Урожай 1957 года оказался куда менее впечатляющим (на целине урожайность упала почти втрое – с 11,4 центнеров до 4,3). Однако это смазанное впечатление исправил следующий, 1958 год, когда собрали 8,6 млрд пудов зерна (134,7 млн тонн). Сбор увеличился относительно 1953-го на 71%, а заготовки – на 83%. Начало казаться, что дела наладились и Советский Союз действительно решил зерновую проблему (собственно, Хрущёв на радостях так и заявил). А значит, социалистическая модель организации сельского хозяйства доказала свою эффективность, одолев «частнособственнический инстинкт», и на этом прочном фундаменте можно приступать, наконец, к «развёрнутому строительству коммунистического общества». О чём и оповестили в феврале 1959 года на внеочередном ХХI съезде КПСС.

                                                                      Часть 4

В этой обстановке эмоционального подъёма, «штурма и натиска», Хрущёв первым делом решил разделаться со своим главным, едва ли не личным врагом – приусадебными хозяйствами колхозников и горожан (ЛПХ), рассадниками мелкобуржуазной психологии и «пережитков капитализма». Эту идею он лелеял годами, не слишком терпеливо поджидая удобного случая, но до поры не шёл дальше лозунгов. «Колхозы и совхозы являются высокотоварными и выполняют основную ведущую роль в снабжении страны продуктами», – заявил он на январском пленуме 1955 года. Ничего нового в этом не было, такого рода декларациирегулярно звучали с 1930-х годов.

Между тем послабления, сделанные летом–осенью 1953 года, пусть и бывшие в целом скромными, вызвали подлинный сдвиг в сельском хозяйстве. На показателях колхозов это не очень-то сказалось, а вот у хозяйств личных будто открылось второе дыхание.

Достаточно сравнить показатели по скоту во владении колхозов и селян за 1953–1956 годы. У первых поголовье либо стагнировало (крупный рогатый скот: 31,4 млн голов в 1953-м и 31,3 млн в 1956-м), либо выросло не слишком значительно (свиньи – 21,5 и 26 млн голов; овцы – соответственно 83,3 млн и 84 млн голов). В ЛПХ же крупного рогатого скота прибавилось с 20 до 25 млн голов, а овец – вообще с 15,8 до 26,7 млн! Прирост свиней, правда, оказался скромнее (с 14,1 до 15,3 млн голов), но и он был. А вот козоводство переживало спад: везде переходили на более товарные виды скота, поэтому в колхозах поголовье рухнуло с 5,1 до 2 млн голов, а у селян – с 10,4 до 8,9 млн. «Сталинские коровы» потянулись в прошлое вслед за сталинской эпохой.

Как следствие, в 1956-м ЛПХ произвели больше мяса и сала, чем колхозы (!) – несмотря на колоссальную разницу в размерах и ресурсах, а также то, что колхозам откровенно подыгрывало государство (например, снабжая их комбикормами и ограничивая, а то и запрещая продажу таковых частникам). Курировавший в Совмине СССР сельское хозяйство Каганович с большевицкой прямотой признавал: «У нас есть рост животноводства на 24%, но растёт индивидуальный сектор, а колхозный сектор дал рост за три года 3%». Вообще, отмечавшееся ещё в сталинские годы положение, при котором колхозы из всех отраслей сельского хозяйства лидировали только в зерновом производстве, не изменилось. Больше того, к этому даже не было предпосылок в атмосфере курса на послабления деревне. И курс этот до поры до времени выдерживался.

В июле 1957 года были отменены (с 1 января 1958-го) обязательные поставки государству продовольственных продуктов от хозяйств колхозников, рабочих и служащих (на этом, как объявлялось, облагодетельствованные сэкономят свыше 3 млрд рублей в год).

Ставки планомерно снижались ещё с 1953 года – правда, не потому, что государство так подобрело, а с тем, чтобы как можно меньше стимулировать ЛПХ материально. Год спустя отменили и обязательные поставки колхозов, заменённые закупками по «экономически обоснованным» ценам.

