Как уже сказано в предыдущей части, на конец 1940-х годов пришёлся настоящий вал кампаний разного рода, призванных быстро оживить жизнь на селе и резко поднять производительность во всех отраслях аграрного производства. В 1950 году пришло время подводить итоги пятилетки «восстановления и развития народного хозяйства». По официальной версии, она была выполнена «досрочно и с превышением». Впрочем, утверждать могли всё что угодно – ведь в те годы цифровые данные в рамках режима секретности не публиковались.

                                                                            Часть 2.

Например, объявили о том, что «получен хороший урожай зерновых культур» – без лишних уточнений. Лишь из вышедшего спустя десять лет статистического сборника «Сельское хозяйство СССР» выяснилось, что собрали тогда 81,2 млн тонн. Это ниже как показателя 1940 года (95,6 млн), так даже и результата 1913-го (86 млн). Урожайность с гектара на четвёртую пятилетку планировалась на уровне 12 центнеров – реально же составила 7,4. По РСФСР валовой сбор зерна составил 46,8 млн тонн – хуже, чем в 1937-м (70,4 млн), 1928-м (50 млн) и 1913-м (50,5 млн). Поголовье крупного рогатого скота составило 58,1 млн голов, почти сравнявшись с результатом 1916 года (тогда по результатам сельскохозяйственной переписи насчитали 58,4 млн), но даже довоенный уровень (54,5 млн) оказался превзойдён лишь ненамного, до доколхозного же (70 млн) было очень далеко. Свиней насчитывалось 22,2 млн голов – меньше, чем и в 1941-м (27,5 млн), и в 1928-м (27,7 млн), и в 1916-м (28,8 млн). Овец – 77,6 млн (тогда как в 1928-м – 104,2 млн, а в 1916-м – 89,7 млн).

Лишь козоводство праздновало триумф с рекордным показателем в 16 млн голов, который оставил далеко позади и дореволюционные, и доколхозные, и довоенные цифры (причём в последующие годы он ещё и рос, достигнув по итогам 1952-го 17,1 млн). Что неудивительно – на этих неприхотливых и дешёвых животных налог был в 10 раз меньше, чем на коров, так что колхозники предпочитали заводить именно их. «Сталинская корова» – так с горькой насмешкой прозвали козу селяне.

При таких показателях аграрной сферы неудивительно, что провалили пятилетку и пищевая промышленность, и торговля. Объёмы продаж продовольственных товаров составили лишь 94% от уровня 1940 года, в том числе по продажам муки, хлеба и хлебобулочных изделий – 90%, молока и молочных продуктов – 87%. Учитывая, что на рубеже 1930–1940-х годов в СССР бушевал кризис снабжения, результаты «пятилетки восстановления» выглядели донельзя бледно.

Ситуация не стремилась к улучшению и в дальнейшем. Более того, новая пятилетка обещала быть весьма непростой: уже в 1951-м и особенно в 1952 году СССР поразили крупномасштабные засухи. Жара, стоявшая летними месяцами 1952-го, во многих местностях России установила рекорды, продержавшиеся аж до 2010 года!

Эти бедствия будто по злой иронии судьбы пришлись на годы осуществления комплекса мероприятий по борьбе с ними, известного как «сталинский план преобразования природы». Предполагалось создание полезащитных лесных насаждений, призванных защитить поля от жарких южных ветров – суховеев; внедрение травопольных севооборотов для повышения урожайности; создание прудов и водоёмов для орошения; и многое другое.

Фактически предполагалось полностью преобразовать жизнь села, превратить аграрную сферу – ни много ни мало – в разновидность промышленного производства.

Разрекламировали очередную кампанию, как мало что в советской истории на тот момент, но выполнение хромало на обе ноги. Проведение работ взвалили на многострадальные колхозы, и без того связанные по рукам и ногам массой обязательств. Кроме того, работы регламентировались указаниями центра, которые отличались дилетантизмом и не учитывали природных особенностей, затронутых планом регионов. Всё это вообще характерно для советского политического курса в отношении сельского хозяйства, но в «преобразовании природы» проявилось, пожалуй, наиболее концентрированно. 

