В. В. Орехову.
Дима Ратмиров, юнкер младшего курса кавалерийского училища, в полдень страстной субботы быстро переоделся в собственный мундир и рейтузы и стал, как вкопанный в землю, перед маменькиным трюмо.
Дима один в будуаре родительницы.
Отца нет в усадьбе — мамаша с утра в кладовых и на кухне, где кипит бешеная работа по подготовке пасхального стола.
Дима с минуту неподвижно стоит перед зеркалом и, пользуясь уединением, совершенно открыто любуется собой.
— Ать!.. Два!.. — сам себе командует Дима, по кавалерийской традиции произнося, вместо «раз» — «ать» — и затем по всем правилам уставов, отчетливо поворачивается направо, лихо щелкнув парою Корибутских шпор.
Прекрасно!..
В зеркале — стройная и молодцеватая фигура цветущего юноши в великолепно сшитом мундире Славной Школы и в синих рейтузах «колан», т. е. в полную обтяжку, и в такую обтяжку, которой позавидует трико балерины.
Дима надевает головной убор — барашковую шапочку-драгунку, с красными донышком и андреевской звездой со словами «За Веру и Верность».
Прекрасно, стократ прекрасно!
Все, вообще, прекрасно на свете, начиная от солнца и кончая отпуском на пасхальную неделю из Петербурга в родное имение на окских берегах.
— Поеду пока с визитом в Репино... — решает Дима. — До вечера еще долго — а туда всего четыре версты. Прикажу Никифору поседлать «Кумушку» и поеду... Пусть видит Клавочка!.. Ать!.. Два!..
И Дима едет.
Под седлом Димы — старая подруга его детских забав — пегая Кумушка — подарок родителей, после перехода в четвертый класс.
Как быстро летят годы!
Ах, Кумушка, Кумушка!!!
Как смешно сидеть теперь на твоей спине, после езды на петербургских казенных гигантах! Посмотрела бы ты, например, на коня «Дидро» или на кобылу «Кокетку», на спины коих и при помощи стремян взобраться целый ад!
Впрочем, — не беда, милая «Кумушка». Не конь красит кавалериста, а кавалерист коня.
………………………………………………………………..
Очнувшиеся после таяния снегов поля — дышат бодростью апреля и сочно пахнут землею.
Солнце уничтожает последние пласты снега, лежащие в овраге и ярко блещет на золотых пуговицах юнкерского мундира Димы.
Весна, весна!
……………………………………………………………………….
Вот и мост через Илемну — приток Оки, уже вошедший в берега после раннего разлива.
А за Илемной, за её неказистым, но крепким мостом из простых деревянных кругляков — всего четверть версты до Репинской усадьбы.
Дима толкает маленькую Кумушку шенкелями и молодцовато въезжает на Репинский двор.
………………………………………………………………………..
Усадьба Репино — имение уездного предводителя дворянства Гурцева, как и все окружающее греется под весенними лучами.
Сделав полукруг, молодой кавалерист ловко соскакивает с Кумушки у крыльца и, привязав концы уздечку к тумбе, гремя «корибутами» входит в предводительскую прихожую.
В репинском доме то же, что и у него, Димы, в Зименках. Мобилизованы все усадебные силы для работы «на славу» и «процветание» пасхального розговенья.
Шипят на плите и в духовой десятки казненных утром поросят, кур, гусей и индеек, холятся на перинах только что извлеченные из печки ароматные куличи и бабы, перетирается, перемешивается с цукатами, изюмом и шоколадом сладкий творог для пасхи. Далеко за пределы дворянского гнезда несется запах печеных окороков.
— Ах, Димочка! Когда приехал? Вчера? О, какой ты!.. Ну, совсем уже мужчина!.. Прощай сердца наших барышень!
Это говорит предводительша, мать Клавочки и Зины, еще далеко не старая дама, известная даже в Петербурге своей красотой.
Но сейчас у нее — такой же вид, как и у всех домовитых русских барынь в эти минуты — и волосы растрепаны, и щеки пылают от кухонного жара, и руки в тесте и твороге.
