О том, что ее муж, доброволец колчаковской армии и поэт Георгий Маслов умер от тифа во время страшного Сибирского Ледяного похода, Елена Тагер узнала в Симбирске, куда друзья Георгия сумели привезти ей его обручальное кольцо. На руках у молодой вдовы была новорожденная дочь Аврора, которую отец не успел увидеть…
Они оба были поэтами и влюблены в Пушкина, оба учились в Петербурге. Маслов - в университете, Елена – на историко-филологическом факультете Бестужевских курсов. Они познакомились в Пушкинском семинарии профессора Венгерова. Здесь, как вспоминал Вс. Рождественский, «ни один спор не обходился без Анны Регатт (псевдоним Тагер – прим. авт.), девушки с бледным, удлиненным лицом и широко раскрытыми, «мистическими» по тогдашней моде, глазами. Стихи ее отличались тонким вкусом». Вскоре молодые «пушкиниане» поженились. Шел 1917 г… О встрече его в «Привела комедиантов» у Марсова поля Елена вспоминала: «Мы с мужем заняли отдельный столик. Нам никого не было нужно, нам нравилось «одиночество вдвоем». У нас не хватило денег на вино, но мы опьянели от этой причудливой обстановки».
Счастье оказалось недолгим. В 1917 г. увлеченные революцией молодожены отправились в родной для Маслова Симбирск организовывать выборы в Учредительное собрание. А дальше была разлука длинною в вечность… После захвата власти большевиками Георгий примкнул к отряду полковника Каппеля и с ним ушел под натиском красных в Сибирь. Елена была в ту пору на последних сроках беременности и не могла уйти в поход вместе с мужем… Дочь она назвала Авророй. Но, разумеется, не в честь злополучного крейсера, а в честь музы Баратынского и других поэтов Авроры де Шернваль, ставшей и музой Маслова, воспевшей красавицу пушкинской поры в поэме и не оконченном романе.
Елене Тагер было лишь 25 лет, когда злая судьба отняла у нее любимого мужа. Насколько злой будет эта судьба дальше, она не могла себе представить… Ей, дочери железнодорожного служащего, приложившего всего старания для ее образования и обеспечения лучшего будущего, некогда казалось, что жить можно одной лишь поэзией. Но жизнь оказалась так далека от поэтических фантазий…
Они в огне ее сожгли,
Мою мечтательную лиру,
Но пели красные угли,
Вещая свет и мудрость миру.
И их засыпали землей,
Сухой, холодной, онемелой...
Но лира пела под землей —
И все кругом зазеленело.
И землю залили водой,
Вода бурлила и кипела,
Валы вставали чередой,
А лира пела, пела, пела...
«Три года провела в Поволжье, видела гражданскую войну, голод, разруху, - вспоминала Елена. - В последний вечер 1920 года я, как из другого мира, возвратилась в Петроград. Поезда ходили вне графиков и расписаний, и никто не встретил меня. Извозчиков не было. На Московском вокзале нашелся бойкий гаврош с салазками. Я привезла родным неслыханный дар: три пуда муки. Мой мешок улегся на салазки, а я пошла за ними, направляясь к Летнему саду. Я шла, как оглушенная, едва узнавая пустые неосвещенные улицы с их глухо закрытыми парадными, с их сугробами снега до вторых этажей».
Возвратившись в бывшую столицу, поэтесса работала переводчицей в Американской администрации помощи голодающим. Однако, уже в марте 1922 г. ее арестовали и, обвинив в шпионаже, выслали в Архангельск. Здесь Елена работала экономистом в лесхозе и пыталась привести в порядок наследие Георгия. Она дала объявление в журнале «Печать и революция» о намерении издать сочинения мужа и просила присылать ей его сохранившиеся рукописи. Само собой, это наивное стремление напечатать в СССР наследие колчаковского добровольца оказалось неосуществимым…
Помимо службы и архивов мужа, Тагер глубоко погрузилась в краеведение. По просьбе местных историков она написала обстоятельную статью «Искусство и быт Севера».
В Архангельске появилась на свет вторая дочь Елены, Маша, об отце которой практически ничего неизвестно. Когда девочка подросла и окрепла, Тагер вернулась с нею и Авророй в Ленинград, где, наконец, занялась литературным творчеством. В 1929 г. увидели свет два ее сборника – стихов и рассказов.
В 1930 г. Тагер в числе группы писателей была направлена в северную экспедицию (Мурманск, Кольский полуостров и т.д.), по итогам которой вышли три коллективных очерковых книги. В 1935 г. северовед и переводчик Михаил Сергеев предложил ей заняться литературной обработкой эпических сказаний и преданий кочевых народов севера. Пользуясь подстрочником, Елена талантливо перевела на русский два сборника якутского и долганского фольклора.