Как следствие, неудача следовала за неудачей. Лесопосадки проводились по разработанному шарлатаном Т.Д. Лысенко шаблону – гнездовым способом при наличии фиксированного набора древесных пород. Так, везде «рекомендовалось» (требовалось) высаживать дуб как более устойчивую и долговечную породу – но дубы хорошо росли на чернозёмах (и то срок их созревания растягивался до 10 лет), а в других условиях приживались плохо. Навязывание всем без разбора регионам «правильных севооборотов» (травопольных) с их упором на высевание чрезвычайно «прожорливой» яровой пшеницы приводило к порче и истощению почв. Негативно воздействовало на почву и стремление к её постоянному увлажнению, рассматривавшееся как главный способ борьбы с засушливостью, но на деле приводившее к вымыванию из неё полезных элементов, ухудшению микрофлоры, ослаблению корней высаженных растений и т.д. 

Строительство прудов и водоёмов повсеместно осложнялось нехваткой стройматериалов и техники, а ещё более – «трудового ресурса» и в особенности специалистов. Из-за этого работы проводились на низком уровне, построенное эксплуатировалось с нарушением всяческих норм (а ремонт зачастую не проводился вообще), что приводило к авариям и разрушениям, сроки и нормы полива и внесения удобрений повсеместно не соблюдались. Доходило до того, что лесопосадки нередко оказывались спланированы с неправильным учётом направления ветров, что приводило не к ослаблению, а наоборот, к усилению их силы и воздействия.

Формально закончили этот апофеоз гордыни и отрыва от реальности преемники диктатора, но на деле кампания тихо сошла на нет уже в 1951 году. Правительство едва успело принять постановление с красноречивым названием «О мерах по ускорению сельскохозяйственного освоения орошаемых земель, проектирования и строительства орошаемых систем в Центрально-Черноземных областях», как южные регионы страны оказались под ударом широкомасштабного и сильного паводка. Он привёл к разрушению множества возведённых построек, размытию водоёмов, в целом нанёс огромный материальный ущерб. После этого об «эпохальном сталинском плане» вспоминали всё реже и реже.

Пожалуй, по отрицательной корреляции рекламного шума и полученных результатов «преобразованию природы» следует присудить первое место среди позднесталинских начинаний в аграрной сфере.

В такой обстановке жизнь на селе оставалась столь же безрадостной, что и десятью, и двадцатью годами ранее. Но если в 1930-е ещё теплилась надежда на то, что ситуация вскоре переменится или хотя бы к ней получится приспособиться и как-то переустроить «под себя», если в середине 1940-х ждали перемен, заслуженных самоотверженным трудом в годы войны, то теперь на селе воцарилось ощущение безысходности. Это видно уже хотя бы по показателям потребления: «Структура питания колхозников была малокалорийной и однообразной. В 1950 году в среднем на одну душу в месяц потреблялось 14,2 кг муки (хлеба), 23,3 кг картофеля, 715 г крупы, 3,6 кг овощей, 10 кг молока, 1,3 кг мяса, 3 яйца и незначительное количество таких продуктов, как масло растительное и животное, рыба, сахар и кондитерские изделия».

Уже спустя несколько лет специалисты Института питания Академии медицинских наук СССР били тревогу, настаивая на как можно более быстром изменении рациона населения, прежде всего сельского, в сторону снижения потребления картофеля, овощей и бахчевых и увеличения доли продуктов животного происхождения («потребление большой массы растительной пищи, компенсирующей нехватку животной, влечёт за собой тяжёлые желудочные заболевания»). 