Повышения цен на поставки и закупки привели к тому, что доходы колхозов и колхозников по сравнению с 1952 годом выросли в 1955-м на 34 млрд рублей, в 1956-м – уже на 54, а в 1957-м – почти на 50 млрд. Помимо этого оживилась торговля на городских колхозных рынках (цены там превышали цены в госторговле в среднем вдвое – но на рынках товары хотя бы были, не говоря уже об ассортименте и качестве). Задыхавшееся при Сталине от нищеты и беспросветности село получило возможность перевести дух, расправить плечи, пополнить закрома. В такой обстановке и работалось лучше: если за 1950–1953 годы среднегодовой прирост валовой продукции сельского хозяйства составлял 1,6%, то за 1954–1958 годы – уже 8%, а в целом за это пятилетие она выросла на 51%.

Хрущёв прекрасно понимал причину ускорения – и не мог сидеть спокойно. За те же годы он получил богатый опыт визитов за границу, где ему нередко приходилось отвечать на каверзные вопросы тамошних журналистов – и один аспект его особенно бесил: «Буржуазные идеологи говорили: что же, мол, вы коллективизацию провели, а колхозники со своих огородов поддерживают город и продают продукты. Они этим подчёркивали слабость наших колхозов. Этот клин мы выбьем теперь из рук противников (бурные аплодисменты)».

При первой же возможности он начал ломать только-только установившееся хрупкое равновесие, планомерно усиливая притеснения ЛПХ. Уже в 1956-м, подняв шум из-за того, что всё ещё дефицитный хлеб скармливается скоту (но так и не затронув щекотливый вопрос о том, чем кормить скотину в отсутствие кормов), а также в очередной раз пригвоздив к позорному столбу «спекуляцию» (т.е. извлечение селянами доходов из результатов собственного труда), решили «ограничить развитие животноводства в личной собственности у городского населения». Кампания, конечно, не ограничилась только городом, принуждали продавать скот и на селе – в совхозах и колхозах.

В 1957-м, на фоне кампании «догнать и перегнать», давление усилилось. Его подхлестывали заклинания теперь уже единоличного лидера страны («Раньше у нас было такое положение, когда удельный вес в государственных заготовках продуктов, которые страна получала от колхозных дворов, был довольно значительным, и это было очень неприятным явлением для социалистического хозяйства. Сейчас… социалистический сектор занял решающее место в снабжении страны продуктами»). В регионах – формально по местной инициативе – начали выходить указания о сокращении размеров приусадебных участков и норм содержания в них крупного рогатого скота. Летом 1958 года появилось постановление бюро ЦК по РСФСР «О запрещении содержания скота в личной собственности граждан, проживающих в городах и рабочих поселках», затронувшее территорию самой большой республики Союза. В результате этих подготовительных решений поголовье у населения сократилось с 29,2 млн до 25 млн голов.

В августе 1959 года начался самый известный и самый пагубный этап – вышел указ президиума Верховного совета СССР «О запрещении содержания скота в личной собственности граждан, проживающих в городах и рабочих посёлках» (вступил в силу с 1 октября). Оно коснулось 12,5 млн семей по всей стране!

Хозяев обязали продать скот колхозам и совхозам, неподчинение каралось изъятием с выплатой его стоимости по государственным заготовительным ценам. Вводились ограничения на продажу и заготовку кормов для животных сельскохозяйственного назначения, началась очередная кампания против «спекулянтов» на колхозных рынках.

Закон снова подгадали под период сбора урожая и вообще подведения итогов хозяйственного года, с его помощью явно стремились получить впечатляющие показатели. И действительно, за один только год поголовье крупного рогатого скота в колхозах и совхозах, ранее топтавшееся на месте, увеличилось на 5 млн голов, а в частном владении, где ранее постоянно росло, – уменьшилось на 2 млн. В целом же если в 1958 году коров в индивидуальном владении насчитывалось 22 млн голов, то в 1962-м это поголовье составило лишь 10 млн.