В 1937 г. Тагер постигло страшное горе. В 18 лет умерла от перитонита Аврора… А затем открылся «ящик Пандоры»… Второй раз поэтессу арестовали снова в марте. На дворе стоял 1938 г. Около полуночи в дверь ее квартиры раздался звонок… «Громадный черный фургон подогнали вплотную к подъезду, - вспоминала о той роковой ночи дочь Тагер, Мария. - Целую мать и передаю ей собранный бабушкой узелок, заглядываю в фургон. В нем тесно-тесно сидят безмолвные фигуры с тоской на серо-синих лицах. В фургоне синяя лампочка. Потеснились, уступив место, дверь захлопнулась, и наши судьбы разошлись. Мать в расцвете сил, ей сорок два, а мне двенадцать, бабушке – семьдесят пять».
Елену Михайловну арестовали по «делу ленинградских писателей», обвиненных в «терроризме». Шестеро из них были расстреляны, трое погибли в лагерях. Николаю Заболоцкому, получившему лет ИТЛ, повезло уцелеть. Уцелела и приговоренная к 10 годам Тагер. На следствии она, не выдержав пыток, подписала показания, которые требовал от нее следователь. «Раздавленная этой невыносимой обстановкой, утратив душевное равновесие и самообладание, я согласилась подтвердить сфабрикованное следователем «признание» в моем, якобы, участии в неведомой мне контрреволюционной организации, - вспоминала поэтесса. - В этом я видела единственный способ ускорить ход следствия и вырваться – хотя бы в лагерь или в тюрьму – из этой системы безудержных издевательств...»
Когда годы спустя дочь спросила Тагер, как она могла подписать «этот бредово-чудовищный вымысел», Елена Михайловна ответила: «Знаешь, когда нас привели на очную ставку и я увидела их, избитых, перемолотых, на грани сумасшествия, я поняла, что единственный, быть может, шанс на спасение – безоговорочно и скорее подписывать обвинение»… И еще один случай повлиял на ее решение. Однажды, когда ее вели на очередной допрос по коридорам Большого дома, навстречу шел старший офицер НКВД, в котором она, к своему изумлению, узнала коменданта Смольного, при котором произошло убийство С.М. Кирова… «Я как прозрела, – сказала она, – ведь по логике вещей кто-кто, а уж комендант, осуществляющий охрану Смольного, должен был ответить первым. А тут?! Преуспевающий, в больших чинах! Ясно, что все это не случайно, все спланировано».
В 1951 г. Елена Михайловна отказалась от своих «признаний». Можно с уверенностью сказать, что ее показания не повлияли на кровавый итог «следствия», его жертвы были обречены заранее. Спастись удалось лишь главе ленинградского Союза писателей Николаю Тихонову, за которого вступились сверху.
Осужденную поэтессу отправили на Колыму. Сперва она отбывала срок на лагерном пункте «Балаганное», а в 1943 г. была переведена в Магадан. В этом же году в ее родном Ленинграде умерла от голода мать. Дочь, Машу, едва живую, вывезла из города подруга Елены Михайловны, Любовь Шапорина. Поправившись и окончив школу, она ушла на фронт. Все это Тагер узнает лишь несколько лет спустя.
Сверкала морозная чаша,
Когда кочевали вдвоем
Слепое несчастие ваше
И зоркое горе мое.
Споткнуться на каменной глыбе ль,
В сугробы ли замертво пасть?
Лихая колымская гибель
Над нами разинула пасть.
Считаться родством мы не будем,
Считать мы не будем корысть;
Спасли вы, отпетые люди,
Мою пропадавшую жисть.
По слову седого бандита
Меня усадили к костру;
Воровка ворчала сердито:
– Дай руки-то снегом потру!
Гулящие девочки чаем
Старались меня отогреть:
– Вы пейте. Мы сроки кончаем,
А вам еще сколько терпеть!
И в беглом пустом замечанье
Горячая жалость была…
А звезды в великом молчанье
Смотрели на наши дела.
«Много раз Елена Михайловна доходила на мелиорации и на лесоповале, - вспоминала Евгения Гинзбург, которая отбывала срок в одном лагере с Тагер. - Но вот за последние три года она достигла лагерной тихой пристани. Ее актировали, то есть признали за ней право на легкую работу по возрасту, по болезням. И перед ней открылась вершина лагерного счастья – она стала дневальной в бараке западных украинок… Полюбила девчат. И девчата ее полюбили. Особенно тяжелого делать не давали. Дрова сами кололи, полы мыли. Многие даже стали кликать Елену Михайловну «Мамо»».
