На рубеж 1950–1960-х годов пришёлся перелом в эпохе «оттепели». Если во второй половине 1950-х дела, казалось, шли по восходящей – не без трудностей, но в целом бодро и обнадёживающе, то затем, «видимо, что-то случилось». Будто сломалась какая-то не слишком видная, но важная деталь, которая начала портить работу всего механизма, замедлять его ход и снижать отдачу, причём с каждым годом – всё больше.

                                                                              Часть 5

Историки предлагают различные объяснения этому. Большинство концентрируются на хозяйственно-экономическом или управленческом аспекте: ограничениях в деятельности совнархозов, хаотичных реформах системы управления, попытках «развести» партийно-идеологический аппарат и хозяйственников и т.д. Мне всё же кажется, что разгадка кроется, прежде всего, в «человеческом факторе».

Хрущёв не просто разорил деревню – он, как уже отмечалось, сломал вековой уклад жизни подавляющего большинства населения страны. Это, наряду с прочими шагами (очередная волна борьбы с религией, укрепление идеологической ортодоксии в сфере культуры, и т.д.), показало, что принципиальных подвижек в отношениях государства и населения ждать не стоит – ни на какие соглашения и уступки власть не пойдёт.

Именно в те годы и наступил своего рода психологический перелом – оптимизм 1950-х быстро сошёл на нет. Полёт Гагарина, конечно, стал общенародным праздником. Но произведённый им эффект – пожалуй, последний сполох «оттепельного» энтузиазма – оказался скоротечным. Выброшенный уже в октябре того же 1961 года на XXII партсъезде лозунг построения коммунизма «в основном» к 1980-му встретили в лучшем случае с недоумением. Причём даже в рядах идеологических работников, не понимавших мотивации такого рода заявлений. Что уж говорить о массах, у которых поведение Хрущёва начало вызывать всевозрастающее отторжение. 

Неудивительно, что именно на этот период приходится начало упадка сельского хозяйства. Тревожный сигнал прозвучал уже в 1959 году – общесоюзный урожай оказался далёким от ожидаемого: всего 119,5 млн тонн. Целина дала примерно половину сбора, но стало понятно, что распаханные земли возлагавшихся надежд не оправдывают. «Отец» проекта видел в этом нерадивость руководства и лихорадочно перетряхивал кадры. Так, за 1955–1964 годы сменилось пять (!) первых секретарей ЦК компартии Казахстана и столько же глав республиканского правительства. Но проблема крылась в совершенно иной плоскости, и иначе как трагичной её не назвать.

Во-первых, десятилетия насилия над деревней подорвали важнейшую составляющую земледелия – семеноводство. В результате качество самого посевного материала не соответствовало госстандартам. В середине 1950-х даже в передовых хозяйствах потребности в элитных сортах семян яровых зерновых культур удовлетворялись лишь на 27%, а обработка земли повсеместно проводилась с нарушением правил. Приходилось использовать некондиционные семена, и в колхозах РСФСР таковые в 1952 году составили четверть от общего количества посеянного, а в 1956-м – уже 44,4%! Такие семена часто не давали всходов, а если вырастали, то их нельзя было использовать в производстве хлебобулочной продукции; кроме того, они засоряли поля, усиливали эрозию почвы. По итогам очень урожайного 1956 года некондиция составила 68,6% – более двух третей! – от объёма засыпанного в семенные фонды российских колхозов (т.е. для дальнейшего высева). В 1958-м в зерновых ресурсах республики её насчитывалось 38% (около 8 млн тонн). Четверть собранного в тот же год зерна отличалась повышенной влажностью. То же наблюдалось и в казахских степях. Качественному хлебу в значительном количестве просто неоткуда было взяться.

Но даже если по прихоти природы вырастало много, то урожай ещё нужно было собрать и сохранить. А с этой проблемой справляться так и не научились. По-прежнему не хватало транспорта, медленно строились зернохранилища и элеваторы, им постоянно недопоставляли оборудование. «Государство к большим инвестициям в эту сферу оказалось не готово», – констатировал глубоко изучивший тему историк С.Н. Андреенков.