«Отняв скот, государство оказалось в положении унтер-офицерской вдовы, которая сама себя высекла. Партийно-государственные власти сломали механизм самообеспечения широких слоев населения, не располагая, как скоро выяснилось, возможностью эффективно заменить его», – указал один из самых проницательных исследователей советской политический системы Р.Г. Пихоя. Ещё декабрьский пленум ЦК (1958) обусловил выкуп скота дальнейшим обеспечением трудящихся продуктами общественного животноводства. Однако, давая такие широкомасштабные обещания, похоже, даже не задумывались о том, где колхозы и совхозы будут содержать и чем откармливать массы «выкупленной» (изъятой) скотину. 

Надо вообще отметить, что действия режима в отношении населения даже в стереотипно считающиеся либеральными годы «оттепели» носили весьма специфический характер. Они сильно напоминали военные операции на уже занятой, но ещё не вполне твёрдо контролируемой территории, призванные застать врасплох, устрашить или дезориентировать, принудить к повиновению.

Вне зависимости от затрагиваемой сферы жизни (сельское хозяйство, «народное хозяйство» в целом, образование, духовно-религиозная) мы видим внезапность и стремительность, не оставлявшие времени на раздумья. При этом, однако, мероприятия редко подготавливались сколько-нибудь серьёзно, а их последствия не просчитывались, подменяясь пропагандистскими декларациями и шумом в СМИ.

Данное рассуждение может показаться натянутым. Но вспомним о важнейшей черте эпохи – попытке выйти из идейного тупика сталинщины путём активного обращения к «животворным идеям ленинского наследия», особенно его писаниям начала 1920-х. А что «вождь и учитель» писал в те годы? Ну вот, например: «Мы ведём теперь войну с мелкой буржуазией, с крестьянством, войну экономическую, которая для нас гораздо опаснее, чем прошлая война». Или вот: «Величайшая ошибка думать, что нэп положил конец террору. Мы еще вернёмся к террору и террору экономическому… [нэп] требует новых способов, новой жестокости мер». И даже вот: «Нам надо собрать теперь воедино всех тружениц и тружеников и заставить их работать вместе. Мы вступили сюда, как вступает завоеватель в новое место… нам нужно помнить, что в той борьбе, которую нам придётся вести, нет ничего, кроме мелочей».

Этот агрессивный, силовой подход, не различавший оттенков и нюансов, не дававший времени «оценить обстановку», предполагавший безапелляционное навязывание продиктованных догмами схем и прожектов и беспощадную борьбу даже с сомневающимися (по формуле «кто не с нами, тот против нас»), аппаратчики усваивали во время партийной учёбы, зубря сочинения Ильича, или в годы карьерного роста, неукоснительно и без рассуждений выполняя приказы центра. Следует ли удивляться тому, что даже в 1950-е годы, на фоне справедливой, хотя и осторожной критики культа личности, действовали так, будто на дворе годы Гражданской или коллективизации?

И, не стоит забывать о личностных чертах конкретно Хрущёва: самоуверенность, грубость, резкость, стремительность, жажду быстрых побед и, конечно, идейную пылкость, не остывшую даже несмотря на годы (все эти черты резко усилились теперь, когда «достиг я высшей власти»). Можно даже сказать, что Никита Сергеевич вёл свою личную «гражданскую войну», – и не слишком покривить при этом против истины.

Тем временем помещений для такого количества разнообразной живности у колхозов попросту не имелось.

В результате скупка скота привела лишь к тому, что бóльшая его часть либо была отправлена на убой, либо попросту погибла от бесхозяйственности и небрежения.

Надо сказать, тема жестокости и наплевательского отношения власти к животным в советский период ещё ждёт своего исследователя, однако уже сейчас можно сказать, что, к сожалению, история сельского хозяйства в те годы содержит богатейший материал для такого рода работы.