«Городские», открывая для себя деревенскую повседневность, ужасались. Знаменитая поэтесса Ольга Берггольц весной 1949 года отправилась с целью сбора материала для очередного журналистского очерка в Старое Рахино – рядовую деревню Новгородской области. Её записки красноречиво дополняют трёхлетней давности впечатления генерала Гордова: «Полное нежелание государства считаться с человеком, полное подчинение, раскатывание его собой, создание для этого цепной, огромной, страшной системы… Весенний сев превращается в отбывание тягчайшей, почти каторжной повинности: государство нажимает на сроки и площадь, а пахать нечем… И вот бабы вручную, мотыгами и заступами поднимают землю под пшеницу, не говоря уже об огородах. Запчастей к тракторам нет. Рабочих мужских рук – почти нет… Живут чуть не впроголодь. Вот все в этом селе – победители, это и есть народ-победитель. Как говорится, что он с этого имеет? Ну, хорошо, послевоенные трудности, пиррова победа (по крайней мере, для этого села) – но перспективы? Меня поразило какое-то, явно ощущаемое для меня, угнетенно покорное состояние людей и чуть ли не примирение с состоянием бесперспективности… [Председатель колхоза] Милая, обаятельная, умная и – страшно уставшая женщина. Она сказала вчера, почти рыдая: “Понимаете, жить не хочется, ну не хочется больше жить”, – и несколько раз повторила это в течение дня… Это – общее отчуждение государства и общества… Видела своими глазами, как на женщинах пашут. Репинские бурлаки – детский сон».

В 1952-м известная в то время кинодраматург, лауреат Сталинской премии Мария Смирнова поехала в Калужскую область в поисках материала для очередного сценария. По возвращении вместо текста для фильма она написала письмо «дорогому Иосифу Виссарионовичу», в котором читаем: «Трудно представить себе жизнь этих людей… Едят они картошку с приусадебного участка, картошкой выкармливают свиней, но ни салом, ни мясом их не пользуются. Деньги, вырученные от продажи поросят, идут на уплату государственного налога и на самые насущные нужды… О мыле даже не помышляют, обходятся щёлоком, отчего их рубахи и платки имеют какой-то грязно-бурый цвет. Одежда исключительно ветхая, часто домотканная, рваные зипуны, лапти с онучами, опорки. Молоко от своих коров не только полностью сдают государству, но ещё покупают для сдачи. Зимой живут эти люди в одном помещении со скотиной. Хлеб едят такой, что один вид его вызывает неприятные чувства… И это при тяжёлой физической работе. В таких условиях люди потеряли главное: перспективу улучшения жизни».

Протестовать (точнее, жаловаться) в таких условиях решались относительно немногие: за 1947–1952 годы в Совет по делам колхозов при Совете министров СССР поступило 126 тысяч обращений.

Несмотря на отмеченную Берггольц установку «не вооружать колхозников паспортами», покинуть родные места решили за 1946–1953 около 8 млн человек, в том числе 3,3 млн – в 1949–1953-м гг. (в 1949-м возобновился призыв в Вооружённые силы, на многие годы ставший главным способом миграции для сельской молодёжи).

Весной 1953 года специалисты Совета по делам колхозов били тревогу: «Трудоспособное население в колхозах за последние годы сократилось… Наибольшее уменьшение числа трудоспособных имеет место… в колхозах областей северных, северо-западных и центральных нечерноземных районов СССР… В Смоленской области за три года трудоспособное население в колхозах сократилось на 25,4%, в Кировской области – на 23,3%, в Калининской области – на 22,3%, в Вологодской области – 18,3%, в Ленинградской области – на 16,1%. Процесс уменьшения трудоспособного населения в колхозах за последние годы усилился». 

Попутно и в связи с этим обострилась проблема нищенства и бродяжничества. В июле 1951 года появился даже секретный указ президиума Верховного совета СССР «О мерах борьбы с антиобщественными, паразитическими элементами». Исполняя оный, во втором полугодии того года милиция задержала по стране 107,7 тысяч человек, а в 1952 году – уже 182,3 тысячи. МВД СССР констатировало, что «количество лиц, занимающихся нищенством, остается значительным, а в отдельных местностях оно не только не снижается, но и возрастает». В одной только Москве в течение первого года действия указа арестовали более 25 тысяч нищих и бродяг. Среди них вполне весомым контингентом оказались бежавшие из деревни и не сумевшие устроиться бывшие колхозники. Более того, нищенство начало превращаться в своего рода промысел – к примеру, в столицу регулярно наведывались и занимались попрошайничеством (даже в ущерб общественным работам) колхозники Калужской области.

