Белыми мальчиками я называю юношей, рожденных в начале нашего века, Ушедших добровольно на фронт гражданской войны, без подготовок к ратному делу с училищных парт на защиту России от большевицкого разгула.
Никогда мне не забыть своих юных боевых друзей, лежавших в неизвестных могилах на Родине, живых, разбросанных судьбой по всему миру и мертвых, по чужим кладбищам.
Как могли их забыть эмигрантские, особенно военные писатели, в своей богатой литературе? Только генерал А. В. Туркул и Иван Лукащ, да писатель Родионов писали об их жертвенности и храбрости. Настало время нам, бывшим Белым Мальчикам, напомнить о юных соратниках. По Милости Господа Бога, я был сохранен не только от смерти, но и ран, не оставляя боевой части батареи, не пропуская ни одного ее боя, поэтому я счел сейчас напомнить о забытых Белых мальчуганах. Я предупреждаю читателя, что я не мастер пера, кровавая революция оторвала меня от школы. Как я справлюсь с поставленной себе задачей я не знаю, но я знаю из духовной школы, что «Господь умудряет слепцы».
Я хочу своим повествованием познакомить всех соотечественников и заграницей, и на Родине, с этой частью Белых Воинов проведших свою молодость по боевым полям своей Родины и на чужбине.
Мое неумение писать, как писали русские писатели, меня мало беспокоит, потому что они не переживали революций, в гражданской войне не принимали участия, от «скверны» Россию не защищали, а многие ее насаждали, своих семейств «горьким хлебом чужбины» не кормили, физическим трудом, как я, не занимались, а некоторые, ради показухи, «шли в народ» пахать, сапоги тачать, в лаптях ходить, или от безделия болтать о свободе и подрубливать сук Российского Дерева, на котором восседали, пока подрубленный ими сук не полетел в тартарары вместе с ними, а нам, Белым Мальчикам, пришлось идти на выручку их и любимой Родины, и только Господь Бог знает сколько молодых жизней отдано за грехи сидельцев на суку... Бедная, русская, национальная молодежь! Забыты мальчуганы и старшими соратниками: предо мной лежит газетное объявление о поступлении в продажу второй книги Белых Воинов с продолжением (дословно) «...изложения героической борьбы русского ОФИЦЕРСТВА (подч. Л.Б.) в 1919-20 гг.» и ни слова о молодых соратниках.
Не осуждайте за ошибки и поймите, что я в 17 лет не мог закончить даже среднего образования, болгарские шахты и тупели отобрали и то, что я вынес из России. И еще одно: когда я писал эту повесть, мне казалось, что рукой моей владеет сердце, а буквы ложатся на бумагу моими слезами, вспоминая все прошлое потерянное и незабываемое.

МОЛОДОСТЬ ОБРЕЧЕННЫХ

Я буду писать, как белые мальчики проводили свое время между боями, чтобы знала русская молодежь н заграницей и там на Родине (Русской молодежи и посвящаются эти строки), как изживали свою молодость юные вояки со дня поступления в Белую Армию, до отъезда их из Галлиполя по балканским странам.
Уходя на фронт гражданской войны, они были веселы, беззаботны, с детской наивностью не желали знать, что предстоит им в кровопролитной гражданской войне. Многие без знания родителей записывались в воинские части Белой Армии, оставляя родных, друзей, первую любовь и поцелуй, любимые вещи, принеся в ряды армии только свою молодость... О них и будет речь впереди:
Летом в 1919 году к нам на батарею пришел маленького роста, молодой, бедно одетый н худосочного вида паренёк и заявил, что он хочет быть артиллеристом. Его приняли. Определили в команду телефонистов, но она была в полном составе из-за наплыва учеников средних школ, поэтому нашему молодому добровольцу дали смотреть т.е. кормить, чистить, поить называемую по-военному — заводную лошадь.
