7 ноября 1945 года мама, брат и я вышли из здания Московского вокзала в Ленинграде и в трамвае по ярко освещенному и украшенному Невскому проспекту и Университетской набережной приехали на 3 линию, где нас уже ждал папа. Отужинали у нашей бывшей соседке по коммунальной квартире (супруги моего крестного) и на следующий день перебрались в свою комнату. Комната была в запущенном состоянии, на окнах оставались крест-накрест наклеенные полоски газет. Висели плотные темные светомаскировочные шторы. Комната моей бабушки, Пушковой А.Ф., была уже занята. Судьба остававшихся там вещей не известна. Соседняя комната оставалась не занятой. Позднее отец сожалел о том, что не занял ее. Вскоре родители устроили нас, детей, в 24 среднюю школу им. Крылова, что на Среднем проспекте. Жили трудно. Купить было нечего, да и не на что. Папа шил, например, себе сапоги из кожи, которую он привез с фронта. Конечно, не он сам шил, а отдавал шить в мастерскую. Из имевшихся отрезов материи мама шила и себе кое-какие платья. Мне мама шила так называемые «московки».
С обувью было еще хуже. Чтобы хоть как-то поправить материальное положение, следить за детьми и поддерживать семейный очаг, мама устроилась работать уборщицей в жилконторе при нашем доме. В ее обязанности входила уборка нашей лестницы. На этой работе мама была совсем недолго. Больше она нигде, как я помню, не работала, и занималась только домашним хозяйством. Не знаю, где она училась шитью, но это ремесло она освоила в совершенстве. Плиссе и гофре для нее не были проблемой, поэтому у нее были заказы на пошив женских платьев, и весьма не простых.
Папа первоначально совмещал работу в ремесленном училище № 77 и средней школе № 35, но затем он уволился из РУ с тем, чтобы сосредоточиться на работе только в школе. Чуть позднее папа устроился работать по совместительству в школу рабочей молодежи, находившейся в здании 35 школы.
Учиться в Ленинграде я начал со 2-го класса. До сих пор передо мной стоит образ моей классной руководительницы: изможденное худое послеблокадное лицо и очень бедная одежда. Надо сказать, что большого рвения к учебе у меня не было. Давалась учеба мне легко, но лень была превыше. Улица меня увлекала гораздо больше. Посиделки во дворе, байки и рассказы сверстников где-нибудь на штабеле дров, особенно, в исполнении Геннадия и Андрея Пушкиных, прямых потомков А. С. Пушкина, не оставляли никого равнодушными. Позднее, в год юбилея поэта, всем Пушкиным и Ганнибалам, жившим в нашем же доме, дали квартиры в сталинских ломах. До сих пор помню очень красивую темноволосую креолку лет 20-25 из семьи Ганнибалов.
Эхо войны еще долго разносилось по дворам города. Мой сосед по лестнице любил ездить по местам боев с целью найти какое-нибудь оружие. И вот однажды он поехал с другом на места синявинского сражения, на высоты. Там он и погиб, друга его ранило. Мною, как и всеми мальчишками, овладевало желание владеть каким-нибудь оружием.
Однажды я, десятилетний пацан, поехал с другом на электричке в Лигово. Там тоже были большие сражения. Повсюду стояли разбитые танки, траншеи. Картина неприглядная. Мы набрали патронов и взрывателей, И вот сижу я дома, обедаю в кругу семьи, и слышу громкий взрыв. Все за столом переглянулись. Оказывается, кто-то из ребят бросил в подворотне привезенный нами взрыватель, и взрыв, многократно усиленный подворотней, мы и услышали. Осколки от взрывателя попали в ноги одному из наших ребят. Был его крик: «Ой, ножки, мои ножки!» Но, кажется, с его ножками все обошлось. Но все же один из жильцов, двери квартиры которого выходили в подворотню, покатил на меня бочку, вероятно, узнав, что это именно я привез боеприпасы. Я в отместку ему измазал смолой ручку двери его квартиры. Вот таким я был «шутником».
