«Братья начнут биться друг с другом,
родичи близкие в распрях погибнут;
тягостно в мире, великий блуд,
век мечей и секир, треснут щиты,
век бурь и волков до гибели мира;
щадить человек человека не станет».
«Старшая Эдда», «Прорицание вёльвы», строфа 45.

— Мы хотим справедливости!
— Нам нужен президент, а не революция!
— Монтальво — процветание и стабильность, ди Карло — рабство и нищета!
С каждым днём лозунги становились всё громче, а лица — жёстче. Палаточный лагерь, разбитый на площади возле муниципалитета, ощетинился транспарантами, флагами, надписями: «Стоп революция», «Нет терроризму», «Монтальво, вернись!», «Вместе — с Нуэво-Рома». Здесь же — символика полицейских подразделений, которые накануне переворота безуспешно пытались сдержать радикалов в столице.
Протестующих были сотни. В основном — люди в возрасте. Многие — совсем пожилые. Молодёжь, конечно, тоже участвовала, но меньше. Хосе был одним из таких.
В основном его сверстники были по другую сторону баррикад. Через две улицы отсюда обосновались сторонники «революции совести». И если до смены власти они вели себя сравнительно тихо, то сейчас осмелели. Несколько раз граждане одного государства, но с принципиально разными взглядами на будущее страны — сходились в стычках. Пока ещё без убийств — но биты, ножи и кастеты были уже наготове. И с каждым днём воздух, и без того сырой и промозглый, становился всё более плотным — от злости и запаха гнили, въевшейся в кожу.
Зима была дождливой и мерзкой. Небо, серое и безжизненное, висело над площадью, как мокрая простыня. Пальмы казались пепельными — их кроны обвисли под тяжестью влаги. Дождь шёл, не переставая — не ливень, а мелкая, нудная морось, которая пронизывала до костей. Ветер, обычно освежающий, теперь казался колючим и злым. Слякоть, хлюпающая грязь под ногами. Тусклая, облезлая зелень не радовала, а навевала тоску.
Некоторые сердобольные местные пускали протестующих переночевать и помыться, но таких становилось всё меньше. В основном люди спали в палатках, грелись у костров, вдыхая запах влаги, бензина, прелой травы и жареной пищи.
Так прошёл конец января и первые дни февраля.