Ваня (так звали нового добровольца), был гимназист С-кой гимназии, сразу подружился со всеми чинами команды, очень услужливый, вечно улыбающийся и полюбил свою заводную «Кобылку»: она всегда была накормлена и чиста. Он часто, в шутку, спрашивал у конных разведчиков и орудийных ездовых ключ для своей заводной «Кобылки». Как-то с позиции его послали на неоседланной «Кобылке» сопровождать две подводы за снарядами в артиллерийский парк. Боевое задание он выполнил, но эта поездка принесла ему боль мягкого места.
Мне запомнился разговор Вани с начальником команды телефонистов:
Нач. К-ды: — Вольноопределяющийся X., вы поили сегодня свою «Кобылку»?
Ваня: — Так точно, г. капитан, я ей предлагал воду, а она, представьте себе, отказалась наотрез.
Нач. К-ды: — Представляю. А как вы ей предлагали с поклоном? .
Ваня: — Так точно, с малым и с просьбой.
Нач. К-ды: — Предложите ей еще раз с большим, вежливым поклоном.
Ваня: — Слушаюсь, господин капитан.
На фронте, под Азовом, Ваня отморозил себе ноги и был отправлен в тыл.

Северная Таврия

После ночного набега на тылы красных и боя на рассвете, батарейцы дождались команды «Отбой», улеглись там, где застала их эта команда, заснули все крепким сном; только бодрствуют: дежурный офицер по батарее, часовой у орудий, дневальные у коновязи н телефонист у своего «Эриксона» с трубкой у уха, Чтобы не уснуть юному телефонисту, он каждые две-три минуты вызывает наблюдательный пункт и получив от такого же молодого телефониста с пункта, что наблюдательный слушает, отвечает ему — «по-верка». Эта перекличка повторяется каждые 2-3 минуты.
Не спит еще один телефонист, самый юный доброволец в батарее, ему принадлежит «пальма малолетства»; его донимает голод и спрятанные в двуколке пара яиц, данные сердобольной немкой-колонисткой, как самому молодому «соль- дату». Чтобы его не беспокоила пара яиц, он решает приготовить себе вкусное блюдо — гоголь-моголь; сбивает яйца и облизывается, но вот по батарейному парку раздался пискливый крик дежурного телефониста: «Батарея к бою». Вмиг проснулись батарейцы, закипела работа и посыпались команды одна за другой: »уровень, угломер, прицел и первое орудие, огонь!» и следующая с уменьшенным прицелом была команда «батарея два патрона беглый огонь!», пока наводчик делал исправления в панораме, старший офицер скомандовал: «телефонисты в цепь», указывая начальнику направление куда вести команду и пулеметчика с пулеметом «Люйс».
При этой команде наша гоголь-моголевская лакомка растерялась, не зная, что делать с неготовым блюдом. Ему подали винтовку, подсумок; он, как и все, побежал по указанному направлению, держа в одной руке винтовку, с подсумком, а в другой кружку с гоголь-моголем. Добежав до указанного места н ложась в цепь, он бережно кладет кружку, покрывает ее фуражкой н, как батарейный снайпер, начал разить врага до команды «Отбой».
После стрельбы батареи по команде: «по наступающей кавалерии, прямой наводкой, два патрона беглый огонь» и меткой стрельбы двух пулеметов и команды телефонистов, наступило затишье, а за тем последовала команда «Отбой».
Когда с цепи возвращалась наша команда, то орудийные номера, большинство таких же мальчуганов, как и мы, кричали нам: пехота не пыли!
Возвращался наш снайпер так же, как и уходил в цепь — с кружкой в руке, с винтовкой, но с пустым патронным подсумком. Дойдя до двуколки, он сел, докрутил свой гоголь-моголь, с аппетитом съел его, залез под двуколку н с блаженной улыбкой заснул до новой команды — «Батарея к бою».