— Ну, мне некогда, Дима. У нас сейчас дым коромыслом. Иди в столовую, там Клаша с Зиной красят яйца...
Диме, впрочем, только этого и нужно, только для этого он и ехал в Репино.
В столовой Клаша — а Клаша его первая любовь, еще со времени шестого класса.
……………………………………………………………………………..
— Ах!
Дима останавливается в дверях столовой и вновь щелкает шпорами.
Клаша первая поднимает головку — и, увидев Диму, во всем великолепии «кавалеризма» стоящего на пороге — вскрикивает и краснеет.
……………………………………………………………………………
А Дима подходит к барышням и начинает говорить обо всем крайне не впопад.
При первой любви всегда так бывает — гримаса жизни одна для всех.
Клаша первая выручает Диму.
— Не трудно быть юнкегом? — грассирует предводительская дочь, — научились ли вы по-настоящему ездить вегхом, Дима ?
Дима приосанивается.
— А как вы думаете, Клавочка? Ведь это славная Гвардейская Школа, а не детский приют... Сначала было прямо невыносимо! Езда в манеже по два раза в день, затем вольтижировка, рубка, фланкировка, бой на эспадронах, ковка, экстерьер... Но постепенно втягиваешься. Теперь, после праздников — уже в старый Дудергоф, в лагерь... А там строевые учения, скачки через естественные препятствия, вольтижировка во всем вооружении при полном походном вьюке...
Клавочка слушает, поворачивая в фиолетовой краске еще горячее куриное яйцо.
— А затем степль-чезы, ирландские банкеты, парфорс... — уже начинает врать Дима. — Не обходится без несчастий... В особенности, при делании всем эскадроном восьмерок... И при прыжках на лошадь на всем скаку... Хотя теперь все это кажется пустяками... Привык...
…………………………………………………………………………..
Время бежит. Скоро вечер — а за ним сборы к заутрене в сельской церкви. Нужно собираться в обратный путь.
Дима, между прочим, сегодня опять увидит Клавочку, — ибо по заведенной традиции, после пасхальной заутрени, все окрестные помещичьи семьи разговляются у предводителя.
— Вы на «Кумушке», Дима? — спрашивает юнкера Клавочка, выходя вслед за ним на широкое крыльцо с балконом. — Мы с ней давно знакомы!
Легкий весенний ветерок играет золотистыми локончиками Клавы.
Дима сходит со ступеней крыльца и, отвязав Кумушку, перебрасывает ей через голову ремешки уздечки.
Затем дергает за путлище стремени, приготовляясь сесть в седло.
Впрочем, какое же тут стремя.
Вот где случай показать себя как следует перед милой Клавочкой.
Никаких стремян — пусть при их помощи садятся гимназисты и студенты.
Он должен лихо сесть на лошадь вольтижерским способом и не иначе, как адъютантским прыжком, взлетев в высь, как сильфида...
— Хотите видеть адъютантский прыжок, Клава?
И, уверенный в своей силе и ловкости, Дима спокойно берется левою рукою за кумушкину холку.
………………………………………………………………………….
Делающий «адъютантский прыжок» при посадке на лошадь — становится с левой ее стороны, спиною к конской голове и наравне с последней. Левая рука крепко держится за холку, правая, вместе с правым же плечом отнесена назад, готовая к сильному, полному энергии взмаху полукругом по направлению к хвосту...
Затем взмахи, пружинистое отталкивание от земли ловкими ногами — и все сделано. Сила инерции сажает всадника в седло, как легкую игрушку.
……………………………………………………………………..
— Ать!.. Два... Пусть Клавочка смотрит с балкона. Так садятся на коня кавалеристы-юнкера!
И, сделав уставный взмах рукою, Дима пухом взлетает вверх, для того, чтобы через сотую часть секунды уже сидеть в седле, любуясь своей «отчетливостью»...
Что же это? Возможно ли?
— Уп... уп... — только и успевает испустить из своих уст блестящий юнкер, — и еще через мгновение сознает, что совершилось такое страшное, страшнее чего вряд ли есть что-либо под луною...