* * *



В тот роковой день погода была ясной и с утра даже солнечной. Флаги, наконец, обсохли и к полудню немного ожили.
Утро начиналось рутинно. Зевая, Хосе оглядывал лагерь. От дождевой влаги некоторые плакаты размокли — текст на них стал плохо читаем. Взгляд молодого человека упал на пятно алой краски, в которое расплылись буквы протестного лозунга. Он мысленно вздрогнул: они походили на кровь.
Тщетность происходящего была очевидна. Мятежников поддержали — и не только американскими долларами. Как выяснилось, не меньше половины страны восприняла идеи «революции совести» — в том числе бескорыстно.
Хосе и сам временами жалел, что повёлся на агитацию провластных организаций. Лучше бы попробовал устроиться на работу. То, что Монтальво был вором — ещё полбеды. Но он оказался ещё и жлобом. А может, его присные были проходимцами. Или всё вместе. Организация была нулевой. Если бы не местные, протестующие давно бы передохли с голоду. Неудивительно, что заметная часть молодых безработных, которых завербовали в поддержку президента Монтальво, помыкавшись в нищете, ретировалась — либо присоединилась к мятежникам.
Если разобраться, что плохого в демократии, сменяемости власти и большем влиянии янки? США — гегемон, Южная Америка — их задний двор. Видимо, Монтальво кому-то намозолил глаза в Вашингтоне — и его решили сменить. Поделом.
Ещё пара дней — и он уедет домой, в приграничье, в Ла-Торре. Там, судя по новостям, всё было гораздо серьёзнее и перспективнее. Росалес-Эсте, который в ходе общенародного вече выбрал себе нового мэра — предпринимателя Федерико Романо — внушал больше доверия, чем все эти акции в поддержку свергнутого главы государства, бежавшего то ли в Нуэво-Рома, то ли в Европу. А эти пенсионеры и ретрограды пусть и дальше митингуют, блокируют государственные органы.
Размышляя об этом, Хосе неспешно брёл по лагерю, вяло отвечал на приветствия, время от времени поглядывая на здание муниципалитета. Чиновникам не препятствовали, однако с недавних пор они перестали приходить на работу — примерно с позавчера. Возможно, получили указания от новых властей. А может, временно устранились. В целом структуры города были парализованы. Если больницы и коммунальщики ещё худо-бедно работали, то полиция — была, но при этом и нет. Ничего необычного. Власть в стране рухнула, новая ещё не окрепла. Всё продолжало держаться — но на какой-то инерции.
Что было до «революции»? Коррупция, нищета, беззаконие. Хосе не от хорошей жизни полтора месяца колыхал воздух, размахивая плакатом. Он нигде не мог приткнуться — даже дешёвым путанам был неинтересен. Не говоря уже о «порядочных» сверстницах. Когда в конце октября в столице, а затем в большей части страны грянули массовые протесты, он, побыв лоялистом за деньги и получив гонорар, наведался к «бабочке». Всё было здорово. Но почему на душе так дерьмово?
Несостоявшийся электрик, окончивший профильный техникум, молодой человек ощущал себя вошью, которая ползает по мрамору Капитолия. Конечно же, в Вашингтоне, Ди-Си, где даже насекомое что-нибудь стоит. Впрочем, то лишь иллюзии. Он даже не вошь — он пылинка. Тот, кто не огрызнётся. Никогда и ни разу.
Послали поддерживать президента? О'кей, мы в обойме. Но только… что дальше?
К счастью, Хосе не был в столице, где в дни переворота таких, как он, убивали. Жестоко. Арматурой, мачете. Он кое-что слышал.
Что интересно? После бегства Монтальво провластные структуры не умерли. Они заплатили. И даже напутствовали: «Поддерживаем нашего президента!». Вот так. Не как в Росалес-Эсте — «хотим отделиться», — а это. «Монтальво, вернись». Бла-бла-бла. Но пенсионерам зашло. И ему. За банкноты.
Тем не менее, зрелые и совсем деды рядом с ним были идейны. Все эти детские игры в кастеты, биты, ножи. Смысл? Если на другой стороне — огнестрел. Впрочем… не убедительно! Здесь тоже были двустволки!
Старпёры захотели стать викингами. Рагнарёк, всё такое.
Да, Хосе был в курсе мифов от скандинавов. Узнал недавно — в конце января. Сосед по палатке — сеньор Тебас, крепкий, но уже немолодой мужчина с постриженными седыми усами — затягиваясь сигаретой, изрёк:
— Так должен смелый, кольца дарящий, добро защищать!
На немой вопрос пояснил, показав потёртую книжку:
— «Старшая Эдда», песни о героях и богах.
Будто это всё объясняло!
Добро…
На деле — они блокируют муниципалитет, следуя воле умершего режима. Удивительно, как его функционеры — не просто инвестировали, а ещё объявили, что работа не прекратилась. На что они надеялись? Непонятно. Или это отчаянье?
Как бы там ни было, Хосе и другие «сторонники законно избранного президента Монтальво» находились здесь, на главной площади Флоресвилля — небольшого городка близ приграничья. Админресурс, о котором забыли. Нет, завтра надо отсюда решительно уходить.
Размышляя об этом, молодой человек не сразу воспринял доносящийся издали шум.