***
По кукурузному полю командир батареи пробирается с двумя телефонистами к кургану в Северной Таврии, пред которым, в шагах 200, залегла пехота Второго Дроздовского полка. Телефонисты быстро установили линию с батареей. Командир скрыто поднимается на курган в небольшой окопчик с телефонистом Сережей с аппаратом, второй остается у подошвы кургана. Сереже нет места в окопчике н он устраивается ниже командира. Надо добавить, что час тому назад мы с первого наблюдательного пункта наблюдали обстрел кургана красной артиллерией, поэтому были взяты меры предосторожности; с кургана мы наблюдали наши отличные разрывы у противника; потерять такой пункт командир не хотел.
Малолетний телефонист Сережа при передаче с батареи «выстрел», подползал к командиру, чтобы наблюдать разрывы и кубарем катился обратно к аппарату передавать следующую команду и когда прицел доходил до 5-5, обязательно добавлял: «по своим опять», за это часто, пока не привыкли к его юмору, наблюдатели «цукали» его.
Вдруг неожиданно, как средь лета снег, на кургане появляется начальник дивизии генерал Туркул, да еще верхом на лошади. Сережа дорожа таким удачным пунктом возмутился неблаговидным поступком начдива и заорал: «Ваше Превосходительство! Вы со своим конем открываете наш пункт»!
«Молчать!» — крикнул своему телефонисту командир.
Генерал Туркул определив возраст вояки-забияки, грозит ему стеком: и, улыбаясь, говорит бесстрашному Сереже:
«Вот я тебе открою глаза на этом пункте» — и с кургана поскакал к пехотной цепи.

***
После десанта в Хорлы, наша батарея стояла в татарской деревне недалеко от станции Курман-Кемельчи, где телефонисты изучили артиллерийские команды передаваемые двумя флажками. На фронте редко пользовались ими, но были случаи, когда употребляли флажки, обыкновенно при преследовании быстро отступающего противника, когда не хватало времени протянуть линию от батареи к наблюдательному пункту.
Однажды преследуя врага, командир решает оставить батарею на закрытой позиции, берет двух разведчиков с приказом посадить нм по одному телефонисту с флажками, быстро проскакивает обстреливаемый перевал с дорогой; на перевале командир приказывает одному телефонисту слезть с лошади и залечь до принятия с наблюдательного пункта команды «Батарея к бою»; спустясь к одному заброшенному сараю, приказывает телефонисту передавать команды и пары минут на прошло, как батарея открыла по отступающему врагу огонь.
С батареи и пункта было страшно смотреть на маленького Петю, сигналиста с флажками, попавшего под обстрел пехотного н артиллерийского огня. Иногда, он в перерывах между командами, он отбегал или вправо, или влево, ложился на землю до очередной команды с пункта. Вокруг него рвались снаряды н пули взрывали землю н мы боялись, что они вот-вот подкосят его. Все батарейцы легко вздохнули, получив команду «Отбой, передки на батарею».
Прибежав на пункт, Петю спросили, как он перенес ружейный, пулеметный н артиллерийский огонь. Он ответил, что вначале было жарко, а после он ОБЕССТРАШИЛСЯ, н обратился к разведчику с папиросой, прося оставить ему «бычка». Командир подает ему нераспечатанную пачку папирос. Петя бережно открывает ее, берет одну папиросу и возвращает пачку, но командир, не принимая пачку, говорит ему, что папиросы дает ему за отличную сигнализацию. Трудно описать радость молодого воина, получившего такой ценный подарок, кстати сказать, мы не имели табачного довольствия, и «бычки» (окурки) были в почете у нас.
Петя, забывая отблагодарить командира, начинает танцевать н одновременно чесать затылок. Радости его нет конца! Он угощает всех папиросами, тогда закуривает сам.
К пункту подошла батарея. Все спешат поздравить с мужеством молодого соратника, что он горел и остался несгораем. Жизнь восторжествовала! Но ненадолго: он был убит 6 августа.

***
4-ая Дроздовская батарея третий раз подряд идет с пехотой в ночной набег на вражеский тыл.
