ЭТО... просто очень суровая повесть о том, как сумело умереть несколько мужчин... восемнадцать, и старшему из них далеко не было еще сорока лет.
Сам я видел только конец; даже, чтобы быть вполне точным, только то, что сделалось после конца. И это врезалось мне в память.
Испуганно затихшее село — такое, что не скрипело в нем ни одного колодца; такое, что мужицкие, похожие на ежен, кудлатые псы, и те, как будто скрывая вины, затаились по своим закутам. На краю неба пыль чужих убегающих тачанок и чужой конницы. Грузный галоп и тяжкое лошадиное дыхание не втянутых в работу эскадронов гражданской войны. Наклоненные пики, и уже успевшие выцвести на солнце флюгера. Случайно, резкий звон подков о латунь повыкиданных на дорогу пустых трехдюймовых гильз; две уныло торчащих пушки, и брошенный врагами, в заросшем репеями придорожном рву, задний ход зарядного ящика, — еле початый. Сюда же, к пушкам сгоняли пленных пехотинцев. Вы не можете себе представить, как старательно покорно выстраивались обезоруженные красноармейцы, как подравнивались. Длинная вереница перекошенных боязнью, застылых лиц, и размазанно-грязные струйки пота, ползущие из-под фуражек. Большая куча пленных.
Кругом золотое море хлебов, чуть расколыханное и такое густое, что уже и не заметно следов, вытоптанных конной атакой, нашей атакой, той, что удалась.
И помню дальше: выщербленный пулями мрамор крылатых химер, берегущих въезд в барскую усадьбу; потом, — тополевая, уже позабывшая про садовые ножницы аллея; белая колоннада белого дома, темная зелень каштанов, и чей-то испачканный кровью парусиновый сапог.
Ни одного убитого. Враги имели время прибрать своих, — всех тех, кто ткнулся к земле ничком в первые приступы, когда большевицкие цепи шли с азартом, без страха почти: рассчитывали на сдачу.
И это тогда, когда у защитников, внутри, еще были патроны...
Своих враги успели убрать. Убрали и тела тех, кто обманул ожиданья: не сдался до конца. Я сказал: убрали: так это во всех значениях слова: убрать, украсить, изукрасить.
Мы их увидели за главным господским домом, на загаженном дворе. Убитые были сложены под стенкой какой-то клети, сложены, как дрова.
Восемь тел, раздетых донага и украшенных. Перебитые руки. Запекшиеся кровью резанные полосы по плечам, там, где были погоны. Штыковые раны на том месте, где должны быть закрытые смертью глаза.
Остальные десятеро мертвых внутри в доме, там, где когда-то, очень давно, была, вероятно, гостиная. Почти пустая теперь: еще в семнадцатом году прокатило здесь погромом, — теперь оставался примкнутым к стене поломанный диван, да стояло еще в комнате несколько скелетов прежних кресел: клочья волос былых сидений торчали жалостливо.
Эта гостиная с дырами вместо окон, конечно, уже привыкла к пустоте смерти. Но теперь она была полна гостей: окоченевших и окровавленных гостей, рассаженных по креслам.
Десятеро.
Никогда, ни в разоренных красной конницей калмыцких кочевьях, ни на поле боя под Кореновкой, где раненых офицеров Дроздовского полка сожгли, нигде и никогда я не видел такого мерзостного зверства. И последняя черточка свирепой изобретательности дикарей: все мертвые курили.
Не сигары!..
На изуродованных же лицах, на обесчещенных телах все-таки, несмотря ни на что — пелена покоя. Так — точно ни один из десятерых не стал ждать, чтоб ему предложили закурить при жизни.
Не сдались. И те из них, что не пал в бою, умерли не от большевицких рук. Так рассказали те несколько солдат, что были отбиты, либо прибежали сами из красного плена. Босые, на половину раздетые солдаты со следами срезанных погон. Гвардейских — потому что здесь, в Манжалее, погибла рота Сводно-Гвардейского полка. А те скорбные гости, что сидели в мертвой гостиной, это офицеры кадров бывших Императорских полков.
Между ними двое унтер-офицеров старой Императорской гвардии, равною честью повенчанные: Лебеда и Зачины-Ворота.
