(Статья помещена в № 7 «Часового», апрель 1929 года, в первую годовщину со дня кончины Генерала Врангеля)

1920 год… Крым… Выход в Северную Таврию… Полуразбитая станция Сальково… Два наших бронепоезда… Один подбит… Вспомогательный поезд тоже чинит свои повреждения… Красные бьют без устали из тяжелой артиллерии… Говорят, у них на бронепоездах морские пушки… В душе у всех бесконечно тяжело. Сзади Крым с его голодом, впереди необъятная Россия и наполовину верная гибель… Так казалось…

Прошла галопом какая-то конница в бурках... Вдали куда-то испуганно шмыгнул красный бронеавтомобиль… И в это время на станции суетливо забегал комендант…

«Врангель, Врангель»…

Из маленького слащевского Форда вышел Главнокомандующий…. Животный страх, еще за десять минут до этого борющийся с сознанием долга, пропал…

– Ново-Алексеевка должна быть завтра нашей, - хорошо запомнил я слова… Мы видели его только пять минут. И здесь я испытал какое-то совершенно непонятное, неосязаемое чувство… Второй раз в жизни… В первый раз оно у меня было за четыре года до этого, когда я увидел Государя.

И не у меня одного было это чувство… Все приободрились, повеселели и было только немного стыдно тому, что совсем недавно как-то ныло чувство боязни за жизнь, которую сейчас так просто и легко можно отдать.

***

Тот же год… Пароход «Владимир», переполненный до отказа, грязь, холод, паразиты, безумная жажда и еще более безумная тоска…

Рейд Константинополя… Тупое чувство полнейшего бессилия и презрения к своей немощности и никчемности… И вдруг, могучее ура… На мостике Врангель, он в башлыке, в корниловских погонах и ветер треплет башлык и полы его пальто…

– Друзья… Вы спасли Русскую Честь и Родина вспомнит все то, что вы для нее сделали…

Этот голос, этот орлиный взгляд вновь пробуждает к жизни и опять стыдно за то, что пять минут тому назад была апатия и сомнение.

***

Галлиполи… В слякоть, под ужасный ливень и свирепый норд-ост, нищие и оборванные роты проходят церемониальным маршем перед Вождем… Уже не отвечают на приветствие «Здравия желаем» или «Рады стараться», а по всему полю несется безудержное, громовое ура… Восторг и безмерная преданность переполняют грудь.

И второй приезд Врангеля… Овации, слезы и опять то чувство, что овладевает мною каждый раз при его виде.

Вот какой-то полковник с георгиевским крестом вскакивает на подножку автомобиля и судорожно целует руку Главнокомандующему…

***

Опять переезд в неведомое будущее… Опять Константинополь… И опять его горячая, твердая речь и бесконечная вера в торжество правды, а у нас вера в него, вера безмерная…

***

И уже в Париже, в штатских костюмах, в наемных залах мещанских ресторанов, потом в бедном нашем собрании, эти встречи Вождя с его верными «орлами»…

Когда Врангель входил в зал, казалось, что двери сами открывались перед ним и все расступалось… В те моменты трудно было себе представить, что кто-нибудь может быть выше и сильнее его…

И своими редкими приездами он давал совершенно непостижимую веру своим соратникам…

***

Судьба была милостива ко мне, и я пользовался вниманием и доверием ко мне генерала Врангеля…

Вероятно, никогда я не буду испытывать большей гордости, чем в те минуты, когда я имел счастье быть полезным Главнокомандующему…

Но уже не на положении строевого офицера, а сидя рядом с ним в кресле, в вагоне трамвая или в автомобиле, я всегда ловил в себе то же чувство неподдельной преданности и какого-то непонятного восторга, какой я испытал на станции Сальково, видя его в первый почти раз.

***

И только вера в Армию и в то, что начальники ее будут свято чтить заветы Почившего Вождя, потушила ту резкую боль и состояние страшного горя, которое испытали все офицеры и солдаты, лишившись того, в ком видели Вождя и вдохновителя нашей несомненной победы.

Василий Орехов

// Часовой. – 1958. - № 386. – С. 15