Лишённые «животины» граждане тем временем вынуждены были обратиться за пропитанием к, и без того плохо справлявшейся со своим предназначением, сети государственной торговли. «Тот, кто раньше нёс свои продукты через колхоз или индивидуально на рынок, или в магазины, сам теперь оказался в роли покупателя, что ещё больше затрудняет снабжение продуктами трудящихся города», – причитали советские экономисты, подсчитывая вскоре после устранения «дорогого Никиты Сергеевича» урон от его «великолепного десятилетия». Однако пока новый «вождь» ещё господствовал, он об этом сюжете и слышать не желал. «Раздувание количества скота, находящегося в личной собственности… наносит серьёзный урон интересам государства и всего народа!», – гремел он летом 1963 года и даже объявил наличие своей коровы «двоедушием» (слушать главного коммуниста, рассуждающего о душе, было, наверное, весьма неожиданно, – но в те времена творились дела и похлеще).

«Всемирно-историческое» значение «выкупа» скота у населения лучше прочих сформулировал Пихоя: «Среди постановлений хрущевской поры это одно из самых идеологически заострённых и экономически нелепых решений с долговременными последствиями… Хрущёв и его сподвижники… разрушили традиционный быт миллионов людей, сохранявших связь с землёй, с сельским хозяйством… Отнимали не только коров, лошадей, но одновременно и покосы, где семьи заготавливали корм для скота на зиму, ликвидировались подлинно добровольные кооперативы – животноводческие товарищества. Потребовалось несколько лет, чтобы изменения в этой отрасли оказались настолько необратимыми, что попытки преемников Хрущёва воспользоваться маленковскими рекомендациями для восстановления домашнего подсобного хозяйства не имели последствий. Не только покосы, поддерживаемые десятилетиями, заросли за это время кустарником, превратились в неудобья, но и люди привыкли вставать на работу двумя часами позже, не заботиться о том, чтобы покормить скотину, подоить корову; люди вдруг обнаружили, что отпуск летом – это не время для того, чтобы косить и заготавливать сено на год, а месяц, который можно провести, не обременяя себя дополнительными работами. Произошел разрыв в поведении поколений. Тот социальный слой, к которому будут адресовать свои решения преемники Хрущёва… к середине 60-х гг. практически перестал существовать».

Именно на рубеже 1950–1960-х годов и произошёл подлинный «великий перелом», добивший старую Россию и расчистивший путь новой реальности: «новой исторической общности», подлинно советскому образу жизни, морально-нравственным установкам и ориентирам. Возможно, именно с этой, окончательной победой над крестьянством советская история и вступила в свои полные права.

Но, конечно, не одни лишь личные хозяйства обременял своей удушающей «заботой» первый секретарь. Колхозам тоже приходилось несладко. На февральском пленуме ЦК (1958) неугомонный лидер выдвинул идею ликвидации машинно-тракторных станций как переживших своё время и выполнивших своё назначение. Согласно постановлению «О дальнейшем развитии колхозного строя и реорганизации машинно-тракторных станций» (превратившемуся в марте в союзный закон) их техника подлежала продаже колхозам – естественно, в целях усиления их потенциала, превращения в мощные современные аграрные предприятия. Здесь лозунговость заменила анализ ничуть не хуже, чем в ситуации с ЛПХ. Вопросы вроде, «а есть ли у колхозов средства на покупку комбайнов, тракторов и прочего?», «есть ли где разместить технику?», «получится ли платить механизаторам сходную зарплату?» – попросту не задавались. Причём с продажей ещё и решили не растягивать, установив достаточно сжатые сроки – к началу 1959 года вся техника должна была быть распродана. Сами МТС превращались в РТС – ремонтно-технические станции с гораздо более узкой специализацией и меньшими возможностями.