Офицеров же звали при жизни: Адашев, Миних, Остраница, Конашевич-Сагайдачный, Щенятев и Ряполовский. Всех имен до конца я не помню, да и не знал тогда. И в день отпевания и похорон, после того, как с грехом пополам опознали мертвых, совсем трудно пришлось с именами крестовыми; разрешил сомненья худенький, напуганно вздрагивающий попик, которого еле разыскали в его погребе, — старичок подумал н возгласил надтреснутым голосом:
— ...Об упокоении воинов, за отечество во брани убиенных, рабов Божиих... — сначала перечисляя, кого мог, а затем попросту, — ...и прочих, имена же их Ты, Господи, веси.
В то время еще как раз солнечные лучи ударили накось в узенькие церковные окна и осветили ярко все восемнадцать белеющих своими некрашеными досками гробов. А то истерзанное, что в гробах покоилось, уже было прикрыто чистыми покровами, — шитыми полотенцами и домотканной холстиной, что собрали у хозяек - по хатам.
Только я думаю, что мысли слишком хорошо видят сквозь самые плотные и самые белые покрывала. Потому, верно, и плыл перемешанный с недоверчивым удивлением ужас в прикованных к гробам взглядах молоденьких гусар введенного в церковь эскадрона, — сегодня гусар, а еще недавно студентов и юнкеров, тех, что на завтра могли ждать для себя такого же самого венчанья.
Впереди же, у самых гробов, стоял толстый бригадир-слишком толстый для гражданской войны, слишком мягкий тоже... стоял и забывал утирать свои слезы, которые без помехи скатывались по его полным щекам и обвисшим подусникам.
Слишком мягкий.
И его передернуло всего, когда через час или полтора после всего из дальних садов прогрохотало чуть разрозненным треском нехорошего кавалерийского залпа.
Экзекуционного.
Много позже, через несколько месяцев, в Ростове.
Невеста того полковника Адашева. Барышня с мужскими движениями, не чрезмерно молодая и совсем некрасивая, правда, некрасивость очень породистая...
В сущности, мы очень мало знали друг друга, и ее покойного жениха я видел всего раз или два мельком...
Она не вспоминала, и я сам старательнейшим образом берегся от всего, что хотя бы ненароком могло задеть ее по больному.
Только раз кто-то чужой и небрежный вдруг вспомнил громко, что, ведь я, здесь присутствующий, побывал тогда в Манжалее; вспомнил и удивился совпадению.
Девушка с мужскими движениями осталась спокойной до безразличия, — только брови медленно приподнялись, и маленькая складочка залегла на лбу; скоро разгладилась. Позже вечером она очень внимательно расспросила меня, бывшего там в часы расплаты и в день похорон, а я умолчал только о том, что сделали с ее женихом после конца.
Промолчал, хотя знал наверное, что она-то не заплачет.
В тот самый вечер, вместе с нею, я смотрел фотографии, разных годов: в кивере с кутасами и гвардейской Андреевской звездой «За Веру и верность», в кителе с офицерским Георгием за Стоход, а на самой последней рядом с крестом корниловский меч в терниях Ледяного похода.
Неправильные черты, высокий лоб и расчесанная надвое, холеная, молодая еще борода.
Роту, которой командовал Адашев, отправили за тридцать верст в сторону от своих. Случилось это в то радостное время, когда повсюду наши наступали безудержу, а по высокому хлебу, плыли, выказывая только головы в папахах, казачьи дозоры.
Когда солнце начало склоняться, подошли к очень большому, тысяч на восемь жителей, селу Ганновке.
Перед самым селом был бой. Пустяковый и скоротечный, разъехались по сторонам шляха на возах и прямо с возов рассыпали цепь, затем пошли вперед, не ложась, подравниваясь и почти не стреляя. Только оба пулемета с дороги били без роздыха.
А по обочине, вдоль столбов и держась все время перед цепью, шел Адашев, и вместе с ним полковник граф Миних, ни разу не наклонивший головы: очень высокий и очень тощий, похожий на свою собственную трость... Большевики не стали дожидаться в своих неглубоких ямках и бежали...
Так рассказывали и жители: главные силы пробежали еще за два дня до этого: тогда все утро до обеда, без перерыва шли и везли с собою пушки, а эти, сегодняшние красные пришли откуда-то с другой стороны только накануне, копали окопы и все беспокоились, как бы «кадеты» не взяли их в мешок. В общем бестолковые рассказы, — но в них, во всяком случае, не было ничего тревожного.