Когда наступил день освобождения, Елена Михайловна… осталась в лагере. Она просто не знала, как жить дальше. Целый месяц ее подопечные украинки кормили добровольную заключенную, а затем она все-таки нашла в себе силы жить дальше. В те дни родились следующие строфы:
Мне снился вот этот приветливый лес,
Хранимый щитом синеоких небес.
Три тысячи триста печальных ночей
Я видела этот веселый ручей.
Я видела алые глазки грибов
В зеленых ресницах нетронутых мхов,
А тысячеустую птичью молву
Я, кажется, слышала и наяву.
Три тысячи триста и сколько-то дней
Я слышала голос отчизны моей.
С Колымы поэтесса, которой запрещено было селиться в крупных городах, перебралась в алтайский Бийск. «Новый год я встретила в Бийске, стены комнаты все блестели от инея – не было дров, не было даже достаточного куска хлеба, - вспоминала она. - Денег – ни полкопейки, ни четверть копейки. Деньги, что прислала Маша, ушли на квартплату и на затычку долгов, и к Новому году ничего не осталось. И вдруг, за полчаса до Нового года, вошел соседский мальчишка, рыжий озорник и хулиган, мученье всего околотка, – вошел, вынул из кармана штанов страшный, перемятый пряник и сказал: «Нате, Елена Михайловна!» И стало мне сразу и весело, и больно, и тепло, больше всего тепло…»
В Бийске Тагер работала на заводе, занимаясь покраской деталей. Здесь, в 1949 г., наконец, смогла она обнять дочь-фронтовичку и внучку Наташу. А через три года после освобождения ее арестовали вновь. Тогда-то и отказалась Елена Михайловна от выбитых у нее в 38-м «показаний».
«Тщательно рассмотрев мою жизнь в Бийске за все три года, следователь не нашел материала для новых обвинений, – писала поэтесса в своих воспоминаниях. – Следствие закончилось, и вдруг следователь в присутствии прокурора сообщил мне, что дело направлено в ООО при МГБ... А прокурор нашел нужным меня обнадежить словами: «Много Вы не получите, во всяком случае, не более, чем в прошлый раз». Я спросила, как это понять: никаких новых дел за мной не обнаружено, а по старому делу я отбыла наказание полностью. За что же мне угрожает новая репрессия? На это прокурор ответил: «Не будем заниматься вопросом, который имеет чисто теоретическое значение... отчасти вы получили в 38 году недостаточно, надо добавить, отчасти есть другие основания».
56-летнюю женщину отправили на поселение в Северо-Казахстанскую область, в Мамлютку. Оттуда она писала Шапориной: «В сущности я нуждаюсь не в одежде, и даже не в хлебе насущном, – а в Ваших письмах. Этот голос, из недоступного далекого мира, возвращает меня к жизни, с которой я не раз всерьез готова была расстаться».
Здравствуй, зимний вечер,
Непроглядный мрак!
Здравствуй, здравствуй, ветер,
Мой старинный враг!
Под окном стучится,
Трубит у ворот,
Вдоль по степи мчится,
Про меня поет:
«Белые одежды
Смерть тебе готовит,
Брось свои надежды
И не прекословь ей».
Ветер, враг жестокий,
Пощади, помилуй.
Не зови до срока
В черную могилу;
Зажигать мне рано
Гробовые свечи —
Я еще воспряну,
Я еще отвечу!..
После смерти Сталина Тагер, наконец, была освобождена. Столичные города для нее оставались закрыты, и в конце в 1954 г. она поселилась у дочери в Саратове.
Не старость — нет! — а голос сердце гложет.
Застыла ночь в заплаканном окне...
Далекий друг, проснись на грустном ложе,
Далекий друг, подумай обо мне...
Прошли не годы — нет! — прошли эпохи.
Текли не воды — наша кровь текла.
И стихло все. И только ветра вздохи
И дробь дождя по холоду стекла!
Где сил найти, чтоб жизнь начать сначала?
Какие муки вновь перетерплю?
Далекий друг, проснись, чтоб сердце знало,
Что в эту ночь я не одна не сплю.