…………………………………………………………………………..
Позор, поражение, ужас, смерть.
Именно — смерть, потому, что после этого ужаса жить больше не стоит.
Силы были рассчитаны на высоченного петербургского «Дидро», а не на маленькую, безвершковую «Кумушку».
Переброшенный своей же собственной силой через низкую лошаденку Дима, быстро мелькнув в воздухе лакированными голенищами сапог «шантильи», шлепается о землю, как мешок с овсом.
Тотчас вскакивает на ноги, как встрепанный, с еще большими ужасом обнаружив в ту же минуту, что его элегантнейшие рейтузы «колан» лопнули при катастрофе по всем швами.
Из-под светло-голубой диагонали сукна смотрит на апрельский день белый холст нижнего белья. Дима чувствует, что холодный пот выступает на его челе, охваченном бледностью смерти.
Кумушка равнодушно стоит на старом месте, распустив нижнюю губу и видимо ничуть не интересуясь совершившимся с ее господином.
…………………………………………………………………………..
Пораженный, уничтоженный, с вихрем самых бессвязных мыслей в голове, — Дима бросает взгляд на балкон, откуда, конечно, должен сейчас раздаться взрыв самого неудержимого «девченского» смеха.
На минуту замирает от удивления. Дивное диво — Клавочки нет на балконе.
Куда же она девалась?
Неужели случилось так, что она не видела его позора, ушла в комнаты раньше, нежели совершилась трагедия его адъютантского прыжка?
Он думает, теряется в догадках, возносится духом и опять падает и кое-как усевшись снова в седло, едет обратно в Зименки.
Для него уже нет больше ни солнца, ни апреля, ни его блестящего мундира, который покрылся черным флером безнадежного отчаяния.
— Застрелюсь! — решает Дима. — Разве возможна после этого жизнь?
………………………………………………………………………..
Он постановил застрелиться после заутрени, когда во время разговенья все выяснится и когда он увидит снова Клавочку, косвенную виновницу гибели его чести и жизни.
Его, конечно встретят там все со злорадным и уничтожающим смехом, совершенно не ожидая того результата, который повлечет за собою этот смех.
— А вольтижер, кавалерист! — будут гоготать соседи-помещики, собравшись около пасхального стола. — Покажи, Дима, как делают адъютантский прыжок юнкера Гвардейской Школы!
Тогда, выждать пока успокоится их адское гоготанье — он выйдет на середину праздничной столовой, и, незаметно приготовив револьвер (нужно будет успеть стащить его из отцовского кабинета), — внезапно и медленно скажет:
— Юнкера Гвардейской Школы знают, как делать адъютантский прыжок. Не сумел его сделать только я — и за это плачу своей жизнью. Да здравствует Славная Школа и вся русская конница! Прощайте, Клава!
И после этих слов выстрелить себе в сердце, падая вслед за тем на пол, как срубленный дуб. Мертвые сраму не имут.
Так воображал себе Дима свое грядущее, сидя в комнате старой няни, Олимпиады Никитишны.
Вооружившись очками, няня деловито и спешно зашивала распоровшиеся швы Диминых рейтуз, ибо нельзя же было ему ехать к заутрене в грубых казенных полу-шароварах.
…………………………………………………………………………..
— А все же — ее не было на балконе, — снова всплывала из мрака светлая мысль. Быть может она и не видела? Быть может, ничего этого нет, все по старому, все в тайне — и я по-прежнему лихой и отчетливый юнкер?.. А, когда никто не знает — позора нет... Разве не падают кавалеристы в манеже и на учениях?
…………………………………………………………………………….
В полночь, во время крестного хода вокруг сельской церкви, победным хором запели колокола, посылая восторженные звуки в темное апрельское небо.
И Дима — юнкер кавалерии и девятнадцатилетний румяный юнец — всей душой почуял и осознал великую тайну вселенной, когда, очутившись после заутрени вместе с массой старых и юных гостей в предводительском доме, — вошел в столовую, во всю длину которой стоял пышный и благоухающий пасхальный стол.