В первые послевоенные годы на всех избирательных участках в вечернее время демонстрировали киножурналы. Не могу сейчас сказать, какими они были – хорошими или плохими, - и вообще о чем они были. Но нам, ребятишкам, они были чрезвычайно интересны. Два таких участка были у меня под боком: в техникуме связи и метеорологическом институте напротив моего дома. Стульев в помещениях было не много, и мы рассаживались как могли прямо на полу. А бывало, и не редко, что мы пробирались на настоящие фильмы в настоящие кинотеатры, и при том бесплатно.
В ту пору на 7 линии между Большим проспектом и Средним располагался кинотеатр «Форум». Он и впрямь напоминал древнеримскую архитектуру своими двумя колоннадами, выстроившимися в ряд перпендикулярно входу в кинотеатр.
Денег у ребят не было, а посмотреть фильм страсть как охота было, мы за спинами фактурных мужиков проскальзывали мимо контролера в фойе, а в зале рассаживались либо на свободные места, либо на ступеньках зала. Если же прошмыгнуть мимо контролера не удавалось, то во время выхода зрителей с сеанса мы входили в зал и прятались там за экраном, дожидаясь начала фильма. А был даже такой случай: по стене здания пробрались на второй этаж и через окно прошмыгнули в кинотеатр.
Впоследствии этот кинотеатр закрыли, на его месте построили безвкусное здание в стиле сталинского ампира, а в постсоветские времена кинотеатр снесли, построив на его месте элитный дом.
Вся, или почти вся, послевоенная молодежь увлекалась коньками, велосипедом и футболом. Зимой я пропадал на стадионе Кирова, катаясь на «бегашах». Я настолько любил коньки, что даже решил всерьез заняться ими, поступив в конькобежную секцию стадиона «Динамо». Но первое же занятие, а это был бег на длинную дистанцию, показал всю мою хилость блокадного ребенка – я сошел с дистанции, и к мысли о занятии спортом ни в каком его виде я уже не возвращался. Благодаря повальному увлечению коньками наша страна была фаворитом в этом виде спорта.
Летом мы, по обыкновению, уезжали на 2 месяца на «дачу» – снимали где-нибудь в деревенском доме комнату. В конце 40-х годов отдыхали в Ярославской области в М. Высоко, в 1951 – около Кесовой Горы Тверской области, а в 1952 году – около станции Чихачево Псковской области. На станцию Чихачево приехали утром. Нас уже встречала наша будущая хозяйка. Отвезли на телеге в деревню километров за 5 от станции, в деревню на берегу Сороти. Целыми днями загорали возле реки, купались. Однажды мой братец проявил рецидив своей «любви» ко мне - чуть не утопил меня в Сороти. Конечно, без злого умысла. Плавать я не умел. Каким образом я не утонул – не знаю. В те годы в деревнях жило много коренного народа, с его обычаями и традициями. Каждый вечер молодежь собиралась в каком-то одном уютном месте, где главным действующим лицом был, естественно, гармонист. Пели различные частушки, приличные и не очень. Было очень весело. Никаких конфликтов не возникало. В каждой деревне в году был свой престольный праздник. На одном из них в соседней деревне я побывал. Сначала люди празднуют в своих домах в кругу родственников (из открытых окон домов неслись песни и шумная веселая болтовня), а затем выходят на деревенскую улицу и под звуки гармошки ходят вереницей по форме вытянутой буквы «О». По существу, это был ритуал выбора жениха и невесты.
Это был последний год нашей счастливой семейной жизни.
Как я уже написал выше, жили мы в 5-комнатной коммунальной квартире. Соседи были разные, особенно ничем не примечательные. Кухня была у всех общая, метров 18, с дровяной плитой, которую никто никогда не топил, и которую использовали для приготовления пищи как стол. А пищу готовили при помощи керосиновых примусов. На кухне была подводка холодной воды, один кран. Горячей воды в те годы еще не было. Через стенку был одноместный туалет. И это на 15 человек. Много лет спустя я часто видел этот туалет в кошмарных снах. Каждый «квартиросъемщик» имел право устанавливать в кухне один стол. Позднее в квартиру провели газ, установили две плиты на 6 конфорок, которых было явно недостаточно для нужд всех жильцов, в результате были квартирные скандалы. Отопление было дровяное, в комнатах стояли круглые печи. Дрова хранились у кого-то в подвалах, у кого-то в сараях во дворе. Весь подвал был поделен между жильцами, где они и устраивали сараи-клетушки. Во дворе был устроен мусороприемник (свалка) - бетонное квадратное сооружение, уходящее вглубь земли. Над ним висела лебедка, с помощью которой мусор позднее вытаскивали наверх для отправки на свалку. В подвале дома, выходящем на улицу, располагалась прачечная.