Я медленно плетусь за телефонной двуколкой; иду носом клюю — вот-вот свалюсь на дорогу и хочется скорой встречи с врагом, чтобы сон оставил меня. Начальник команды телефонистов, капитан Долгополов, заметил мое сонное настроение и куда-то ушел. Через несколько минут возвращается и говорит мне:
— Булгаков, с разрешения командира отправляйтесь на подводу со снарядами и спите до вызова.
— Рад стараться, — отвечаю я и лечу к подводам. Вот и подводы с лотками (железные ящики со снарядами). Ложусь на «мягкую» кровать и засыпаю крепким сном. Сколько я спал - не знаю, спящие часов не наблюдают. Разбудил меня разведчик Вязигин (кадет Сумского Корпуса) очень
неделикатно: тянул за ноги и орал, как сумасшедший:
— Булгаков, беги к двуколке тянуть провода, смотри, уже светает!
Через несколько минут я сижу у аппарата на наблюдательном пункте. Крепкий сон на лотках, восходящее солнце, сбитый с позиции противник и команда «Отбой», сняли с меня тяжесть войны н привели меня в то состояние души и тела, когда хочется радоваться восходящему солнцу, дню, забывая, что он сегодня может принести, и я запел о Боге, и добрых людях. Услышав тихую мою песню, ко мне с улыбкой повернул голову командир н всматриваясь в меня, строго спросил:
— С кем и когда вы дрались?
— Я ни разу не дрался, как поступил к вам в батарею.
— Не скрывайте, говорите правду, узнаю, накажу! Говорите, кто разукрасил вам лицо, как махровый цветок оно у вас?
Я молчал. Командир подал мне маленькое зеркальце со словами: «Полюбуйтесь на свою физиономию и говорите правду».
В зеркале я увидел на своем лице десяток синяков и продолжал молчать не зная, как могли появиться столько синяков у меня на лице? Во время моего молчания командир вспомнил о своем распоряжении поспать 2-3 самым молодым телефонистам на подводах с лотками и спросил:
— Этой ночью вы спали на снарядной подводе?
— Так точно, г-н полковник!
— По вашей физиономии вижу, какой у вас был богатырский сои. Долго и молча смотрел на меня командир, а затем говорит мне:
— Завтра полковник Шепаровский едет на базу Серокузы, возле Симферополя, с ним поедете и вы на отдых.
Вместо благодарности командиру, я стал обсуждать в уме отпускную напасть: зачем мне отпуск и отдых? Что я буду делать на базе? Неужели заставят пасти те сотни овец, что наши разведчики отняли у красных в днепровских плавнях? Всё больше и больше ползли мне в голову дурные отпускные мысли, и я решил просить командира об отмене моей поездки на какую-то серопузую базу. Я, вспомнив царя Давида и всю кротость его, обратился к командиру с вопросом:
— Г-н полковник, разрешите мне не ехать на базу: что я там буду делать?
— Вот рассмешил. Будете отдыхать, своевременно кушать, гулять. Любой батареец позавидует вашему отпуску, вот чудак! — шутил командир батареи.
До сих пор для меня командир был добрым отцом-начальником, а вот ночные набеги стали портить н его, с этой посылкой меня на базу. Я решил еще раз попытать счастья в отмене моей поездки на эту чертову базу, да еще с такой цветистой физиономией:
— Г-н полковник, разрешите спросить, — обратился я к командиру.
— Спрашивайте.
— Как же вы без меня справитесь, когда я буду отсиживаться на вашей базе. Позвольте мне остаться иа батарее?
— Повоюем, как-нибудь и без вас и больше о базе ни слова. Передавайте на батарею «Отбой» и сматывайте провода.
Батарея сменила позицию и пункт, но бой утих. До самого вечера я прилежно придумывал способ, как просить командира об отмене моей поездки на базу: я выкатил на отпускную позицию «тяжелую батарею», хотя сам служу в полевой легкой, образца 1902 года, полковника Розенберга, более года. «Тяжелая» выручила:
— Г-н полковник, разрешите спросить?
— Можно, но не о базе — накажу.
— О брате хочу сказать.