— А, кавалергард будущий! — поздоровался с Димой предводитель. — Ты уж был у нас днем? Мне говорила Клавочка. Меня дома не было... Ну, иди, разговляйся... Водку пьешь?..
Дима щелкнул шпорами.
— По-видимому — у них в доме — ничего не знают... — мелькнула у Димы успокаивающая мысль. Что если она не видела?
Неужели же возможно такое счастье?
О, Боже!..
……………………………………………………………………………….
Хрустальные стаканы, фужеры и рюмки наполнялись наливками и водкой.
Трескаясь, целовали друг друга красные яички, пластами отделялись от окороков куски ветчины.
…………………………………………………………………………….
На колокольне сельской церкви без перерыва звонили колокола.
— Вот и она, Клавочка... Вся в белом, вся — мечта в любовь, вся сияние.
Как-то неловко, боком подошел к ней бедный Дима.
— Христос Воскресе, Клавочка!
— Воистину!.. О, нет, я не христоюсь! Ни с кем, ни с кем... Оставьте, Димик.
Но он и не настаивал на Христосовании, — где уж там... Замер, ждал слова, ждал своего приговора...
И, вдруг Клавочка повернула головку и просто взглянула на юношу глубокими, чистыми и серьезными глазками...
— Хорошо вы доехали сегодня обратно в Зименки, Димик? — спокойно спросила она. — Я так тогда и не попрощалась с вами... Меня кликнула из столовой Зина... Пролила на скатерть и себе на платье всю краску...
………………………………………………………………………
Все вспыхнуло, все озарилось новым, невиданно-ярким светом.
Все сверкало, смеялось, благоухало — все сделалось таким любимым и милым, каким все и может казаться только в мгновения высшей радости, озаряющей человеческую жизнь.
— Не видела! Ничего не видела!
Дима жил и смеялся, хотел жить и смеяться, — и ничто уже не напоминало ему о злосчастном «адъютантском прыжке», память о котором канула в вечность.
……………………………………………………………………………
Затем — потекли и потекли годы.
Текли годы и приносили с собою много неожиданного и нового и для Димы, и для Клавочки, и для бесчисленных городов и сел, рассеянных по берегам Волжских и Окских притоков.
Давно уже потерял Дима из виду Клавочку, сам превратился в пятидесятилетнего мужчину, измученного жизнью, историей и капризной судьбой.
Уж не было Зименок и Репина, сравненных с землею пожарами, никто не приходил служить панихид на заросшие бурьяном кладбища, где спали вечным сном уездные предводители и хозяева разрушенных дворянских гнезд.
Печаль и забвение носились над Окским простором.
…………………………………………………………………………….
В русском квартале Парижа, спустя более четверти века — в страстную субботу встретил Дима Клавочку, распознав ее под поблекшими чертами пожилой и бедной женщины с прядью седых волос, выбившейся из-под скромной шляпки.
Дима — в прошлом командир кавалерийской бригады — а теперь — счетовод на грамофонной фабрике около Пасси — долго всматривался в черты лица русской женщины, покупавшей какую-то мелочь в бакалейной лавке, и, наконец, — решил подойти к ней.
— Клавочка!
Клавочка, которой было сорок пять лет, вдова по расстрелянному на Гороховой муже и мать погибших в разных местах сыновей, — подняла голову и узнала Диму.
— Боже мой!.. Ратмиров!.. Дмитрий Николаевич! Сколько времени прошло! И давно вы здесь?
— Семь лет... А вы, Клавочка?..
— Восемь... Из Константинополя... Одна, как перст... Работаю у модистки... Ах, Дима, Дима! Вот вам и жизнь... Потеряли друг друга в юности и встретились стариками...
Клавочка повела своими, все еще красивыми, глазами куда-то в сторону и на них сверкнула чистая, прекрасная, но мимолетная пленка слез.
— Оставьте анализ, Клавдия Сергеевна! Давайте лучше вспомним милое прошлое! Помните такую же страстную субботу в Репине, разлив Оки, стол с куличами, грачей на деревьях?.. Помните меня в юнкерском мундире?