* * *



— Вместе – к победе!
— Монтальво — прочь!
— Нас много — их мало!
Толпа гудела, как растревоженный улей. Десятки, сотни голосов сливались в единый, пульсирующий ритм. Сторонники «революции совести» выплескивали свою ярость в привычные слоганы. Но сегодня в воздухе висело что-то иное — слишком плотное, осязаемо злое.
Площадь начала пустеть — стремительно, как по команде. Ещё минуту назад здесь толкались зеваки, работали лотки с едой, из кафе доносилась музыка. А теперь двери бутиков захлопывались, роллеты с грохотом опускались.
Потом он услышал шум. Глухой, нарастающий гул моторов — не обычный городской, а какой-то тяжёлый, угрожающий. С трёх сторон, из переулков, выруливали автобусы. Тёмно-зелёные, без опознавательных знаков. Их двери с лязгом распахивались, и из них, точно муравьи, вываливались фигуры в камуфляже. Лица скрывали маски. В руках — биты, арматура, ножи. У некоторых — короткоствольные ружья.
В лагере протестующих на мгновение всё замерло. А потом — паника. Кто-то попятился, кто-то хрипло, коротко вскрикнул. Кто-то, напротив, выругался и сжал кулаки.
Мимо пробежал сеньор Тебас. В руках он держал двустволку, через плечо была перекинута патронная лента.
— Что замер? — рявкнул он, сунув Хосе в руки дубинку. — На, быстро взял!
Он машинально сжал холодную рукоять. Рядом заголосила сеньора Патрисия. Пожилая, из местных. Пекла отличные пирожки.
А потом одна из палаток загорелась. Сначала просто дым, потом — оранжевый язык пламени.
Рядом о брусчатку разлетелась бутылка с зажигательной смесью. Горячая волна обожгла лицо. Кто-то рядом закричал — не от боли, от ужаса. Двое протестующих упали: один — с перерубленным плечом, другой — с проломленным черепом.
Хосе смотрел на это, и его собственный страх казался ему чужим. Тебас что-то кричал, размахивая ружьём, но слов было не разобрать — всё заглушали гул, звон и крики.
Нападающие не щадили никого. Они не разбирали — мужчины, женщины, старики. Все, кто находились в палаточном лагере, превратились в мишень.
И тогда Хосе понял. Не разумом — кожей, нутром.
Это не очередная стычка, не политический спор.
Их пришли убивать.