Деморализация сельского населения достигла апофеоза, и в этой обстановке ждать от аграрной сферы каких бы то ни было успехов не приходилось. Красноречиво выглядели результаты сборов урожая зерновых в 1952 году – они оказались ниже, чем в предвоенном 1940 году, когда был наконец-то достигнут уровень сборов конца 1920-х, – который, впрочем, всё равно оказался ниже, чем в овеянном легендами 1913-м. Впоследствии Хрущёв жаловался, что «за период с 1948 по 1954 год… по существу, не увеличились валовые сборы и заготовки зерна. Производство молока также не росло, а среднегодовое производство мяса было ниже того уровня, которого страна достигла перед войной».

Сложно сказать, осознавал ли всю глубину упадка «вождь». С одной стороны, его в послевоенные годы регулярно подводило здоровье, он много лечился и текущие дела его интересовали всё меньше (чтобы эти дела хоть как-то двигались, его заместители даже распределили между собой порядок председательства на заседаниях правительства и право подписывать постановления Совмина). С другой, это вовсе не мешало ему организовывать всё новые и новые идеологические и репрессивные кампании или выступать с «программными заявлениями» типа статьи о языкознании или брошюры «Экономические проблемы социализма в СССР» (1952). В последней он, к примеру, поставил задачу «постепенного превращения колхозной собственности в общенародную собственность и введения продуктообмена – тоже в порядке постепенности – вместо товарного обращения». Делать это следовало в видах «развития и укрепления социалистического производства», что «облегчит переход от социализма к коммунизму». Т.е. даже в конце жизни Сталин, вопреки распространившимся ныне утверждениям, нисколько от идеологических догматов не отходил и никаких теоретических новаций, выходящих за их рамки, не вынашивал.

Однако режим явно оказался в ситуации кризиса не только внешне- и внутриполитического, но даже системного. Это видно по реакции на сигналы о бедственном положении села. После плачевных итогов уборочной страды 1951-го началась кампания проверки региональных парторганизаций – тех, где показатели оказались особенно низкими (таких насчитали более двух десятков).

Подход оказался по-сталински иезуитским – местных партийцев сделали «стрелочниками», ответственными за просчёты центра, его бесчисленные, нередко противоречивые указания, за исполнение откровенно антидеревенского курса.

В результате кампании лишились постов десятки секретарей (как первых, так и рядовах) областных и краевых комитетов и председателей исполкомов, а их сменщики получили указание в короткие сроки (два-три года) резко поднять урожайность всех видов сельхозкультур, численность поголовья скота и проч. Причем делать это следовало путём «изыскания внутренних резервов» – т.е., в реалиях тех лет, более активного выбивания всего, что можно, из селян. То, что выбивать может уже быть нечего, Сталина не слишком интересовало. Своё кредо он в очередной раз выразил на октябрьском пленуме ЦК в 1952-м: «Мужик – наш должник… Мы закрепили за колхозами навечно землю. Они должны отдавать положенный долг государству».

Вскоре, впрочем, стало понятно, что спускаемые в регионы требования совершенно оторваны от жизни. Правительству пришлось принимать решения о направлении в попавшие в фокус внимания регионы материально-технических ресурсов, специалистов и т.д. Однако выделяемого едва хватало на покрытие текущих потребностей, а большего центр дать не желал, да и не мог. Пошли по пути, с одной стороны, ослабления давления на нижние этажи властной вертикали (например, проверки после неурожая 1952-го почти не повлекли оргвыводов), а с другой – бумажных триумфов. На состоявшемся осенью 1952 года съезде компартии Г.М. Маленков, курировавший в её руководстве сельское хозяйство, объявил, что «валовой урожай зерна составил 8 миллиардов пудов… Таким образом, зерновая проблема, считавшаяся ранее наиболее острой и серьезной проблемой, решена с успехом, решена окончательно и бесповоротно». Это достижение вписал в доклад лично «вождь», занимавшийся редактурой текста. Видимо, на Сталина эта цифра – 8 млрд пудов – производила гипнотизирующий эффект: достичь такого показателя «через два-три года» он требовал ещё на II Всесоюзном съезде колхозников-ударников в 1935-м. Однако при его жизни результат остался мечтой – так, за 1949–1953 годы средний валовой сбор зерна составил лишь 4,9 млрд пудов.