Приняли роту в Ганновке без всякого энтузиазма, — ведь это не Киев, не Харьков и не Екатеринослав, где встречали нас иначе и где было кому восторгаться, — но все-таки скорее дружественно. Хозяйки сразу же, не дожидаясь понукающих заказов, начали печь пышки и блины, а хозяева хлеборобы не отказывали себе в удовольствии жаловаться на красных, которые забирают все без денег.
Впрочем, жалобы должны были быть сдержанными, и мне так ясно представляется священник в летней коломянковой ряске, батюшка, у которого стали на квартиру командиры; старался быть в меру любезным, присел по неоднократному настоятельному приглашению гостей к чайному столу, потом же, вспомнивши про попрятавшихся местных коммунистов, сказал:
— ...А много ли вас идет, господа?.. Трудное предприятие вы взяли на себя Россию завоевать. Страна обширная, и ужасно много этих сочувствующих советской власти развелось...
Теперь я подхожу к одному очень мелкому в сущности происшествию, — но я ни за что не посмею про него забыть. И для всех офицеров роты, пошедших вослед мечте вместо того, чтобы где-то скрываться и выжидать, как другие, оно было радостно-ярким событием.
В этот самый священнический домик, осененный на тот вечер Российским орлом, явился солдат. Настоящий русский солдат в походной форме, в защитной суконной рубашке со всеми положенными отличиями, с двумя крестами и в гвардейских погонах с тремя желтенькими нашивками.
Высокий и кряжистый, до сих пор не переставший носить и у себя в селе слегка подстриженную черную бороду, так как это требовалось у них в первом батальоне.
Старший унтер-офицер Лебеда, оставивший хату и жену, чтобы снова прийти жить в свой полк. Он явился просто, точно вернулся из отпуска.
Взводный Лебеда был ласково серьезен и я не уверен в том, что идучи к своему орлу, унтер-офицер не знал уже, сколько именно ему остается жизни.
Вы понимаете, что там, где верят, встреча с одним из братьев по вере, принимается, как провозвестие о легионах и тьмах тем.
Потом опять обыкновенное: высылали разведку и приводили в порядок правительственный телеграф, — на ужин попадья зажарила цыплят, и казалась вкусной фруктовая самогонка, ганновская слава и специальность.
А перед самым сном, после поверки постов, сидели на выкупанном в молочно-лунном вечере поповском крыльце и разговаривали о близком, совсем близком вступлении в Москву...
Ночь прошла спокойно.
Выступление на другой день было назначено в шесть утра, но гораздо раньше, еще в пять, казаки из разъезда донесли о том, что красные наступают сами.
Я думаю, что это было не совсем ожиданно, но отразилось оно только тем, что выступила рота за сорок пять минут до срока.
Навстречу.
В это время отскочившие до окраины села казаки, — шесть казаков, — уже перестреливались сердито и часто с кем-то, кто надвигался издалека с севера.
Рота развернулась совсем так же, как вчера, в жиденькую цепь без резерва, и так же, как вчера, пошла вперед, а позади ротного командира теперь шагал унтер-офицер Лебеда.
Шли вперед, и первым был ранен в плечо молоденький, выпущенный из училища уже при Керенском, подпоручик Ряполовский. Кажется, по-настоящему говоря, это был его первый бой: до тех пор только гнилое умирание «свободных» полков на фронте, стрельба по Киевским улицам, переодеванья и аресты. И, кажется, что молоденький Ряполовский преувеличенно усиленно в этот свой первый и последний день выставлялся на показ... Строя же он не бросил.
Шли пока вперед н линия неприятельской стрельбы отодвигалась.
Не совсем по — вчерашнему. Сегодня она только вдавливалась очень широкой, охватывающей с боков дугой. А затем с той стороны грохнули пушки и плюнули злобно четырьмя шрапнелями. Потерь прибавилось.
В тот день, почти по всему малорусскому фронту большевики, правда неудачно, пробовали наступать, — обстоятельство, о котором, разумеется, не могли знать офицеры под Ганновкой. Но для людей ремесла самые мелкие черточки, и даже гораздо более молчаливые, чем пушки, могут рассказать о многом.
Угроза чувствуется быстро.
Адашев положил цепи. Началось то сонливое и долгое, что иногда вклинивается в бой, — когда размеренно зыкающие пули притупляют представление о времени.
С телеграфной станции из села привезли повторное штабное понукание вперед, — невыполнимое. И вслед затем линия кончила работать, — никто не отзывался.
Большевицкие пули продолжали свистеть, и число все их увеличивалось. Когда солнце в небе поднялось совсем высоко и сухой нагретый воздух задрожал над степью миражами, стали подскакивать с флангов казаки с донесениями.