Что же делать? Всячески камуфлировать колоссальные потери. Прежде всего, действовали отработанным ещё при «великом вожде» способом: манипуляциями с отчётностью. Перечислять все ухищрения было бы утомительно, приведу нововведение именно хрущёвских лет – зерно на «глубинных заготовительных пунктах». Сообщалось, что в удалённых районах собран большой урожай, но доставить его не успевают (нехватка транспорта или горючего для него, распутица или ещё какая напасть), поэтому предварительно рапортуют о громком успехе и обещают приложить все усилия к скорейшему исправлению ситуации. Цифры тем временем включали в статистику, отличившимся выплачивали премии.

Выдумка в стиле «а что, так можно было?» – настолько немудрящая, что в этакое нахальство с трудом и верится. Конечно, трюк то тут, то там регулярно раскрывали – почему-то собравшие богатый урожай очень быстро начинали выпрашивать у начальства в регионе и центре зерновые ссуды. За расследованиями следовали возмущённые выступления (по большей части на региональном и местном уровне, но иногда и в виде фельетонов в центральной прессе), выносились предупреждения и выговоры, – после чего на следующий год хозяйственники и покрывавшие их партийцы принимались за старое. 

Что же касается хранения всё-таки собранного, то оно превратилось в постоянную борьбу на всех фронтах. Хранилища и элеваторы подвергались нашествию амбарных вредителей (особенно страдали южные регионы страны), которым сильно помогали обычные советские «особенности»: нарушение правил хранения (в первую очередь несоблюдение температурного режима), срывы сроков ремонта, очистки и дезинфекции помещений. Имелись и опасности техногенного характера (впрочем, всё равно вызванные «человеческим фактором») – такие, как, например, взрывы зерновой пыли на мукомольных предприятиях, элеваторах и т.д. Они редко приводили к большим человеческим жертвам, но вот уничтожению массивов хранимого весьма способствовали. Поразительно, но власть, так волновавшаяся об урожае, почти не проявляла бережливости – сохранение собранного как будто считалось само собой разумеющимся.

Вследствие всех этих факторов положение дел в сельском хозяйстве позднехрущёвской поры (1960–1964) оставалось однообразно-депрессивным. Сборов масштаба 1956 и 1958 годов не повторилось, урожайность, несмотря на все «судьбоносные решения ЦК», недалеко ушла от уровня начала 1950-х (1952 – 8,6 центнеров с гектара, 1960–1962 – 10,9 ц/га). Валовая продукция аграрной сферы, увеличившись с 1953 по 1958 год в 1,5 раза, затем топталась на месте.

За семилетку (1959–1965) валовую продукцию планировалось увеличить на 70%, а удалось добиться лишь 10%-ного роста (есть и другие подсчёты, по пятилетиям: 1951–1955 – 20,5%, 1956–1960 – 30%, 1961–1965 – 11%). Среднегодовые темпы сельскохозяйственного производства, составлявшие в 1953–1958 годах 7,6%, в 1959–1964 снизились до 1,5%; показатели производительности труда составили соответственно 9% и 3%.

Каждый год начинались шумные кампании «борьбы за урожай» – и каждый год подводились удручающие итоги. Валовая продукция земледелия по всем категориям хозяйств (!) составила в 1960 году 27,2 млрд рублей, в 1961–1962 – 27,6 млрд, в 1963-м – 25,2 млрд. В результате уже в 1959 году расход хлеба превысил заготовки и пришлось, как в 1953-м, обратиться к стратегическим зерновым запасам. Ситуация эта затем повторялась из года в год, к 1963-му запасы оказались фактически вычерпаны.

Жестоко страдало от нехватки кормов животноводство. Темпы прироста поголовья крупного рогатого скота снизились вдвое по сравнению со второй половиной 1950-х, поголовье свиней после резни 1959–1960 годов не могло восстановиться аж до конца десятилетия. В 1964 году производство мяса в СССР составило лишь 8,3 млн тонн по сравнению с 7,5 млн в 1957-м. Удои молока на одну корову в общественном хозяйстве за 1960–1964 годы и вовсе уменьшились более чем на 370 кг.