Пикантности ситуации придаёт то, что против такого шага выступал ещё Сталин в «Экономических проблемах социализма» (не в последнюю очередь, кстати, реагируя на инициативу Хрущёва об агрогородах): «Что значит… требовать продажи МТС в собственность колхозам? Это значит вогнать в большие убытки и разорить колхозы, подорвать механизацию сельского хозяйства, снизить темпы колхозного производства». Что ни говори, а здесь вождь как в воду глядел. Правда, его возражение диктовалось тем, что в результате продажи «колоссальное количество орудий сельскохозяйственного производства попало бы в орбиту товарного обращения», что привело бы к расширению этой сферы и отдалило бы от желанного коммунистического идеала. То есть, как всегда, первую скрипку играли не хозяйственные соображения и здравый смысл, а оторванная от реальности идеологическая догматика.

Тем не менее, повторюсь, непосредственные последствия продажи диктатор угадал. Кампания стала для колхозов тяжелейшим ударом. Причём в первую очередь психологическим. Всю предыдущую четверть века они находились в подчинённом отношении к МТС, которые выступали «руководителем и организатором колхозного производства» (конечно, в соответствии с указаниями «партии и правительства»), определяя ход сельскохозяйственных работ – от их планирования до уборки урожая и выполнения плана хлебозаготовок. Теперь же предстояло хозяйствовать самостоятельно, от чего за десятилетия подавления любой инициативы попросту отвыкли.

Далее, выкуп техники привёл к моментальному истощению финансовых ресурсов колхозов. За предыдущие годы они в целом смогли так или иначе поднарастить какой-никакой «жирок» – в основном за счёт списания долгов и повышения государственных закупочных цен (с 1952 по 1957 годы доходы колхозов, по официальным данным, увеличились на 50 млрд рублей, а с учётом увеличения продукции – на 61 млрд). Все эти денежные запасы споро «выкачали» («помогло» то, что техника продавалась по актуальным оптовым ценам, а таковые с начала десятилетия сильно выросли). Более того, в 1961 году выяснилось, что долги колхозов банкам, обусловленные взятыми на покупку техники кредитами, превысили 2 млрд рублей. Вернуть эту сумму подавляющее большинство колхозов и мечтать не могло.

Главный удар, как всегда, приняла на себя РСФСР. Видный историк-«аграрник» В.Н. Томилин подсчитал, что если в 1957 году лишь чуть более 1% колхозов республики выдавали своим работникам менее 2 рублей натурой и деньгами за трудодень, то спустя три года таких хозяйств уже оказалось почти 89%.

От 2 до 4 рублей выдавали 36% колхозов в 1957-м и лишь 11% в 1960-м. От 4 до 7 рублей выдавали 36% в 1957-м и… 0,1% всего лишь три года спустя, а более 7 рублей не выдавал уже ни один колхоз (в 1957-м таких насчитывалось почти 20%). И если в 1958 году по республике «экономически слабые» (бедные) колхозы составляли четверть от их общей численности, то к началу 1960-х в число таковых можно было зачислить свыше 90%!

Причём вылезти из финансовой ямы им было невозможно – с 1958 г. прекратились повышения закупочных цен на сельхозпродукцию (сначала понизили цены на свинину, затем курс затронул и прочие позиции). Одновременно нарастал налоговый пресс: так, в 1962 г. из сельского хозяйства РСФСР посредством цен и налога с оборота изъяли 78% чистого дохода (из промышленности – около 40%). В результате быстро отбили у хозяйств мотивацию производить больше продукции на продажу.

Наконец, обострилась проблема кадров. Далеко не все механизаторы горели желанием переходить с гарантированного государственного обеспечения (а это плата не только деньгами, но и «натурой» – продовольственное снабжение от колхозов) на работу в колхозах, где «как потопаешь, так и полопаешь». Начался их отток в города (уехало не менее половины). Если в конце 1957 года в стране насчитывалось 7 903 МТС, то через год численность РТС не превышала 3 500, причём во многих не хватало специалистов. Те же, кто всё-таки остался, стали источником проблем. Председатели колхозов рассматривали механизаторов как дисциплинирующий элемент, на деле же они (вне зависимости от трудового стажа) начали выказывать небрежение и апатию, вместо работы в хозяйстве и ухода за техникой обращались в пьянство, усердствовали в ЛПХ или «шабашили» на стороне.