* * *



Он не был бойцом, но попробовал защищаться. Вышло предсказуемо плохо. Нелепо, смешно. Неуклюже взмахнув дубинкой, он получил по голове чем-то тяжёлым. Мир перед глазами померк.
Когда он пришёл в себя, то не сразу осознал, где находится. Тело взорвалось болью. Попробовал коснуться головы — гематома. Но в целом как будто терпимо. Возможно, волосы смягчили удар. А может, ему повезло.
С трудом разлепив веки, он повернул голову — и замер.
Здание муниципалитета горело. Оранжевое пламя лизало стены, выбивая из окон языки дыма. Рядом лежали трупы. Сеньора Патрисия — горло перерезано, голова неестественно запрокинута. Сеньор Томас — забит до неузнаваемости. Чуть поодаль — ещё несколько недвижимых тел.
И живые. Агрессивные, жестокие, злые. Не люди – порождения бездны.
В поле зрения появились ноги в зашнурованных берцах. Хосе застыл. Дыхание остановилось. Смерть прошла мимо.
Отрывистые реплики, ругань. Хриплый смех.
А ещё запах. Смрад гари перебил аромат жареного мяса. Кощунственное сравнение, но неизбежное. Хосе почувствовал, как к горлу подступает тошнота, и сглотнул.
Вновь ноги в берцах. Несколько пар.
— Ну что, падла, читай себе отходную.
Погромщики кого-то поставили на колени. Кто-то ударил — быстро, болезненно. В ответ — ни единого стона.
— Гляди-ка, крепкий.
— Он ранил двух наших.
— Серьёзно? А что тут у нас?
Возня. Бряцание оружия. Кто-то выругался. Потом снова голос — насмешливый, почти любопытный:
— Хм… Неожиданно. «Старшая Эдда».
Пауза. Палач явно смаковал момент.
Снова прозвучал насмешливый голос. Теперь в нём слышалось почти удовлетворение:
— «Глупый надеется смерти не встретить, коль битв избегает; но старость настанет — никто от неё не сыщет защиты». Мудрость веков.
Звон битого стекла под ногами. Кто-то выругался.
— Я окажу тебе милость, дедуля. От старости ты не умрёшь.
Голос со стороны — удивлённый, даже обеспокоенный:
— Луис, ты серьёзно?
Пренебрежительно, почти лениво:
— Более чем. Одолеет меня – пусть валит с почестями. Нет – отправится в Валгаллу как истинный викинг.
Тишина. Хосе замер. Он слышал, как сеньор Тебас тяжело дышит — не от страха, от боли. Мужчина пытался подняться, но ноги не слушались.
А потом голос Луиса, уже без насмешки, почти буднично:
— Вставай, старик. Я даю тебе шанс.
Секунда безмолвия. Ноги в берцах отступили. Сквозь узкий просвет между сомкнутых век Хосе увидел, как сеньор Тебас, шатаясь, шатаясь, пытается выпрямиться.
— Ну же, дед, покажи, на что ты способен.
Секунда. Две.
Глухой, мокрый звук. Звук падающего тела. Потом тишина.
Затишье. Треск пламени. Где-то вдалеке – женский крик.
Снова голос Луиса. Теперь — флегматичный, почти скучающий:
— Досадно. Здание велели не трогать.
— Так вышло. Издержки.
— Бывает.
Звук воздуха, втягиваемого носом.
— Какой изумительный запах! Надо будет после замутить барбекю.
Кого-то из погромщиков вырвало — громко, судорожно. Хосе почувствовал, как его собственный желудок подпрыгнул к горлу, однако сдержался. Нельзя выдавать себя.
Вновь голос Луиса — устало, но с лёгкой усмешкой:
— Вот, молодёжь. Ну ничего, попривыкнешь.
Шаги. Хруст битого стекла. Потом — тишина.
Хосе лежал, не дыша, и думал только об одном: «Пожалуйста, только не меня. Только не меня».
Но вот перед ним оказались те самые берцы.
— Ты, встать.
Молодой человек сжался, буквально слился с асфальтом. Он — труп, как и все. Убийца ошибся.
Спину легонько тронуло лезвие.
— Дважды не повторяю.
Чувствуя, как окружающий мир распадается, Хосе неуклюже поднялся. Ноги дрожали, он с трудом удерживал равновесие.
И посмотрел в лицо смерти.
Костлявая пришла в образе молодого мужчины. Тёмные волосы, короткая стрижка. Армейский камуфляж морской пехоты США — без опознавательных знаков. Перчатки с обрезанными пальцами. В руках — окровавленный нож-мачете.
Позади — тени других погромщиков. Парамилитарес. «Разящие стрелы». Движущая сила «революции совести».
Здание муниципалитета уподобилось гигантскому факелу. Пожар никто не тушил. Из окон второго и третьего этажей всё ещё падали тела — те, кто пытался спастись, но не успел. Некоторые были ещё живы. Их добивали. Хосе услышал крик, который оборвался слишком резко.
Луис поигрывал мачете, будто размышлял. Молодой человек уже распрощался с жизнью. Он даже не молился — просто ждал.
Но вдруг палач нарушил тишину:
— Сегодня мой день рождения. Обычно в этот день я совершаю нестандартные вещи.
Ухмыльнулся. Дёрнул запястьем. Лезвие рассекло воздух.
— В раздумьях. Снести тебе голову — или попробовать себя удивить.
Сунул руку в карман, извлёк оттуда монету. Подбросил. Поймал. Посмотрел.
Перевёл взгляд на жертву.
— Монета сделала выбор. Живи.
Хосе не верил. Он смотрел на Луиса и ждал, что это — жестокая шутка, и нож сейчас вонзится в живот.
Одна из теней за спиной возмутилась:
— Какого хрена, патрон?
Мужчина упреждающе вскинул руку.
— Моё слово.
Ухмыльнулся.
— Оставим этого на развод. Пусть топает к своим и расскажет, что будет с теми, кто не верит в свободу. И сколь велико милосердие Луиса Очоа.
Он махнул мачете в сторону, указывая на проход между горящими палатками.
— Вали, — сказал он уже без улыбки. — И запомни моё лицо. Потому что, если я увижу тебя снова — монета уже не поможет.
Хосе не стал ждать повторения. Рванул, спотыкаясь о камни, падая, поднимаясь, обжигая руки о горячий металл, вдыхая воздух, пропитанный гарью, кровью и жареным мясом.
В каком-то переулке, в спасительной темноте, он упал на колени, и его вырвало.
Сколько прошло времени? Не знал. Жив ли? Сможет ли когда-нибудь забыть этот запах?
Но лицо он запомнил.