В ту пору бывшей заключенной очень помог Корней Чуковский. Прислав Елене Михайловне сперва деньги и вещи, он вскоре пригласил ее жить к себе на дачу в Переделкино и предложил работу – подготовку к печати своей новой книги о Репине. Месяц, проведенный под кровом Чуковского, немало укрепил поэтессу. «В Переделкине хорошо, то есть тихо, зелено, основательно, но сколько подводных драм под этой тихой поверхностью! – писала она Шапориной. - Я очень поправилась, отдохнула. Месяц в Переделкине прошел, как светлый сон. На мой закат печальный блеснул луч такой прекрасной дружбы. Сколько внимания, теплоты и заботы израсходовал на меня Корней Иванович. Здесь я надышалась таким творческим воздухом, насмотрелась на такую неутомимую художественную и исследовательскую работу, даже приняла в ней некоторое участие. Горько мне теперь возвращаться в Саратов к очередям и кастрюлям».
Чуковский много хлопотал о реабилитации Тагер. Ее удалось добиться в 1956 г. Это дало возможность поэтессе вернуться в родной город, где она получила маленькую комнату. Некогда одну из первых публикаций Елены Михайловны одобрительно встретил Гумилев. Ныне ее стихам предрекала «долгую и славную жизнь» Ахматова… Правда, сами стихи теперь не печатали. Как и воспоминания о Блоке, и многие другие вещи…
Однажды на одном из собраний Тагер услышала брошенное писательницей и лауреаткой трех Сталинских премий Верой Пановой, чей муж погиб в заключении: «Хватит с нас этой возни с реабилитированными!» Панову сразу поддержал целый хор подпевал. Елена Михайловна ответила им:
Ну, правильно! Хватит с вас этой возни.
Да хватит и с нас, терпеливых,
И ваших плакатов крикливой мазни,
И книжек типически лживых.
Не выручил случай и Бог нас не спас
От мук незаслуженной кары…
А вы безмятежно делили без нас
Квартиры, листаж, гонорары.
Мы слышали ваш благородный смешок…
Амнистии мы не просили.
Мы наших товарищей клали в мешок
И молча под сопки носили.
Задача для вас оказалась легка:
Дождавшись условного знака,
Добить Мандельштама, предать Пильняка
И слопать живьем Пастернака.
Но вам, подписавшим кровавый контракт,
В веках не дано отразиться.
А мы уцелели. Мы живы. Мы факт.
И с нами придется возиться.
В 1964 г. в США были опубликованы воспоминания Тагер о Мандельштаме – анонимно из предосторожности. А в СССР лишь через два года после ее смерти увидела свет ее чудная книга для детей - «Повесть об Афанасии Никитине».
Скончалась Елена Михайловна 11 июля 1964 г. Незадолго до смерти она получила отдельную квартиру, откуда ее внучку Наташу выселили после похорон бабушки…
Если б только хватило силы,
Если б в сердце огонь бурлил,
Я бы Бога еще просила,
Чтобы Он мне веку продлил.
Да не бабьего сладкого веку
И не старости без тревог –
А рабочему человеку
Чтоб он выжить во мне помог,
Потому – не в моей природе,
Не закончив, дело бросать;
Это книга о русском народе –
Я должна ее дописать.
Задуманную книгу об ужасах советских лагерей смерти и преступлениях большевистского режима Елена Михайловна Тагер написать не успела.
__________________
* * *
Горят опаловые дали.
Земля спокойна и ничья.
Над нею тучи отрыдали,
И смех послышался ручья.
И я смотрю на эту землю,
Не тороплюсь, не говорю;
Весенним жаворонкам внемлю,
Любовью сладостной горю.
И этой сладостной любови
Нельзя мне выразить в словах,
Затем, что чувству тесно в слове,
А слову больно на губах.
* * *
Когда над темною деревнею
Гроза победная гудет,
Иконы благостные, древние
Ее единственный оплот.
От ветхих дедов, от родителей
Дошли до нашей нищеты
Царевен, иноков, воителей
Прямые, смуглые черты.
И лик Солунского Димитрия
Лесного цветика милей,
И Божья Матерь Одигитрия
Благоуханнее лиле́й.
И кто в сомненьях тяжких мучится,
Зовет утраченный покой —
Тех исцеляет Троеручица
Чудесно-щедрою рукой.
И чья любовию палимая
Душа зажжется навсегда,
Тем Купина Неопалимая —
Лазурно-алая звезда.
Они замолятся, заступятся
За стадо бедное свое —
И занесенное приту́пится
Карающее острие.
* * *
Мотается, стелется, гнется
Сухой прошлогодний ковыль,
А ветер, а ветер несется,
Вздымая тяжелую пыль.
Соленую пыль развевает
От края до края степей
И горькую быль распевает
О спутниках жизни моей.