Одной из причин такого положения дел, наряду с уже указанными, стал пассивный протест селян. Оказалось, что послаблениями середины 1950-х годов власть их попросту обманула – дала ложную надежду, и не подумав при этом отказаться от своих застарелых привычек и методов (прежде всего бесцеремонного обращения с личной собственностью). Поняв это, сельские жители начали массово менять образ жизни.

В 1958 году была введена практика выдачи колхозникам временных паспортов, в результате к 1964 году в города перехало более 8 млн человек, причём подавляющее большинство (6 млн) составила молодёжь 17–29 лет – то самое будущее села. Средний возраст работавших в сельском хозяйстве превысил 50 лет, что естественным образом сказывалось на производительности труда.

В итоге произошёл перелом в соотношении городского и сельского населения: в 1961 году оно составило 51 и 49%, а в 1964-м – 53 и 47%. Это наложилось на последствия предыдущих десятилетий, разрушивших традиционную русскую семью. В конце 1930-х годов, согласно результатам переписи, малые семьи (два–четыре члена) уже составили 58% всех сельских семей. Согласно переписи 1959-го их удельный вес возрос до 70%. Причём на территории РСФСР больших семей – от четырёх членов – почти не осталось. Темы прироста населения с тех пор снижались с каждой пятилеткой. Зато на юге – в республиках Закавказья и особенно Средней Азии – стартовал подлинный демографический взрыв, последствия которого мы расхлёбываем по сей день.

Убыль населения, наряду с описанной ранее кампанией укрупнения колхозов, позволила режиму приступить к одному из самых пагубных своих начинаний – ликвидации «неперспективных деревень». Она стартовала в начале 1960-х годов и продолжалась до 1980-х, сыграв значительную роль в уничтожении мелких населённых пунктов и «выталкивании» селян в города (прежде всего в РСФСР, где в разряд «неперспективных» попало 70–80% сёл и деревень). В результате разрушалась «корневая система» сельского расселения, началось запустение огромных пространств.

Оправдывалось это, конечно же, «хозяйственными соображениями». «Где же мы найдём силы, средства обустраивать все эти двенадцать деревень? А почему мы должны их обустраивать? Потому что наши деды, прадеды и мы там с вами жили, что ли? Наверное, это не является главным условием сохранения всех населённых пунктов», – вещал, к примеру, тогдашний глава Томского обкома Е.К. Лигачёв. Однако своеволие не сошло режиму с рук – именно на 1960-е приходится рождение такого яркого явления позднесоветской культуры, как «деревенская проза», авторы которой, не вступая в прямую конфронтацию с властью, отразили в своих произведениях трагедию русской деревни и привлекли к ней внимание как внутри страны, так и за рубежом.

Писатели В.П. Астафьев, Ф.А. Абрамов, В.А. Солоухин, В.Г. Распутин, В.И. Белов, Б.А. Можаев, С.П. Залыгин, Ю.Д. Черниченко и другие, стали «именами», нравственными ориентирами для значительной части общества и сыграли огромную роль в оформлении и развитии направлений мысли, альтернативных господствующей идеологии.

Спустя некоторое время их «символический капитал» превратился в ощутимую политическую силу – так, во многом именно стараниями «деревенщиков» оказался похоронен абсурдный и имевший потенциально катастрофические последствия проект переброски стока сибирских рек в Среднюю Азию.

Между тем переток населения привёл к тому, что СССР формально стал «городской», урбанизированной страной. Это, конечно, рассматривалось идеологическими структурами исключительно положительно – как признак «неуклонного развития» и «активных процессов строительства коммунистического общества». Однако обманываться цифрами не стоит. Это была классическая ложная урбанизация, вызванная не естественными процессами экономического развития, соответствующего им перераспределения населения и распространения стандартов городской культуры за пределы городов, а, напротив, бегством в города в поиске «более лучших» условий работы и жизни в обстановке, когда по отношению к сельским районам и их жителям проводилась откровенно дискриминационная политика.

Можно сказать, что, переселяясь в города, бывшие селяне как бы мстили режиму. На государство ложились всё новые и новые обязанности по их снабжению и обеспечению, сами же они вовсе не собирались принимать на себя какие-либо ответные обязательства, вроде усердной и качественной работы или примерного поведения.