* * *



Путь до Ла-Торре был полон опасностей. К счастью, свет не без добрых людей. Во Флоресвилле ему помогла одна старая женщина. Она укрыла его в своём жилье, перевязала раны и накормила. Не спрашивала ни о чём. Купила билет на автобус. Он запомнил её лицо — усталое, морщинистое, спокойное.
Ему повезло. Обошлось без сотрясения. Волосы действительно смягчили удар.
Удачей было также доехать, минуя «народные блокпосты», где заправляли банды уличных радикалов. Молодёжь с арматурой, дубинками, коктейлями Молотова. Они останавливали автобусы, вытаскивали пассажиров, обыскивали. Один раз Хосе даже вывели на обочину, но потом, бегло осмотрев, вернули — без объяснений. Только бросили с досадой:
— Что ты за голодранец! С тебя нечего взять.
Он выдохнул лишь тогда, когда увидел указатель с названием Ла-Торре, а потом — блокпосты. Не самодельные, не бандитские. Аккуратные, с бетонными блоками, мешками с песком. На баррикадах дежурили крепкие мужчины в камуфляже, вооружённые охотничьими ружьями и пистолетами. Рядом с ними — полиция. Не деморализованная, не устранившаяся. Готовая выполнять поставленные задачи.
Автобус притормозил. Один из мужчин подошёл к двери, заглянул внутрь. Скользнул взглядом по салону, кивнул водителю — и транспорт двинулся дальше.
Хосе откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Здесь было иначе. Порядок. Безопасность. Решительность.
Приграничье действительно готово было сражаться.