О тех, что блестят именами,
Народной любовью гордясь,
О тех, что звенят орденами,
За стол изобилья садясь.
Была бы и я между ними, —
Зачем же ты, ветер, разнес
Мое позабытое имя
По рощам плакучих берез?
Мечты и надежды рассы́пал,
Засыпал в дорожной пыли, —
Чтобы самый мне горестный выпал
Из жребиев горьких земли…
Юмореска весенняя
Воробьев речистых драка
С черномазыми скворцами —
Это строки Пастернака
С торопливыми концами.
Множит зыбкая осока
Шепот шелкового ветра —
Так тревожит скрипка Блока,
Ропот Фетовского метра.
И сквозя листвою редкой,
Ароматно точит слезы
Мандельштамовская ветка
Левитановской березы.
И Рефлекс, что величают
Именем Души банальным,
Торжествуя, различает
Ирреальное в реальном.
***
Горя клубок и несчастия свиток...
Где же конец? Развяжи, облегчи!
Сколько мы знаем мучительных пыток —
Все они собраны в этой ночи.
Стоны, и храп, и слова бредовые —
Страшно их вымолвить, стыдно внимать;
Медленно душат старух домовые,
Клича детей, просыпается мать.
Совесть ли мучит? Обида ли гложет?
Раны ли старые снова горят?
Надо молиться. Быть может, поможет.
Может быть, там, за решеткой, — заря...
* * *
Так смертник по камере мечется
Так зверь, угодивши в капкан,
Железо грызет и калечится
И гибнет от яростных ран.
Когда же на миг он забудется,
Ему, потрясенному сном,
Вечернее озеро чудится
В смолистом безлюдье лесном.
И алая, алая, алая
Струится вода в камыше,
И льнет тишина запоздалая
К его оглушенной душе.
Моя незнакомка
Идет походкой горделивой,
На ленте песика ведет,
И спаниель нетерпеливый
Ушами улицу метет.
На даме норковая шубка,
Пуховый дорого́й платок,
И так мила моя голубка,
Как в поле выросший цветок.
Окликнуть? Нет, таких дерзаний
Не любят люди наших дней.
И что ей до моих терзаний,
До биографии моей?
Ну что ей, прочно защищенной
От наводнений и огня?
Как вдруг — открыто, несмущенно
Глаза взглянули на меня.
Из-под пушистой брови строгой
Они — как Божия гроза;
Такие плакавшие много,
Такие русские глаза…
В них все немыслимые чары
Спаленных немцем городов
И все полночные кошмары
Тридцатых роковых годов.
А снег метет свои обломки
И в тишину беззвучных дней
Уносит образ Незнакомки
И Современницы моей.
Нет, я не повторяю Блока,
Но строгий профиль наших дам
Я — без упрека, без намека —
На эстафету передам.
***
Велегласно блаженствуют утки в канаве,
Меднолобые тыквы воздвиглись на кров...
А, пожалуй, их мог бы вкусить и Державин,
Отдохнув от Фелицыных громких пиров.
Восемнадцатый век. Он везде и повсюду:
В домовитости грузной алтайской избы,
В голубой колокольне и в этих причудах
Изобильной крутой деревянной резьбы;
В этой ровной черте оборонного вала.
(Ярославна! Твой голос и здесь прорыдал...)
Восемнадцатый век — чтобы степь пустовала,
На лесном рубеже городил города.
Девятнадцатый век торговал и молился,
Капиталец копил, но эпоха не ждет
И не шутит — и в сонную одурь вломился
Говорливый, партейный семнадцатый год.
Век двадцатый! Ты мчишься в венке пятилеток.
Не Фортуны — Коммуны крути колесо...
Вот о чем толковал Дидерот с Аруэтом!
Вот чего домогался мечтатель Руссо!
***
Все равно, умру в Ленинграде
И в предсмертном моем бреду
К Воронихинской колоннаде
И к Исакию прибреду.
Будь музеем или собором,
Мавзолеем или мечтой —
Все равно, коснеющим взором
Различу твой шлем золотой.
Ветер Балтики, ветер детства
К ложу смертному прилетит
И растраченное наследство
Блудной дочери возвратит.
И, последнему вняв желанью,
В неземное летя бытие,
Всадник Медный, коснувшись дланью,
Остановит сердце мое.
***
Вставай, пойдем! Преодолей усталость.
Я за тобой, бездомная душа.
— Так это Ты? А я Тебя боялась!
Я и не знала, как Ты хороша.
Железные житейские вериги
Легко, как пепел, сбрасываю я...
Прощайте, ненаписанные книги!
Прощайте, незнакомые друзья!
 |