В условиях тотальной закрытости статистических сведений об этом знал лишь очень узкий круг высших руководителей. Для населения же и на весь мир широковещательно транслировалась совершенно иная картина – и это вышло режиму боком.

Сделанное Маленковым заявление всколыхнуло страну, в газеты и органы власти посыпались жалобы на то, что в продаже нет хлеба. На места разослали комиссии, которые потом отчитывались перед руководством КПСС. Руководитель одной из них, секретарь ЦК А.Б. Аристов, вспоминал спустя несколько лет о разговоре по итогам своей поездки: «Я был в Рязани. – Что там? Перебои? – Нет, говорю, тов. Сталин, не перебои, а давно там хлеба нет, масла нет, колбасы нет. В очереди сам становился с Ларионовым в 6–7 утра, проверял. Нет хлеба нигде. Фонды проверял, они крайне малы». То же, по его словам, наблюдалось и в других городах области. Хрущёв и другой новый секретарь ЦК, бывший глава Краснодарского обкома Н.Г. Игнатов докладывали на следующем заседании, что украинцы и кубанцы, исстари питавшиеся пшеничным хлебом, сетуют, что его в продаже не бывает, а кормят их суррогатом из ржаной муки и опилок. На это Сталин с подкупающей непосредственностью заявил: «Надо дать белый хлеб им».

Выражаясь современным языком, «рейтинг» диктатора к концу его жизни был весьма низок. Сами за себя говорят высказывания, последовавшие за объявлениями в начале марта 1953 года о его болезни и смерти.

Вот лишь некоторые: «Умрёт, тогда лучше будет… Он ничего хорошего не сделал, а только организовал колхозы» (разнорабочая из Риги Ф.И. Степанова); «Пусть хоть умирает, я так голодна, что мне свет не мил» (разнорабочая завода «Запчасти» в Одессе В.С. Вербицкая); «Умер вождь, так теперь все будем свободные, колхозы распустят, и землю раздадут крестьянам… Подумаешь, родной отец умер, хлеб от этого не подешевеет» (путевой рабочий из Мурманской области С.В. Васильев); «Хорошо было бы не только Сталин, но и все коммунисты в течение трёх дней погибли, тогда и колхозов не было бы» (колхозник из Молдавии Г.И. Настасюк); «Нашли о чём плакать (нецензурная брань). Почему он не умер 15 лет назад, а умер только теперь. Если бы он умер тогда, то бы этих колхозов у нас не было, и мы бы жили гораздо лучше, чем живём теперь» (колхозник из Узбекистана А. Атабулаев); «Хорошо, что умирают члены нашего правительства, колхозники будут радоваться, а то они ничего не получают на трудодни, а им пишут одни палочки… Ни в одной капиталистической стране нет таких жестоких законов, как у нас» (заключённый Н.Е. Ефремов). Зазвучало даже народное творчество. «Собаке собачья смерть», – заявил чернорабочий воинской части в Приморском крае С.Н. Степанов, после чего исполнил «извращёнными словами» гимн СССР: «Союз нерушимых, голодных и вшивых». А заключённый А.И. Батаков пел с двумя сокамерниками частушку: «Когда Ленин умирал, Сталину приказывал: рабочим хлеба не давать, мяса не показывать».

Приводить подобного рода изречения можно долго – их сотни и сотни. Среди наиболее часто встречающихся обвинений по адресу умирающего – плачевное состояние деревни и тяжкая доля её жителей. Казалось бы, перед нами «гнусная клевета отдельных антисоветчиков» – как её расценивали в судах, куда оперативно поступали уголовные дела на неосторожных ораторов. Однако сообщения местных партруководителей вполне с ними согласуются. Так, первый секретарь Ярославского обкома В.В. Лукьянов докладывал, что «особо тяжелое положение сложилось… с торговлей мясом, колбасными изделиями, животным маслом, сахаром, сельдями, сыром, крупой и макаронными изделиями. Неоднократные просьбы облисполкома к Министерству торговли СССР об увеличении рыночных фондов для области не находят необходимого разрешения, хотя по отдельным товарам (сахар, рыба, сыр) фонды несколько и увеличены, но они не покрывают действительной потребности. По большинству же товаров фонды из квартала в квартал снижаются». Первый секретарь Смоленского обкома Б.Ф. Николаев информировал: «Сельское хозяйство области находится в крайне тяжёлом положении. Государственные планы и задания, как правило, не выполняются. В течение ряда лет колхозы получают незначительные доходы, что сдерживает восстановление и развитие хозяйства… По поставкам сельскохозяйственных продуктов образовались большие недоимки, и в ближайшие годы значительная часть колхозов не в состоянии рассчитаться с государством».