Да и психологически горожанами не становились: теряли положительные качества селян, не находившие применения в городской среде, но сохраняли отрицательные черты и особенности поведения. Последние становились питательной почвой для всевозможных негативных проявлений – неслучаен, к примеру, начавшийся вскоре в советских городах рост всевозможных проявлений хулиганства, вандализма и в целом бытовой преступности (вдобавок к алкоголизму и бытовому хамству, царившим с 1920-х). Страдал и советский урбанизм: зачатки городского образа жизни «смывались» всё новыми и новыми волнами переселений. Рабочие кварталы и спальные районы превращались в трущобы, порождавшие особый человеческий тип, особую среду обитания и особую манеру поведения, столь выпукло отражённые спустя не так уж и много времени в «перестроечном» кинематографе, да и до сих пор ещё влияющие на отечественную действительность.

Впрочем, против зарвавшегося авантюриста и возглавляемой им машины насилия взбунтовались, казалось, не только люди, но сама природа! На распаханных пространствах начались опустошительные пыльные бури (также известные как «чёрные бури»), вызванные как «освоением», так и отсутствием каких-либо мер поддержания экосистемы, охраны её от внешних воздействий. Первые бури пришлись уже на конец 1950-х годов, а в начале нового десятилетия они приобрели колоссальные масштабы, сдувая тонкий плодородный слой почвы на огромных пространствах и донося его до Южной Европы и Скандинавии. Казалось бы, горький урок «Пыльной чаши» – аналогичных катастроф, постигших США в 1930-е, должен был чему-то да научить «передовой общественный строй», но нет – об этом бедствии даже не вспоминали. «У советских собственная гордость».

В результате к середине 1960-х из сельскохозяйственного оборота оказалась выведена треть (!) распаханной земли, а отдача от целины упала по сравнению с первыми урожаями на 65%. Средняя урожайность зерновых в Казахской ССР в 1961–1965 годах составляла 6,1 центнеров с гектара (в 1954–1958 – 7,3 центнера, в 1946–1950 – 4–6 центнеров).

Уже впоследствии историки-«аграрники» подсчитали: достаточно было вложиться в подъём «районов традиционного земледелия» – и они дали бы результат, эквивалентный полученному на целине (пусть и на несколько лет позже)…

На этом прискорбном фоне Хрущёв взывал с трибуны очередного пленума ЦК: «Мы должны решительно увеличить производство сельскохозяйственной продукции в стране уже в 1962 году». Однако каким образом можно достичь «решительного увеличения», тем более после всех разрушительных кампаний рубежа десятилетий, последствия которых проявились уже вполне и на исправление которых отныне требовались годы и годы кропотливого труда? Ответа на этот вопрос у главы партии, конечно, не было – одни лишь лозунги и призывы. А вот проблема снабжения населения продовольствием – была, и она обострялась с каждым годом. Уже после XXII съезда на структуры власти и СМИ обрушился поток писем с жалобами на бытовые проблемы, дефицит продовольствия и промышленных товаров, высокие цены и т.д. Простых советских людей удивляло то, что на партийном форуме обсуждались не столько проблемы повседневности, сколько внешняя политика и идеология.

В феврале 1962 года члены президиума и секретари ЦК КПСС, другие высокопоставленные лица получили отправленные из разных районов Москвы одинаковые по содержанию письма, обращённые к «нашему дорогому Никите Сергеевичу». В них социальная и аграрная политика подверглась уничтожающей критике: «Даже в Москве мясо в магазинах появляется с перебоями и очень низкого качества, нет колбас. В других же городах не только полностью прекращена государственная торговля мясом, маслом, колбасой, но и запах этих продуктов давно испарился из магазинов». На основе сравнений официальной статистики утверждалось, что «сельское хозяйство СССР за период правления Хрущёва, несмотря на колоссальные затраты усилий и средств, непрерывное мордование секретарей партии разных рангов, не приведено даже к дореволюционному уровню и тем более к уровню НЭПа… Спрашивается, стоило ли ради этого совершать революцию, приносить в жертву столько человеческих жизней, сотворить столько “теорий”, устраивать варфоломеевские ночи 1937–1938 гг.? Стоило ли так бессовестно и безжалостно ограблять народ и превращать его в рабов государственного капитализма как в городе, так и в деревне?».