В результате вместо «мощных современных хозяйств» получилось нечто противоположное. Причём государство ещё и усугубляло положение. Так, например, резко упал уровень производства сельскохозяйственных машин. Если в 1950 году единиц профильной техники (тракторов, комбайнов и грузовых автомобилей) в сельском хозяйстве насчитывалось 595 тыс., то в 1960-м – 1 122 тыс.

Однако в последующее десятилетие ежегодный прирост машинного парка не превышал 10%, что и близко не возмещало выбытия. К тому же вспомним, что до середины 1960-х господствовала установка на приоритетное снабжение техникой целины. 

Ещё один важный, хотя и относительно малозаметный процесс, которым характеризовались хрущёвские годы, это постепенное огосударствление сельского хозяйства. А именно, сокращение числа колхозов и рост числа совхозов.

Уже отмечалось, что первые – формально самостоятельные объединения селян, эрзац-артели, вторые же – государственные предприятия.

Колхозы при всех своих недостатках всегда показывали большую эффективность, нежели совхозы. Однако коммунистическое доктринёрство Хрущёва требовало движения в направлении максимального подчинения всех сфер жизни общества государству – и аграрной отрасли отводилась в его планах особая роль.

Поэтому число колхозов начали сокращать. В конце 1950-х годов начался очередной этап укрупнения: если в 1955 г. их насчитывалось 94 тысячи, то к 1961-му – 44 тысячи, а в 1963-м – и вовсе 39 тысяч. Укрупнение шло нехитро – путём объединения «сильных», успешных хозяйств со слабыми и отстающими. Считалось, что если навесить отстающих на успевающих, то в целом положение выровняется, да ещё и в лучшую сторону. Логика вроде бы солидная, но в жизни, конечно, вышло иначе. Хозяйства бесконтрольно разрастались (во многих из них в результате насчитывалось более сотни деревень), однако основные ресурсы и хозяйственные объекты (прежде всего животноводческие фермы) стягивались в центральные усадьбы и крупные сёла «сильных» колхозов. Территории упразднённых «слабых» же превращались в классические депрессивные окраины: там не строились новые мощности и объекты соцкультбыта, рабочие места сокращались. Как следствие, ранее небогатые деревни превращались в безнадёжно нищие поселения, из которых люди начали уезжать при первой же возможности.

Попутно развернулась совхозизация, призванная обеспечить поступление в хозяйства финансовых и материально-технических ресурсов и рабочей силы путём перехода на госснабжение. Действительно, на селе от правительственной политики выигрывали именно совхозы – например, к концу 1950-х их электрифицировали почти полностью (в отличие от лишь около половины колхозов); в ту же сторону различался и уровень механизации. Темпы впечатляли: если в 1955 году в совхозы преобразовали 257 колхозов, то в 1956–1960 годах – уже 14,7 тысяч, почти в 12 раз больше в среднегодовом исчислении. Совхозизацией воспользовалось сметливое региональное руководство, попытавшееся переложить решение проблем аграрной сферы на центр. В центре это прекрасно поняли, в начале 1961 года массовое преобразование колхозов в совхозы признали вредным. Однако «процесс пошёл», и уже к 1965-му осталось уже 37,6 тысяч колхозов, а число совхозов превысило 10 тысяч.

Увы, гарантированное снабжение вовсе не означало повышения отдачи в производственной сфере, а управление разбросанными по огромным пространствам хозяйствами и вовсе ухудшалось. Единственным, пожалуй, плюсом стало то, что бывшие колхозники, становясь «сельскохозяйственными рабочими», начинали получать регулярную зарплату, не зависевшую от результатов труда, и в целом материальный уровень их жизни повышался относительно колхозного – не то чтобы значительно, но ощутимо.