— Ваш брат хороший пулеметчик и стрелок, как и вы. Что вы хотите?
— Я ничего не хочу, но мне тяжело оставить брата и ехать на базу; ведь он один остался со мной от нашего большого семейства: старший брат в Белой Армии, но мы не знаем в какой части, с ним и зять; отец, как мы знаем, уехал в Крым, но где он мы не знаем; о матери с сестрой мы имеем сведения, что они из Харькова возвратились домой и что теперь с ним, нам неизвестно, и теперь оставить брата, мне будет тяжело. Разрешите остаться на батарее?
Командир долго молчал и грозно глядел на меня. Я понял, что командир придумывает строгое наказание за неисполнение его приказания больше не говорить об отпуске.
— Вояка-забияка! — зоорал на меня командир, — завтра поедешь на базу вместе с братом. Он приказал разведчику подать лошадь.
Кратко о брате: был Белым мальчуганом, старше меня на год и несколько месяцев; рожден в начале 20 века, воспитанник Р. Духовной семинарии, отличный стрелок, за это был переведен из телефонистов в пулеметчики, работал на пулемёте Викерс на тачанке — это было грозное оружие для красных; за бон в Северной Таврии получил три награды. Одна из них Георгиевский Крест.
На второй день, после приказа об отпуске мне и брату ехать на базу, батарея имела тяжелый бой — ее обходил противник так, что с утра начали стрельбу на северо-восток, к вечеру стреляли на юго-запад и вскоре началось отступление по всему фронту, благодаря «выгодному» польскому миру с разгромленной красной армией; теперь мы видим результат в Польше «выгодного» мира... Противник наступал на нас со всех сторон, прибывший на наш фронт с Польши... Об отпуске не могло быть и речи...

***
Как «без руля и без ветрил», свесив свои паруса, корабль становится не жителем моря, а его призраком, так наш Белый Мальчик Коля, потеряв веру и надежду в Победу, оставляя станцию Синельниково, конечный путь наступления Дроздовской дивизии, сидел молча на своей тачанке, возвращаясь по той же дороге, где с утра до полдня строчил из пулемета по отступающему противнику, и первый с пехотой ворвался в Синельниково. С этого, как будто победоносного дня, наш пулеметчик потерял веру в боевой успех, надежду на возвращение в свой родной Курский Край, в отцовский Дом, в семинарию и к любимой девушке; заветную мечту сменили разочарования и упадок духа и пред ним восстала новороссийская трагедия...
Возвратимся к станции Синельниково:
Ожидая подхода батареи к станции, наш Коля со своим помощником и ездовым, лежал под тачанкой, но сон не шел к нему — он был упоен победой и видел, как в мираже, далеко на севере станцию Лозовая, а за нею и город Харьков — порог его Курского Края, а дальше встреча со всем РОДНЫМ. Вот что несла ему сегодняшняя Победа!!! Мечты ему перебила одна заблудившаяся батарейная команда: кашевар, его помощник и ездовой, приехавшие с кухней, запряженной двумя верблюдами — (трофей десанта в Хорлы) и с ними более десятка пленных красноармейцев, сдавшихся нашим кошеварам и сложивших винтовки на передок кухни. Коля при виде их торжествовал, говоря, что если кашевары начали брать десятками пленных, то мы Дроздовцы будем брать сотнями тысяч.
Батарея пришла к станции. Уставшие батарейцы были накормлены героем-кашеваром и, поговорив об успешном продвижении вперед на несколько верст, о Лозовой и о Харькове, улеглись спать.
Под вечер опять загремели на севере взрывы, но никаких команд нет, но поползли зловещие слухи, что мы отходим в тыл-село Гуполовка, а взрывы на север от станции — это наши саперы взрывают мосты, водокачки и линию. Никому не хотелось верить этим слухам. Почему назад? Враг нами сегодня добит, путь на север открыт... Увы, вечером мы ушли безрадостные назад и началось старое: от Орла до Новороссийска в прошлом, а теперь?
