же она не могла не быть отнесена к разряду культурных стран. Не все было благопо­лучно, однако открывалась перспектива лучшего будущего. Эту перспективу уничтожила революция, но ей не удастся вы­черкнуть всего того здорового, что имелось в прежней русской государственной жиз­ни». (Стр. 299. Курсив мой. Н.К.).

И чего, спрашивается, бесновались все эти поколения «освободителей»? Я не слу­чайно сказал «бесновались». Именно бес­новались, не ведая в своей одержимости, что творят. П.Б. Струве, бывший когда-то единомышленником Ленина и разошедший­ся с ним задолго до революции, в таких выражениях писал в своих «Воспомина­ниях» о заблуждениях «либеральных про­грессистов» всей толков:

«Начиная с декабря 1905 года, с момен­та московского восстания... реальная опа­сность свободе и правовому порядку (Кур­сив мой. Н.К.) грозила уже не справа, а слева».

Значит и до 1905 года в России были и свобода и правовой порядок, установлен­ные... «царизмом». Струве продолжает: «Последующие события в России и вся новейшая эволюция политической жизни в Европе ясно показали и доказали это. К сожалению, вся русская оппозиция с кон­ституционно-демократической партией во главе, не понимала этого простого и ясного соотношения». (Курсив мой. Н.К.).

Не хотят понять и по сей день, давая этим ложную информацию правительствам еще свободных народов, которые должны осознать, наконец, что в каши дни и для их дела опасность обозначается не справа, а слева.


Николай Кремнев


№№597-599