Наконец, ни в коем случае нельзя забыть о едва ли не самой известной кампании тех лет – попытке «за три–четыре года догнать США по производству мяса, молока и масла на душу населения». Здесь сплелись не только энтузиазм от долгожданных успехов на целине, давших определённый толчок животноводству, но и догматизм Хрущёва («Если мы догоним США, то мы выпустим сильнейшую торпеду под капиталистические устои», – бахвалился он), и его личные гордыня и тщеславие, и объективные потребности (специалисты Академии медицинских наук отмечали, что именно высокоэнергетических продуктов животного происхождения отчаянно не хватало в рационе советских людей). Привело это «объявление войны», однако, лишь к очередной трагедии.

Собственно, уже сама статистика указывала на то, что ждать быстрых успехов вряд ли следует. Специалисты Центрального статуправления уведомили руководство страны, что по молоку и маслу результат может быть достигнут если и не в названный срок, то в обозримом будущем (правда, это объяснялось не столько успехами СССР, сколько тем, что в США эти продукты не пользовались большим спросом и их производство даже приходилось сокращать). А вот мяса на душу населения в США в 1956 году было произведено 102 кг, а в СССР – только 32 кг, и сравняться с североамериканским уровнем середины 1950-х Союз мог бы только в 1975 году – при условии, что за океаном производство останется на прежнем уровне. Но «нет в мире таких крепостей, которых не могли бы взять большевики», поэтому Хрущёв высмеял эти сравнения как бюрократическую игру в цифирь (прямо как Сталин и его окружение в 1930-е высмеивали предупреждения инженеров, раскручивая кампании типа «ударничества», «стахановщины» и проч.).

Впрочем, по-настоящему громко – как и всегда – смеялась реальность. За 1957 год прирост продукции животноводства составил лишь 10% (из-за плохого урожая), за 1958-й – 33% (из-за хорошего), а вовсе не в разы. В валовом выражении производство мяса выросло до 7,7 млн тонн (по сравнению с 5,8 млн в 1953 году).

Непонятно, чего ожидал Хрущёв, всерьёз ли он верил, что можно обмануть природу? Кампания, как следствие, стала объектом шуток почти сразу (дорожный знак «Не уверен – не обгоняй» как добрый совет «дорогому Никите Сергеевичу» и т.д.), поэтому указание «за три–четыре года» вскоре тихо сняли. Причём сделал это сам «первый», который вдруг начал высказываться о том, что «не будет никакой трагедии, если, к примеру, в 1960 году мы не сможем догнать Америку по производству мяса. Можно допустить какую-то отсрочку, не плохо будет решить эту задачу и в 1961 году». На декабрьском пленуме ЦК в 1958 году говорилось уже лишь об увеличении производства мяса вдвое к 1965 году. А в опубликованных 1 мая 1961 года призывах ЦК КПСС к трудящимся лозунг «Превзойдём США по производству продуктов животноводства на душу населения!» уже отсутствовал. В итоге производство мяса в период с 1959 по 1965 годы удалось повысить… аж на целых 12,4%.

Именно в те годы, однако, разыгрался, пожалуй, самый известный акт этой драмы – «рязанское дело». Первый секретарь тамошнего обкома Ларионов заявил на пленуме о том, что область обязуется за следующий год увеличить производство мяса в 3,8 раз относительно установленного плана, а заготовки – втрое. Историки до сих пор спорят, был ли это хитрый план регионального руководителя, снедаемого честолюбивыми карьерными устремлениями, или же, напротив, Ларионов выступил с такой инициативой под давлением Хрущёва. Свидетельства есть в пользу обоих предположений, возможно, имело место сочетание факторов (известно, что персек действительно хотел взять повышенные обязательства – правда, только полтора плана; видимо, инициативника убедили не скромничать, пообещав поддержку и, в случае успеха, щедрое вознаграждение).

Как бы то ни было, выступление прозвучало. Рассказывают, что в «Правде» отказались его публиковать – в 1958-м область сдала государству только 48 тысяч тонн мяса. Однако Хрущёв был окрылён. Он явился в Рязань и вручил тамошним труженикам высшую награду СССР – орден Ленина, область стала «маяком», т.е. образцом организации сельскохозяйственного производства, её опыт неустанно рекламировался в СМИ, а Ларионов за «небывалые успехи» даже получил звание Героя Социалистического труда. Конечно, довольно быстро в центр начали сигнализировать о проблемах и махинациях, но все «сигналы» спускались на проверку в… Рязанский обком, а работе ревизоров чинились многочисленные препятствия.