Всякий раз с горечью вспоминаю маму в этой прачечной, в клубах пара, за тяжелой работой. А ведь чтобы постирать, надо было предварительно нагреть воду, т.е. натаскать дров и истопить. А потом тяжелое белье надо было поднять на чердак дома и развесить его там. Сколько же выпало испытаний на мамино поколение! А на маму особенно. Эти испытания не прошли для мамы бесследно.
В свои 40-42 года она выглядела гораздо старше, но нам, ее детям, ни она, ни папа не говорили ни слова. Как раз в эти тяжелые для нее годы мне дважды привиделся сон о том, что мама умерла. Я в ужасе вскакивал с постели и смотрел на спящую маму. В ноябре мама, как сейчас помню, собиралась в больницу. Она была встревожена и озабочена. Она боялась операции. Ей делали операцию в больнице Отто по протекции профессора Григоровича, супругу которого мама обшивала.
31 ноября 1952 года маме была сделана операция, она пошла на поправку. А 4 декабря она внезапно скончалась от многочисленной закупорки сосудов (эмболия сердца). В это время я находился дома, и вдруг в 13 час 55 минут зазвонили настенные часы. Оказывается, в это время и умерла мама. В тот день я уехал на стадион Кирова кататься на коньках, а вернувшись домой заплаканный папа сообщил мне эту страшную весть. Горю моему не было предела. Это было в великий праздник Введения во Храм Пресвятой Богородицы. Хоронили мы ее 07 декабря, в лютый мороз, на Шуваловском кладбище.
Мы враз осиротели, все: и папа, и брат, и я. Дом стал холодным. Бремя заботы о семье, взял, конечно, на себя папа. И это несмотря на его кошмарную загруженность на работе в школах, дневной и вечерней. Бедный папа! Конечно, так долго такая жизнь продолжаться не могла, и это все прекрасно понимали. Спустя, примерно, 10 месяцев кто-то сосватал папе женщину. Ни брат, ни я не возражали против такого развития событий, но эта женщина не смогла найти дорожку к нашим сердцам, также, как и мы к ее сердцу: мы оставались абсолютно чужими людьми, и оставаться жить в комнате, где живут еще двое взрослых парней, ей не было никакого резону. Мы расстались. Сейчас, по прошествию многих лет, я не в состоянии вспомнить ее имя, как будто и не было такого человека в нашей семье. В 1955 году в семье появилась Вересова Александра Матвеевна, простая женщина, уроженка Новгородской области, имевшая взрослого сына, служившего в ту пору в армии. Проживала она на 8 линии В.О., в небольшой комнате в коммунальной квартире. Это был значительно более теплый человек, хозяйственный, прилагавший значительные усилия для вхождения в нашу семью, что ей и удалось. В 1956 году Владимир ушел из семьи, женившись на Туриковой Нине Сергеевне, проживавшей неподалеку от нас на 2 линии. Вскоре у них, в 1957 году, родился сын Сергей. А до всего этого, я в 1954 году закончил среднюю школу, и у меня «во весь рост» встал вопрос о своей дальнейшей жизни. Каких либо особых привязанностей к чему-либо я не испытывал. Любил петь, чем и занимался с увлечением в школьном хоре. На школьных вечерах иногда под аккомпанемент баяна пел различные песенки из репертуара Лещенко, Сокольского и других запрещенных в ту пору певцов. Как пел – не могу судить. Но по прошествии многих лет становится немного не по себе. Зачем и кому это было нужно? Худрук мог этого и не допустить, тем более, что он был высококультурным человеком–преподавателем словесности ЛГУ. Романтические увлечения паровозиками и путешествиями на пароходиках заграницу почти прошли. Куда поступать было безразлично. Жаль, что с детства родители не приобщили меня ни к чему полезному и интересному в жизни. Ребенок- это как сосуд. Чем его наполнишь, тем он и станет. Ведь люди от поколения к поколению совершенствуются, или правильнее было бы сказать, должны совершенствоваться во всем, и особенно, в направлении христианских ценностей.