Всё это прямо сказывалось на продовольственном обеспечении населения. Ф.Р. Козлов, в начале 1950-х годов первый секретарь Ленинградского горкома, а затем обкома, возмущался спустя несколько лет: «Ведь даже в Ленинграде и в Москве, в крупнейших центрах нашей страны, молока, овощей и картошки в достатке не было! В других городах и хлеба не было».

Ему вторил А.М. Пузанов, занимавший тогда пост главы Совмина РСФСР: «Не говоря о мясе, молоке и масле, недоставало хлеба даже в крупнейших городах и промышленных центрах. Кто не помнит до сих пор те тысячные очереди, которые очень часто образовывались с вечера!». Даже в «образцовом коммунистическом городе» Москве хлеб продавался с примесью около 40% картофеля, причём не более 1 кг в одни руки. «А за хлебом какие у нас были очереди! Во всех городах не было хлеба!», – рассказывал о ситуации в Белорусской ССР К.Т. Мазуров, в те годы возглавлявший Минский горком.

Смерть «хозяина», часто преподносимая как всенародная трагедия, на деле, судя по источникам, стала трагедией лишь для меньшинства. Большая часть населения испытывала смесь страха за будущее (довольно быстро прошедшего), чувства облегчения – и острого запроса на перемены, прежде всего в повседневной жизни.

Это отмечают практически все историки, занимающиеся этим периодом. Даже такой под конец жизни симпатизировавший Сталину автор, как В.Н. Земсков, и тот признал, что «продолжать линию покойного вождя без существенных корректировок – это был путь заведомого политического самоубийства». Непредсказуемыми последствиями грозили уже испытанные механизмы воздействия на общество – идеологические кампании. Исследователи отмечают, что население использовало «дело врачей» для резкой и ожесточенной критики руководителей нижнего и среднего звена. Так, А.С. Кимерлинг пишет: «“Врач-вредитель”, “еврей-космополит”, “носитель буржуазной морали” в высказываниях участников митингов и собраний, в потоке заявлений в директивные и карательные органы все более сближались с образами “начальника”, “торгаша”, “чинуши”. Низовой антисемитизм переплетался с социальным протестом, мишенью которого была многочисленная бюрократия без всяких этнических различий».

Радикализация настроений – важное качественное изменение тех лет. Причём нарастание культа личности Сталина естественным образом выводило под удар именно его как олицетворение системы.

Если после войны в тяготах и проблемах граждане были склонны винить власти на местах, отдельных нерадивых руководителей, а центр рассматривали как заступника, гарант справедливости и «мудрого судию», то теперь представители самых разных социальных слоёв уже не ограничивались «стрелочниками». Кроме того, применительно к волне недовольства начала 1950-х годов бросаются в глаза и её широкий территориальный охват, и вовлеченность представителей самых разных профессий и слоёв общества. Если первое время люди были готовы терпеть тяготы «восстановительного периода», то с каждым годом объяснять и оправдывать небрежение социальной сферой оказывалось всё сложнее. Власть, уповая на мощь пропаганды, рисовала при помощи газет, радио, кинофильмов и т.п. картины изобилия и процветания. Однако продуманной стратегии в этом направлении не имелось, и в результате широко тиражировались громкие и пафосные, но явно нереалистичные утверждения, создававшие эффект обманутых ожиданий и только раздувавшие недовольство.