Клавочка что-то собрала в памяти — и вдруг рассмеялась.
— И ваш «адъютантский прыжок» на Кумушку? Помню, помню!..
Бывший юнкер, а впоследствии — генерал — вдруг вспыхнул и насторожился.
— Клавочка, да скажите же, наконец, правду — видели ли вы тогда мой позор?
Она положила свою руку на плечо Димы.
— Ах, смешной какой! Ну, конечно, видела все!.. И ваши мелькнувшие в воздухе ноги, и падение на землю, и даже белевшую прореху на ваших рейтузах... И мне так вдруг сделалось стыдно, что я убежала...
И, затем, смотря куда-то за окно магазина, где кипела суетою парижская «авеню» — Клавочка добавила:
— А ночью, во время разговенья — я все вам сочинила... Сказала, что не была на балконе, чтобы вы могли спокойно жить дальше... Ведь, я знала ваше самолюбие, Дима... И я — что же скрывать такие древние тайны — я вас любила первою, институтскою любовью... Мне было жаль вас...
………………………………………………………………………………
Громадный город вокруг звенел, трубил, голосил выкриками газетчиков, дымил бензиновым перегаром и каштанами, гремел поездами.
Поседевшие, истерзанные чредою минувших лет институтка и юнкер — оставили лавку и, не спеша, пошли рядом без всякой определенной цели, проходя квартал за кварталом.
— А вы, Дима? — спросила Клавочка, — вы тоже одинокий?
— О, да!.. Жена моя осталась в России... Ей там хорошо... .
Тень пробежала по лицу старого офицера. Его жена, бывшая красивой и светской женщиной, предпочла падение нужде и скитаниям и несколько лет назад прислала Диме письме, в коем значилось:
«Больше не пиши — вышла замуж за комиссара — извини»...
………………………………………………………………………………
Они миновали Марсово Поле, Ла-Тур Мобур и вышли на берег Сены.
Вечерело и небосвод за Пасси был залит розовым золотом.
Дима и Клавочка шли рядом все дальше и дальше — и чем дальше они шли, тем моложе становились оба.
Они не замечали больше седины и морщин один у другого, неказистой и поношенной одежды, покрывавшей измученные лишениями и невзгодами тела — оба они были юными, как много лет назад в Репинском помещичьем доме.
Пешком дошли до Клиши, и, повернув обратно — долго бродили опять, отыскивая русскую церковь.
Простояв заутреню, снова пошли вместе...
Евгений Вадимов
«Часовой» (г. Париж), 31.03.1931 г., №52
Дорогие единомышленники! В этом году легендарный белогвардейский журнал-долгожитель «ЧАСОВОЙ» отмечает 95-летие. К этой дате мы запускаем проект перевода избранных материалов издания в печатный формат с тем, чтобы в дальнейшем
- сделать их общедоступными для ознакомления в интернете
- издать часть из них отдельной книгой
Материалы, нуждающиеся в переводе в текстовый формат, отобраны. Это очерки и по актуальной проблеме украинского сепаратизма и планов расчленения России, и по истории Белой борьбы и Великой войны, и по русской национальной идеологии, и по другим не теряющим для нашей современности интереса вопросам.
Материалы на данный момент наличествуют лишь в отсканированном (не распознанном) виде. При автоматическом переводе в текстовый формат выходит «абракадабра», которую надо частично чистить, частично расшифровывать. Поэтому  НАМ ОЧЕНЬ НУЖНЫ ДОБРОВОЛЬЦЫ, которые не пожалели бы для БЛАГОГО РУССКОГО ДЕЛА некоторого количества времени (по возможности) и взяли бы на себя труд перепечатки или чистки-расшифровки отобранных статей. Статьи для работы из общего списка можно выбирать самостоятельно.
Добровольцев просим писать в личные сообщения группы или на е-мэйл:
https://vk.com/rysstrategia
rys-arhipelag@yandex.ru
| 