Ночью возвращаясь из Синельниково, я отправился к тачанке Коли поговорить о непонятном отступлении и нашел его неузнаваемым, едва отвечающим на вопросы. Я ему сказал, что он днем преждевременно радовался победе. Он сказал:
— Не иметь нам больше победы, она нам не простит этого отступления и теперь нам надо ждать нового Новороссийска. Он был прав...
Дальнейшая судьба Коли не так проста, как наша эмигрантская: наш Белый герой-Мальчик, получил три награды за бой в Северной Таврии, включая Георгиевский Крест, не захотел бытъ эмигрантом и весной 1923 года уехал в Совсоюз. Вот его последние слова:
— «Как христианин, я не могу пустить себе пулю в лоб, — пусть ее пустят товарищи»...
До 1937 года просачивались из Совсоюза сведения о нем, что он жив и здоров, служит в совхозе, женат с кучей детей...
Я шлю ему, как Белому Мальчику, здравия и спасения на Многие Лета!!!

***
Батарея, после боя. стала на отдых у колонии X... Был дан приказ вечером, что можно спать не раздеваясь, но и иметь при себе оружие, а у лошадей отпустить подпруги, как видно, предстояла тревожная ночь...
Изнурённые дневным боем батарейцы скоро крепко заснули и. я не ошибаюсь если скажу, что крепче всех спала молодая команда телефонистов, забыв о приказе иметь при себе оружие.
Ночью командир батареи проходя через батарейный спящий парк, заметил телефонистов спящими у двуколки без винтовок. Он приказал их разбудить и взять винтовки.
Утром в парк пришел вестовой командира с приказом всем телефонистам явиться к нему. Командир ночевал в ближайшем к парку немецком доме. Дальше расскажет один из телефонистов, что было во дворе у командира:
- «Старший телефонист построил команду сам и повел ее в командирский двор. На крыльце дома командир читал газету.
- «Смирно! Равнение направо», — и подойдя к командиру старший доложил: «По-вашему приказанию команда телефонистов прибыла».
- «Почему без винтовок?» — спросил командир. И обратился к старшему с вопросом:
- «Вы на чай привели ко мне команду?» Старший молчал.
- «В парк за винтовками, рысью ма-а-арш!», — а потом раздалась его вторая команда: «Отставить винтовки и взять у разведчиков шашки.»
В командирский двор мы возвратились из парка неся холодное, благородное оружие, взятое напрокат у разведчиков. Старший доложил, что команда прибыла. Командир приказал построить команду для отбытия наказания за неисполнение приказа спать с оружием.
Построились. Нацепили на себя благородное оружие и ждем дальнейшей команды старшего, а он, как и все телефонисты, никогда не держали в руках это холодное оружие. Получилось замешательство и глубокое молчание. Командир увлекся чтением газеты, а мы молча стоим и смех душит нас. Командир закончив чтение газеты, подзывает нашего старшего и спрашивает:
— «Вы зачем привели сюда команду? На показ, или любоваться мною?» Подайте команду «шашки вой» и сами становитесь с обнаженной шашкой на правый фланг строя. Поняли?
— «Так точно, г. полковник.» Повернувшись к нам, старший заорал:
— «Команда!... Шашки вон!!!» И потеха началась: ни одни молодой войн не знал куда определить свое, навязанное командиром, благородное, холодное оружие: один телефонист вытянул руку к небу и так застыл с обнаженным оружием, второй протянул руку в сторону, и казалось, хочет шашкой сиять соседу голову, иной опустил к йоге, другой взял на плечо. Командир, видя неспособность любимой команды владеть холодным оружием, подошел к непослушной команде и начал учить ее шашечной премудрости, но как он не старался учить нас, ничего не выходило. Терпение его лопнуло и он заорал:
«В батарейный парк, рысью маарш!!!» Мы добросовестно исполнили команду. Это было первое и последнее наше наказание в батарее.» Так закончил свое повествование о наказании Белый Мальчик.

Лев Булгаков