Конечно, «настоящей революции» ждать не стоило. Отсутствовали альтернативные «точки сборки», способные организовать и направить общественный протест. Усугубляла положение сама атмосфера бедности и бытовой стеснённости, которая вовсе не располагает к протестной активности – люди слишком заняты вопросами повседневного выживания. Дойди дело до выступлений, всё свелось бы к разрозненным демонстрациям и уличным беспорядкам по типу тех, что время от времени сотрясали города СССР в годы «оттепели» – во второй половине 1950-х и начале 1960-х годов: нередко интенсивным, но локальным и быстро подавляемым. Так что непосредственной угрозы положению дел не существовало.

И всё же недовольство и напряжение ощущались явственно. Как следствие, при всей прочности режима его верхушка вовсе не чувствовала уверенности в собственном положении. Напротив, обострилось то, что можно называть «комплексом беспокойства».

Это – боязнь социальных потрясений, источником которой была сама коммунистическая идеология с её пафосом борьбы с угнетением и трактовкой революций как «восстаний обнищавших масс». Иррациональный страх перед схожим развитием событий вынуждал преемников Сталина на демонстративные широкомасштабные шаги, призванные, с одной стороны, отвлечь внимание общества от трудностей повседневной жизни, а с другой – так или иначе выправить ситуацию.

Чрезвычайно показательно, с какой быстротой уже в марте 1953 года начались перемены. Правда, поначалу они затрагивали внутри- и внешнеполитические проблемы, управленческие и организационные аспекты, взаимоотношения с неспокойными окраинами. Но скоро дело дошло и до «социалки».

Разговоры новых «вождей» на июльском пленуме ЦК КПСС в 1953 году, по ходу разбора «дела Берии», говорят сами за себя.

Хрущев: «Дальше терпеть нельзя – молока нет, мяса мало. Объявили переход от социализма к коммунизму, а муку не продаём. А какой же коммунизм без горячих лепёшек, если говорить грубо… Картошки нет… С товарищем Зверевым разговаривал. У нас на 3,5 миллиона голов коров меньше, чем было до войны. Раз меньше коров, значит, меньше мяса, меньше масла, меньше кожи».

Каганович: …я был на Урале… Конечно, продовольственный [вопрос] также острый: мяса мало, колбасы не хватает…

Кириченко: «[на Украине] Плохо с овощами, картофелем».

Микоян: «У нас к весне прошлого года обозначился уже кризис мясного снабжения, говоря резким словом – острая нехватка мяса и животного масла. Товарищу Сталину докладывали, что мяса у нас не хватает. Говорит: почему не хватает? Отвечаю, что с животноводством плохо, заготовляем плохо, а спрос растёт… В прошлом году что случилось: видим, что нет мяса, может быть, дать в Москву, Ленинград, Донбасс, а другие прижать… В этом году накопили мясные запасы, нажали на заготовки и вышли на начало этого года с запасами почти вдвое больше, чем в прошлом году. За первое полугодие нами продано мяса столько, сколько за весь 1940 год из централизованных ресурсов. Однако мясом мы торгуем только в Москве, Ленинграде, с грехом пополам в Донбассе и на Урале, в других местах с перебоями».

Каганович: «На Урале не с грехом пополам, а на четверть».

Микоян: «…крупнейший вопрос, такой, как мясо, картошка, овощи, не можем решить. Или взять улов сельдей. Улов у нас в два раза больше, а в продаже сельдей меньше, чем при царе».

Молотов: «…мы имеем все возможности в короткий срок обеспечить себя и овощами, и картофелем, и капустой, и животноводство поднять на действительно высокий уровень. Только заняться надо этим неотложно, не бояться кое-что серьёзно поправить в нашей работе.

Хрущёв: «Товарищи, а вот когда мы не решаем вопросы сельского хозяйства, когда в стране недостача мяса, недостача молока, недостача даже картошки, недостача капусты, как это, сила?.. Ведь к нам придут и скажут: слушайте, дорогие товарищи, вы нас учите, как строить социализм, а вы у себя картошки выращивать не умеете, чтобы обеспечивать свой народ, капусты у вас в столице нет».

Словом, продовольственная проблема превратилась в проблему политическую – и её требовалось решать безотлагательно. Усилия в этом направлении и стали стержнем политики нового руководства страны.