Лишь осенью 1960 года, когда стало ясно, что область провалила очередной годовой план, в ЦК началось разбирательство. Оно выявило колоссальный масштаб «обмана партии и государства»: массовый забой скота, не менее массовую скупку у населения области и за её пределами как скотины, так и уже произведённого мяса, мухлёж со статистикой (включение в объём сданного маловесного скота с оставлением его на передержку для добора веса, да и попросту приписки) и прочие ухищрения. Из якобы сданных 150 тысяч тонн на деле государство получило только чуть более 100 тысяч (из них лишь 60 тысяч – от колхозов и совхозов), и то ценой перенапряжения всех сил и ресурсов региона. Как следствие, на выполнение обязательств нового года ресурсов попросту не осталось.

Как ни пытались замять скандал, ничего не вышло – слишком громко шумели до того. Конечно, в СМИ об этом не сообщали, но меры были приняты жёсткие. Ларионов успел застрелиться (либо, как настаивают родственники, умереть от сердечного приступа), но вот руководство области по итогам расследования подверглось строгим наказаниям вплоть до лишений госнаград и исключений за партии. Однако вскоре стало понятно – подобным промышляют не то что во многих, а едва ли не во всех областях и регионах страны. Эти сюжеты ещё ждут полномасштабного исследования, однако уже рассмотренные в научной литературе примеры (Тульская, Курганская, Костромская, Тюменская области) показывают, что шло всё по более-менее единому сценарию: принятие повышенных обязательств в рамках очередной кампании, широкий спектр манипуляций для достижения результата на бумаге, откровенное подавление недовольства и «сигналов с мест», радужные отчёты перед центром.

Как сообщил сам Хрущёв на пленуме ЦК в ноябре 1962 года, к суду за последние годы привлекли около 12 тысяч руководящих работников, из них треть – партийных. Такой уровень обмана и махинаций ошеломил диктатора. Он неоднократно обрушивался на «приписчиков» с трибун различных собраний («Работники, занимающие высокие посты, вплоть до областных и республиканских руководителей, сами участвовали в приписках или потакали этому. А приписки, очковтирательство – это обман партии и государства, это преступление перед народом!»). Однако его слова если когда и имели мобилизующую силу, то давно уже растеряли (говорил Никита Сергеевич много, долго и по любому поводу). Поэтому на пленуме было объявлено о создании огромной и разветвлённой структуры, задачу которой исчерпывающе обозначило её название – Комитета партийно-государственного контроля при ЦК КПСС и Совете министров СССР. Её возглавил один из новых фаворитов советского лидера А.Н. Шелепин, ранее руководивший комсомолом и КГБ. «Учёт и контроль», прямо по заветам Ильича, должны были стать эффективным рычагом воздействия на республиканский и региональный партийно-хозяйственный актив.

Хрущёв снова не придумал ничего нового, кроме как вспомнить старое. Но устроить широкомасштабную чистку означало нанести удар и по собственному реноме, и по образу партии – причём не столько даже внутри страны, сколько вне её. После прогремевшей на весь мир критики культа личности, в условиях обострившейся идеологической борьбы с «капиталистическим лагерем», на фоне подъёма «освободительного движения» в странах Азии и Африки, неизбежно обращавших свои взоры к Советскому Союзу как альтернативному пути развития, это означало неприемлемый уровень издержек. На местах, в свою очередь, в целом научились купировать давление центра (например, в Тульской области сменилось лишь высшее партийно-советское руководство, а перетряхнуть даже обком, не говоря уже о среднем и низовом аппарате, не удалось из-за глухого сопротивления и круговой поруки аппаратчиков). Так что деятельность КПГК значительной отдачи не принесла. Уж точно не сказалась она на состоянии дел в сельском хозяйстве.

(окончание следует)