Завершалось послание угрожающе: «Авантюризму Хрущёва нет предела, а из-за неизбежности провала этих авантюр ему всегда будут нужны козлы отпущения. И это будет продолжаться до тех пор, пока какое-нибудь поколение секретарей национальных, краевых, областных комитетов не сговорятся и не вышвырнут Хрущёва за борт с помощью того же метода, каким они посадили его себе на шею. Может случиться и такое: доведенный до отчаяния народ, который пока только саботирует, итальянит против всех мероприятий Хрущёва, вдруг поднимется и устроит такое, что затмятся все Будапешты».

Было ли это отвлечённое предложение одуматься – или вполне конкретное предупреждение? Из КГБ сообщили, что меры по розыску авторов послания результатов не дали…

Весной 1962 года пришлось принимать непростое решение о повышении с 1 июня розничных цен на мясо и мясные изделия (30%) и на масло (25%). Делалось это по очень простой причине – требовалось пополнить казну. Несмотря на неоднократное повышение закупочных цен, они всё равно не покрывали себестоимости сельхозпродукции.

Сложившаяся ещё при Сталине ситуация, при которой чем больше производил колхоз или совхоз, тем большие убытки он нёс, сохранялась. Повышение цен дало бы государству больше средств на компенсацию убытков производителей. Однако с пропагандистской точки зрения эта мера оказалась очень невыгодной. К ней ещё додумались приурочить и повышение норм выработки в промышленности при сохранении зарплат на прежнем уровне.

Казалось, перед нами готовый рецепт социального взрыва. Однако стало понятно, что даже если народ и поднимется, то серьёзной угрозы режиму это действие представлять не будет. Буквально по всей стране отмечались появление листовок, плакатов, надписей на заборах и стенах, одиночные выступления и т.п. под лозунгами типа «Долой новые цены», с риторическими вопросами вроде «Разве такую жизнь хотел завоевать рабочий класс в 1917 г.?!», призывы к протестам и забастовкам, «уничтожить коммунистов и Хрущёва» и прочее. Но это было делом одиночек или разрозненных групп. Единственное крупное восстание – в Новочеркасске – хотя и продлилось несколько дней и отличалось массовостью, не перекинулось даже на близлежащие поселения и оказалось быстро подавлено. 

Отмеченные для начала 1950-х годов разобщённость и атомизированность населения, отсутствие возможностей для консолидации и координации протеста, плотный контроль власти над информационными потоками и общественной активностью сохранялись и спустя десятилетие, делая сколько-нибудь обширные и долговременные проявления открытого недовольства невозможными. Уже вышедшее осенью 1962-го постановление ЦК КПСС и правительства «О наведении порядка в расходовании ресурсов хлеба», ограничившее продажу хлеба до 2,5 кг в одни руки, не вызвало ни выступлений, ни даже волнений.

Но зато уж в отношении практически открытого зубоскальства по адресу незадачливого «вождя» и его окружения эти годы могли сравниться, пожалуй, только с самыми либеральными временами 1920-х – и сформировали живучую традицию, которая расцвела при сменщиках Хрущёва. Режим оказался дискредитирован, очередные шаги всё более непредсказуемого диктатора (главная из относящихся к теме – разделение партийных и советских органов по отраслевому признаку: на промышленные и аграрные) стали вызывать открытое недовольство и споры уже даже в самом партаппарате, особенно со стороны региональных лидеров.

На этом фоне в 1963 году страну постигла катастрофа – по всем зернопроизводящим районам ударила широкомасштабная засуха, интенсивностью сравнимая с 1946 годом. Годом ранее на селе прошла очередная кампания по ликвидации «паров» – «вторая целина», как её назвал Хрущёв. Если в 1953 году «отдыхало» 15,8% всей пашни, то к началу 1963-го – только 3,3%. «Запасных» земель, позволивших бы оперативно высадить семена, чтобы компенсировать потери, почти не осталось. Из-за этого засуха переросла в катастрофу. Урожайность по стране составила 8,3 центнера с гектара (в 1958-м – 11,1 центнера, в последующие годы – 10,2). Собрали по официальным данным только 107,5 млн тонн зерна, причём целина дала самый низкий урожай с 1956 года.