* * *




Вопросы друзей и знакомых. Животная радость родителей. О том, что произошло во Флоресвилле, здесь уже знали. Мама и папа считали сына погибшим. Он успокаивал:
— Всё хорошо. Я здесь, я живой.
Несколькими днями позже Ла-Торре, подобно другим городкам приграничья, пережил настоящую эйфорию. На улицах появились бронетранспортёры и военные грузовики с символикой Нуэво-Рома. Солдат и офицеров армии соседней страны встречали как освободителей, братьев.
К этому времени Хосе, невзирая на протесты родных, записался в отряд местной самообороны. Он выжил, и теперь хотел мстить. Не за идею — за сеньора Тебаса, за сеньору Патрисию, за тех, кто лежал с перерезанным горлом у горящего муниципалитета.
Поддавшись всеобщему ликованию, он верил, что вскоре соседи двинутся дальше. Порядок будет восстановлен, а палачи ответят за всё.
Но… не сложилось.
Вместо этого был референдум о самоопределении, затем принятие территорий в состав Нуэво-Рома. Так Хосе и его близкие стали гражданами соседней страны.
В апреле политический кризис перешёл в вооружённый конфликт. Вначале силы Эстрелья-Нуова обстреляли Росалес-Эсте. Более сотни раненых. Десятки погибших. Ответный удар. Наступление. Война началась.
Вместе с другими самооборонцами Хосе вошёл в состав «группы содействия» — вспомогательного подразделения, приданного к армейской разведке. Занимая населённые пункты, они выявляли и арестовывали сторонников «революции совести», и передавали их профи. Впрочем, вскоре молодой человек лично смог приобщиться к премудростям оперативной работы.
Избить человека полицейской дубинкой – как потерять девственность. В первый раз неловко, а потом втягиваешься. Даже лучше, чем с женщиной — та может отказать, жертва — никогда. Особенно если речь об одном из тех выродков, кто сжигал людей во Флоресвилле.
Присутствовавший рядом усатый майор Данте Монтойя — ценитель классики, любивший на досуге исполнить Рахманинова, — довольно хлопнул Хосе по плечу.
— Неплохо для начинающего! Хвалю!
Он улыбнулся в ответ. Глядя на измочаленное тело у своих ног, чувствовал только одно: это правильно.
Там, на городской площади, убийц было много. А значит — ему было на ком далее оттачивать свои навыки. Он не мог дотянуться до того ублюдка, Очоа. Но кое-кого из его побратимов нашёл. И с удовольствием обработал. Око за око. Возмездие как высшая справедливость.
Позднее ему пришлось и расстреливать. Оказалось — не сложно. Угрызения совести? Не тот случай. Грязная работа — не более. Офицер, которому поручают казнить людоеда, маньяка-убийцу — едва ли чувствует сожаление. Так и здесь. Все эти парамилитарес, «борцы за свободу» и прочая нечисть — даже если не были на той площади, они — заслужили.
Моё отмщение, аз воздам.
«Скажу я, Гуннар, — ты сам это знаешь, — поспешно вы преступленье свершили!»
У каждого свои причуды. У него – читать «Старшую Эдду». Не из любви к поэзии, для озлобления. В память о сеньоре Тебасе, сеньоре Патрисии и многих других – тех, кто не пережил тот роковой день. Был зарезан, зарублен, забит арматурой, застрелен, сожжён заживо. Или, как повторяла на все лады пропаганда врага, «поджёг себя сам».
Ненависть к бывшим согражданам достигла предела, когда ракетный удар накрыл центр Ла-Торре. Очередь за хлебом, детский сад — всё превратилось в дымящиеся руины. Среди погибших были его родители.
Он узнал об этом через два дня. Не кричал и не плакал. Сделал, что должно.
Когда оказалось, что среди военнопленных — офицер, командовавший тем самым расчётом, Хосе забил его до состояния фарша. А потом настоял, чтобы его включили в партию расстреливаемых. Но пуля для таких — слишком мелко. Ублюдка закопали живьём. Хосе стоял над ямой, смотрел, как земля падает на бьющееся тело, и слушал. Звук, который издавал этот человек, когда последняя пригоршня перекрыла ему рот, — он запомнил навсегда.
К этому времени фронт рушился, карательная машина трещала по швам. А значит — открывался простор для манёвра.
Впрочем, взыскание за свой поступок он всё-таки получил. Провёл два дня на гауптвахте. Заодно отоспался.
Когда его выпустили, он удивился, увидев, что на улицах суетно. Люди спешно грузили вещи. Эвакуация Росалес-Эсте уже началась.
Отступление к границе. Нарастающий хаос, неразбериха. Чем дальше — тем больше. Приказы менялись по несколько раз на дню.
Одну партию узников — заведомых и явных врагов — внезапно отпустили всех до единого. Даже пожелали удачи. Другую — где были случайные люди — расстреляли за городом. Целиком. И не зарыли. На радость пропаганде противника, идущего по пятам.
Было и так: собрались исполнить — а майор или ещё кто-то из офицеров вдруг останавливает: излишне, пусть валят. Хосе не понимал этой логики. Он видел: всё рушится.
Увы, до Очоа он так и не добрался. Ещё до оставления Росалес-Эсте, когда фронт держался, и армия была способна контратаковать, имя палача Флоресвилля прогремело в связи с инцидентом в Вилья-Эстрелья. После того как этот населённый пункт был оставлен, туда вошла «Неотвратимость» — специальное подразделение при вражеском МВД. Командовавший головорезами бывший уличный радикал здесь отличился большей изобретательностью и размахом. Публичные казни, заполненные трупами ямы, застенки, «разделочный цех».
Когда Вилья-Эстрелья на время отбили, некоторым «неотвратимым» не повезло: их расстреляли. К сожалению, без него. Жаль, очень жаль.
Однако Луису удалось уйти от возмездия. И теперь, смотря новости, Хосе видел своего врага в армейском камуфляже со знаками различия генерала.
Несправедливость? Насмешка!
Он жив благодаря прихоти палача. И сам стал чудовищем.
О будущем Хосе старался не думать. Что-то внутри подсказывало ему, что его просто нет.
Он погиб в последние недели войны. Возвращаясь с очередной «процедуры», его оперативная группа попала под артиллерийский обстрел.
Умирая, он смотрел в безрадостное февральское небо. Серое, равнодушное, низкое.
Где-то далеко кричал раненый, но Хосе уже не различал звуков. Он знал только одно: боль уходит. И это было хорошо.
В ушах стоял гул, а перед глазами плыли чёрные круги. И сквозь этот шум, через пелену острой боли, в памяти неожиданно всплыли строки:
«Век мечей и секир, треснут щиты, век бурь и волков до гибели мира; щадить человек человека не станет».
Хосе хотел усмехнуться, но вместо этого кашлянул кровью. Густая, тёплая, липкая, она залила подбородок.
Он вспомнил сеньора Тебаса, сеньору Патрисию, родителей. Вспомнил тех, кого сам забил, расстрелял, зарыл в землю заживо. Их тени словно нависли над ним. Не с упрёком, а с равнодушием.
«Вот и до меня дошло», — подумал Хосе.
Эта была его последняя мысль, прежде чем сознание схлопнулось, провалившись в могильную тьму.
Теперь он стал просто никем. Просто ещё одним трупом в этой жестокой и бесславной войне.
Без имени. Без Валгаллы.
Только серое небо, грязь, тишина.
Где-то за пеленой туч светило равнодушное солнце, но его не было видно.
Как и справедливости, смысла.



26-27 августа 2026 г.