И тут папа предложил: айда в Институт механизации сельского хозяйства - будет домик, коровка, разная живность, свежий воздух. Из всего перечисленного я смог получить по окончании института только свежий воздух. В Любани, где я смог поступить по своей инициативе в Ремонтно-техническую станцию (РТС), мне выделили койко-место в прокуренной комнате общежития, в которой проживало еще 3 рабочих РТС, не отличавшихся примерным поведением и соблюдением норм общежития. Не знаю за какие такие грехи меня, только что закончившего институт и работавшего на не ахти какой высокой должности – помощника бригадира - преследовать меня.
На этом директор не успокоился и потребовал, чтобы я прописался в общежитии, для чего я, естественно, должен был выписаться из Ленинграда. Я не мог этого допустить, и переехал жить в частный сектор (деревенский дом) за 25 рублей в месяц неподалеку от работы. При этом жил я в общей комнате с хозяйкой. Такая жизнь долго продолжаться не могла. И я через областное управление сельского хозяйства по ходатайству моего научного руководителя ЛСХИ по кафедре теплотехники Гитлина Н.Н. перешел работать в ЦНИТА (Центральный научно-исследовательский институт топливной аппаратуры автотракторных и стационарных двигателей) в качестве инженера-испытателя. Институт создавал, в частности, автомобильные карбюраторы для советских автомобилей, а я после их стендовых испытаний проводил на автомобилях дорожные испытания: расход топлива в различных дорожных и климатических условиях, динамические показатели, состав отработавших газов и т.п. Для проведения испытаний я вынужден был сдать экзамен на права водителя – профессионала 3 класса. Испытания проводили прямо на Московском шоссе в районе 29 километра, а также в Подмосковье, Крыму, Таджикистане, Якутии и в Горьковской области. Работа соответствовала моей натуре: я любил автомобили и любил мобильную жизнь. «Старость меня в кресле не застанет» - так думал я тогда. Меня заметили – назначили на должность старшего инженера (мне тогда было 26 лет), избрали в институтский профком, предлагали вступить в коммунистическую партию. Я отказался. «Другой партии не будет» - сказал мне партийный босс. «Не думаю» - ответил я. Босс не знал, что я уже состоял во «Всероссийском христианском союзе освобождения народа» – ВСХСОН. Об этой тайной стороне моей жизни я напишу позже и поподробнее.
А сейчас я постараюсь описать самый, пожалуй, важный этап в моей жизни. Этап, который составляет основную и, пожалуй, самую важную часть моей жизни – встречу с моей верной и любимой попутчицей в жизни – Натальей Анатольевной Мироновой (урожденной Гаковой). Было это в далеком 1962 году, 16 апреля, в день рождения моего брата Владимира. Встрече нашей поспособствовали моя невестка Нина Сергеевна и ее сотрудница Василевская Нина Васильевна, проживавшая бок о бок с Наташей. Сказать, что наши отношения развивались в стремительном темпе, я бы не стал так утверждать.
Они как бы засохли до начала учебного года. А в сентябре с моего телефонного звонка наши встречи стали постоянными. Я не хочу и не буду доверять бумаге все перепитии наших встреч. Скажу только одно: в марте 1963 года я предложил Наташе руку и сердце и 11 мая мы зарегистрировали наш брак во Дворце бракосочетаний на ул. Петра Лаврова.
Кавалькада автомобилей проследовала от Дворца до ул. Марата,72, где в ту пору проживала семья Мироновых (приемных родителей Наташи).
И сейчас, по прошествии пятидесяти лет, я прекрасно помню и с удовольствием вспоминаю эти два дня, 11 и 12 мая 1963 года. Сколько мне (нам) говорили: «жениться в мае – маяться всю жизнь!» Не верьте, ребята! Все в наших руках.