Естественно, такие результаты тяжело ударили по торговле – по всей стране выстроились очереди к магазинам, с прилавков которых пропали белый хлеб, манная крупа, вермишель, макароны. «Меня удивляет: неужто в стране так ничего и не уродилось? Ну, рожь, пшеница… А гречка? А просо? А картошка, наконец? Ничего ведь нет. Ничегошеньки», – записал в своём «политическом дневнике» журналист В.А. Старков.

Пришлось прибегнуть к мерам экономии: повсеместно (кроме Москвы, Ленинграда и прилегающих областей) прекратили выработку сортовой ржаной муки, использование пшеничной муки высшего и первого сортов для выпечки хлеба. В пшеничную муку стали примешивать гороховую, кукурузную и ячневую муку, что сильно ухудшило качество выпекаемого хлеба. Рядовым потребителям стали продавать обойную и низкосортную муку, а её высшие сорта в основном пускали на изготовление макаронных и кондитерских изделий (они продавались дороже, чем хлеб). Подумывали даже о введении карточек, но сочли, что эта мера слишком радикальна, и ввели лишь нормированную продажу. Причём всё это относилось только к городскому населению – для помощи колхозникам ресурсов у государства традиционно не осталось.

И здесь лидер государства вспомнил уроки голода 30-х годов. Он заявил на пленуме ЦК –  «Если в обеспечении населения хлебом действовать методом Сталина–Молотова, то тогда и в нынешнем году можно было бы продавать хлеб за границу.

Метод был такой: хлеб за границу продавали, а в некоторых районах люди из-за отсутствия хлеба пухли с голоду и даже умирали». После чего распорядился организовать закупку за рубежом (в США, Канаде, Австралии и даже Румынии) больших партий зерна. Их общий объём превысил 12 млн тонн (более 10% валового сбора) и обошёлся в 1 млрд долларов (или 372,2 тонны золота – около трети золотого запаса страны).

Голода избежать удалось, а вот любви народа к правителю не прибавилось «Как называется причёска Хрущёва? Урожай 1963 года», – вот лишь один, очень популярный, но далеко не единственный анекдот той поры.

Требовался «ход конём», чтобы выправить положение – и очередная идея нашлась: программа химизации земледелия. Своим замахом она напоминала «борьбу за мясо» (и снова отталкивалась от сравнений с США): предполагалось уже к 1970 году довести производство минеральных удобрений до 80 млн тонн в год и удвоить этот уровень к 1980-му. «Коммунизм есть советская власть плюс электрификация всей страны плюс химизация народного хозяйства!», – вносил свою лепту в «теорию» марксизма-ленинизма Хрущёв. И это при том, что в 1963-м удобрений произвели менее 20 млн. тонн, а у химической промышленности просто не имелось мощностей, чтобы выдать намеченный уровень производства.

К сожалению, эту кампанию преемники Хрущева не просто унаследовали, но и не отменили, в отличие от едва ли не всех задумок незадачливого предшественника. А поскольку контроль за качеством как собственно удобрений, так и внесения их в почву по факту отсутствовал, природе был нанесён огромный вред (одна только эрозия к середине 1980-х годов охватила 119 млн из наличных 226 млн гектаров пахотных земель), тогда как урожайность выросла ненамного. Выиграл от этой затеи только химпром, получивший огромные ресурсно-финансовые вливания. Однако даже их не хватило справиться с наполеоновскими планами – в 1970 году произвели лишь 53,4 млн тонн удобрений. И в любом случае быстрой отдачи от химизации ждать было опрометчиво.

Лето 1964 года в кои-то веки принесло обильный урожай (не из-за ещё не успевшей раскачаться «химии», а по причине хорошей погоды) – 132 млн тонн. Однако после нескольких лет упадка это было слабое утешение – весь прирост ушёл по покрытие понесённых потерь.

К тому времени судьба Хрущёва оказалась предрешена – и как раз в том духе, на который указывало анонимное послание февраля 1962 года.

Своими бесконечно неуклюжими и, казалось, практически непродуманными структурно-административными реорганизациями начала 1960-х Хрущев восстановил против себя советско-партийную бюрократию – как на местах, так и, что особенно важно, в центре.

Провал 1963-го предоставил удобный повод, начал быстро складываться заговор, поставивший целью отстранение явно обанкротившегося лидера от власти. Но просто так собраться и проголосовать нельзя, необходимо выставить счёт. Для этого секретарю ЦК Д.С. Полянскому поручили подобрать материалы об ошибках и промахах диктатора, – и тот постарался от души. Доклад составил 70 машинописных страниц, на которых положение дел расписывалось в подробностях и без всякого снисхождения. По степени откровенности с ним могут сравниться, пожалуй, лишь самые отчаянные публикации самиздата или «перестроечных» лет. Ознакомившись с написанным, руководители заговора ужаснулись и поручили другому секретарю, М.А. Суслову, подготовить значительно смягчённый вариант, который и прозвучал на октябрьском пленуме. «Доклад Полянского» же приказали уничтожить, – однако архивы умеют хранить тайны. В первой половине 1990-х годов машинописную копию этого безценного текста обнаружили в рассекреченных фондах президиума ЦК КПСС и опубликовали. Что же говорилось в нём о положении в сельском хозяйстве и продовольственном снабжении населения СССР?

«…положение в деревне… крайне неудовлетворительное. В прошлом году в стране возникли серьёзные трудности даже с хлебом. В связи с этим тов. Хрущёв предлагал даже ввести карточную систему… По семилетнему плану среднегодовые темпы прироста продукции сельского хозяйства в 1959–1963 гг. должны были составить 8%. В действительности же они составляли за первые четыре года 1,7%, а 1963 год был завершён с минусовыми показателями. Объём валовой продукции оказался по стоимости ниже показателей 1958 года. За 5 лет себестоимость сельскохозяйственной продукции в совхозах надо было снизить на 21%, а фактически она повысилась на 24%.

Серьёзные трудности с хлебом, а также с фуражом вынудили нас пустить большое количество скота под нож. В результате сейчас сложилось тяжёлое положение с мясом, маслом, яйцом и другими продуктами. Судя по всему, заготовки скота и птицы в нынешнем году уменьшатся примерно на 1,9 млн тонн по сравнению с прошлым годом. Во втором полугодии будет продано мяса на 35% меньше прошлогоднего. Уже сегодня торговля мясными продуктами почти повсеместно идёт с большими перебоями, а в ряде промышленных центров этих продуктов в этом году вообще почти не было.

Наше сельское хозяйство серьёзно отстает от тех требований, которые предъявляет к нему страна. Мы всё ещё очень далеки от того, чтобы удовлетворить потребности народа в продовольствии, и даже в таких продуктах первой необходимости, как хлеб, мясо и молоко, картофель и овощи.

…колхозники за последнее десятилетие с каждым годом получают из колхоза всё меньше зерна за свой труд. Именно в этом причина того, что многие колхозники до сих пор больше глядят на свой огород, нежели на общественное колхозное производство. А мы, не разобравшись обстоятельно в процессах, которые происходят по нашей вине в деревне, начинаем обвинять колхозников в приверженности к своему огороду.

Несколько слов о его последней поездке по стране… за две недели человек посетил добрый десяток областей, краёв и республик. А польза какая? Никакой!

В 1963 году, когда с хлебом создалось катастрофическое положение, он по стране не ездил, потому что это было ему невыгодно. Нынешний год принёс неплохой урожай. И сразу время нашлось, и охота поездить появилась. Но ездил он не без разбора, а лишь туда, где урожай хороший. Однако вы, товарищи, хорошо знаете, что хотя в целом урожай и лучше прошлогоднего, но нет и не было оснований для того безудержного оптимизма и хвастовства, которое неслось со страниц печати, по радио и телевидению в дни этой поездки. Ведь положение в сельском хозяйстве пока плохое».