А в мае мы предприняли автомобильное путешествие в Крым. Ехали на Форде на толстом матрасе, прихватив с собой еще и пневматическую винтовку. На этом матрасе Наташа, как принцесса, почивала в машине. Машина принадлежала моему сослуживцу по институту. Как он пережил все эти причуды Натальи – не знаю, но все было довольно необычно (мягко сказано). Как-то раз, проходя через парк Массандры, мы увидели в кустах ворону, и Наташа решила в нее стрельнуть из пневматики. Стрельнуть-то стрельнула, а из кустов выбежал перепуганный насмерть армянин - повар нашей столовой, где мы питались. Мы долго перед ним извинялись. Больше мы там не стреляли.
Как сейчас помню: ходили вечером в Ялту в летний кино–театр на просмотр фильма «Рокко и его братья». Тогда нам понравился. Сегодня, наверное, был бы другого мнения.
Не обошлось и без происшествия: получил, как в далеком 1942 году, солнечный удар.
Потерял сознание, упал. Отдыхающие в мой адрес: «Напился!». Хорошо, что наш водитель заступился за мою честь, сказав, что «он не пьет». Наташа отпаивала меня кефиром. Спасибо ей за это. Спасла! Эта поездка положила начало нашим ежегодным путешествиям по стране. За пределы страны в те годы никого, кроме доверенных лиц, не выпускали. В стране существовал Железный Занавес. Никакой объективной информации о жизни в мире и в своей стране не было, любой вид искусства был под идеологическим прессом, страна была нашпигована широко разветвленной сетью осведомителей, на каждого имелось досье в КГБ. Экономика была крайне однобокой, милитаризированной.
И вот в этой удушливой атмосфере у нас в семье рождается сын. 20 февраля 1964 г. Снегиревка. Когда сына увидел мой папа, он сказал, что «он наш». Как же он ошибался! Любящие предки, да и родители, любят выдавать желаемое за действительное. Но об этом позже.
БУЗИН Юрий Сергеевич, член ВСХСОН. Родился 7 августа 1936 г. в Ленинграде. Русский, беспартийный. Отец – Бузин Сергей Иванович, учитель физики средней общеобразовательной школы, участвовал в обороне Ленинграда, был ранен; мать – Бузина Александра Александровна, домохозяйка. Во время войны вместе с родителями находился в блокадном Ленинграде. Эвакуирован вместе с матерью на «Большую землю» 24 июня 1942 г. через Ладожское озеро и вывезен в Ярославскую обл. После войны вернулся в Ленинград, окончил мужскую среднюю школу № 24 им. И.А. Крылова г. Ленинграда (1954), Ленинградский сельскохозяйственный институт (1959) и военную кафедру; офицер запаса. Работал старшим инженером Центрального научно-исследовательского института топливной аппаратуры. В ВСХСОН вступил 16 мая 1965 г., подпольный псевдоним «Петров Федор Михайлович». Работа в ВСХСОН – изготовление и распространение литературы, антикоммунистическая пропаганда, вовлечение в состав ВСХСОН новых членов. К моменту ареста работал в ЦНИИ топливной аппаратуры, старший инженер, женат, имел ребенка в возрасте 4-х лет. Арестован 24 июня 1967 г. в Ленинграде. Приговорен к 3 годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима. Срок отбывал в Мордовской АССР, поселке Явас, лагерь № 10. Освобожден 24 июня 1970 г. После освобождения работал механиком транспортного цеха Ленинградского завода подъемно-транспортного оборудования им. Кирова, начальником технического отдела автопредприятия. В последние годы трудовой деятельности – инженер автотранспортного предприятия. В 1999 г. награжден медалью Русского Обще-Воинского Союза (РОВС) «В память 80-летия Белой борьбы». В настоящее время живет в г. С.-Петербурге. Сын, Михаил Юрьевич Бузин, – старший преподаватель кафедры концертмейстерского мастерства Санкт-Петербургской государственной консерватории им. Н.А. Римского-Корсакова.
|