Цитировать можно долго, но основное ясно. И вот что поразительно – положение дел в 1964 году мало чем отличалось от положения в 1953-м! «В 1954 г. мы были ещё нищие… в ряде мест голодали», – в порыве откровенности признал однажды Хрущёв. Однако, как показало время, бурная эпоха его правления – время всевозможных преобразований и громогласных деклараций «заботы о благе трудящихся» – не принесла принципиальных изменений. Мало можно в мировой истории найти аналогов тому, что начиналось вроде бы так многообещающе и сопровождалось такими фанфарами – и кончилось столь же безславно, похоронив карьеру одного из самых ярких политиков планеты и ввергнув возглавлявшуюся им страну в очередной тяжёлый кризис всего лишь несколько лет спустя после предыдущего.

Впрочем, можно ли – и стоило ли – ожидать иного?

Хрущёв непреклонно настаивал на сохранении приоритетного внимания к тяжпрому и «оборонке», тогда как с «частнособственническим инстинктом» боролся не на жизнь, а на смерть и вёл дело к огосударствлению аграрной сферы.

Всё это в предыдущие десятилетия уже выявило как свои, мягко говоря, весьма скромные достоинства, так и многочисленные и трудноисправимые недостатки.

Но глава партии и государства то ли не смог, то ли не захотел поступиться установленными ещё в конце 1920-х годах приоритетами. И стоит подчеркнуть, что на незыблемость курса и непреклонность в его проведении не повлияла ни внешне, ни даже внутриполитическая напряжённость, планомерно нараставшаяся на протяжении всего рассматриваемого периода.

Результаты «оттепельной» политики в отношении села имели значение всемирно-историческое. До Хрущёва СССР всё ещё стоял на царском наследии – людях, и прежде всего многих десятках миллионов крестьян – самоотверженных тружеников, благодаря которым живёт страна и растёт числом народ. После него Союз начал превращаться в «больного человека» уже даже не Европы, а всего мира – страну падающей рождаемости, буксующей без иностранной помощи экономики, дышащего на ладан сельского хозяйства. В страну критически зависимую от закупок зерна и продовольствия у зарубежья, и в первую очередь у США, официально считавшихся главным врагом и «наиболее вероятным противником».

Разрушение производительных сил села сопровождалось исчезновением и без того уже слабой веры людей в то, что режим одумается под давлением реальности, отступится от идеологических химер, даст вздохнуть свободно и перестанет вмешиваться в дела, которых не знает и не понимает. Устав терпеть и ждать, те, кто умел и хотел работать, покинули малую родину и устремились в города, на селе же остались те, кто доживал свою горькую жизнь советского колхозника, или те, кому было уже всё равно. Крестьянская Россия необратимо уходила в прошлое.

Преемники Хрущёва оказались вынуждены уделять аграрной сфере всё большее и большее внимание, причём на уровне не только риторики, но и действий. Ранее столь требовательный и безжалостный, режим пошёл к селу на поклон – но застал уже по большей части пустошь. Во многом история последних десятилетий существования СССР это история попыток разобраться в незавидном наследии предшественников и найти пути выхода из сложившегося положения. Попыток нерешительных, отдававших лицемерием – и всё же! Но путём многолетних мозговых штурмов предсказуемо пришли к тому, что всегда «всплывало» в ходе реформ в рамках коммунистической системы, от чего так решительно стремились уйти, что так рьяно изводили, – к «чувству хозяина», личной инициативе. Но было уже слишком поздно.

Не прошло и тридцати лет со дня свержения Хрущёва, как возглавлявшаяся им страна – такая, казалось, сильная, гордая, незыблемая, готовившаяся хоронить «загнивающий капитализм», оказалась в глубочайшем кризисе, из которого в сфере сельского хозяйства смогла выбраться только к началу XXI века.

Современная Россия способна обеспечить себя продовольствием и даже поставляет его за рубеж, но сколько еще предстоит сделать, чтобы она стала богатой, изобильной и великой! И на этом пути необходимо помнить уроки эпохи 40-х – 60-х годов необходимо твердо помнить, какими бы неприятными и горькими они не были. Помнить, чтобы не повторять ошибок прошлого, обманываясь его глянцевой и парадной картинкой.