Со скверными. Веяло тревогой.
Потом же донесенья стали вовсе ненужными и лишними: большевицкие орудия забили часто, н повсюду, где только можно было рассмотреть в бинокль, начали вырастать надвигающиеся красные цепи.
Несоразмерно длинные и густые.
Полковник Адашев приказал отходить.
Снова Ганновка со своими запыленными и тихими садами. Длинная и скучная улица, по которой уже угнали в тыл возы, теперь не только с вещевыми мешками, но и с ранеными людьми — с теми, что спаслись.
И когда протягивались через село, то из-за хат, стоявших на берегу оврага, застучали выстрелы: немного винтовок, но часто.
Совершенно бесспорно то, что к этому времени красные цепи еще не дошли до села, и несомненно еще другое: сюда в Ганновку не приезжали вслед за русскими солдатами ни помещики, ни становые пристава.
На высотах позади села новая остановка, новый безнадежный бой и новая задержка. Я думаю, — так говорит здравый смысл, — что задерживаться было ошибкой.
Но вспомните про темнокрылого Российского орла, веявшего над этой крохотной ротой, про звездатые рубчики старых восточно-прусских н галицийских ран, про звенящую колоколами кремлевских соборов мечту...
Когда пришлось приказать отступать снова, время было упущено и пули начинали лететь с боков, где маячили повсюду, не смея пока сближаться, пулеметные тачанки. Показались и конные партии неприятеля, пока немного, но те несчастные два десятка казаков, что были приданы роте, теперь жались к своему пехотному ядрышку, как жмется к охотнику собака, чующая волков.
Все вместе — бедствие.
И еще Адашев не хотел никого кидать.
Отходили подобием узенькой сдавленной цепи, увозя на двух оставшихся подводах своих свежих раненых. Разбуженный ветер перебирал рваную проволоку телеграфных столбов и она гудела жалостливо, с полей кругом непрерывно цыкали и кусали пули, а над головами плыл вонючий дым неотступно следящих разрывов.
Кучка бьющихся за Россию людей редела с каждым шагом...
Отступали на протяжении четырех безмерно страдных верст, а потом раскрылось село в низине, — для них последнее, — и поближе, отдельно, последний в их жизни дом.
Странное название — Манжалея.
Искаженное воспоминание о капризе давнишнего вельможного владельца, захотевшего когда-то, в ампирные времена, окрестить весь этот утолок с зеленым скатом к реке, с французским парком, с мертвым теперь фронтоном белого дворца, манерными словами Ма Jolie — Манжалея. Эти белые колонны на взгорье были уже так ясно видны, и был так близок тополевый въезд, когда красная конница, теперь две или три сотни, начала заскакивать в тыл наперерез.
Тогда, как это часто бывает на войне, люди, сидящие верхом, поддались искушенью подумать о спасении, взглянулись безмолвно, — н то, что еще оставалось от горсточки кубанцев, рвануло наметом в сторону, туда, где казалось свободно.
За ними пыльно пошла погоня, — часть красных.
Остальные, разомкнувшись лавой, начали надвигаться на щепотку готовых захлебнуться во вражьем море пеших людей. На возы с ранеными, на пулеметы. Надвигались н отхлынули. Пулеметы выпустили свои последние еще набитые ленты: наводчики, — при одном, — принятый из флота мичман фон Штейн, при другом же старый настоящий пулеметчик, гвардейский унтер-офицер Зачины-Ворота.
В результате — мгновенье передышки, безнадежной.
И я уверен, что именно тогда полковник Адашев негромко сказал раненому Миниху:
— Прийдется приказать во взводах чтоб тех, кто не может идти, пристреливали. Все-таки, это лучше.
*
Я думаю, что идти дальше не мог из них никто, ни раненые, ни те, что остались еще целы: идти было некуда по этой степи, залитой всадниками с тачанками, перегороженной вражескими цепями.
Когда свернули с дороги и заняли каменный, колончатый дом мертвой усадьбы, — сделали правильно, — дом точно замок, с обстрелом по скату. А в дальних воротах, с венчанными химерами столбами, опрокинули два своих последних воза.
Всех, засевших в доме, было двадцать пять, из них лежачих шестеро, а годных к бою девятнадцать; переранены же почти все. Пулеметы пока в исправности, н для них успели перебить часть лент.
Внизу за парадной решеткой ограды, не подходя ближе, чем на тысячу шагов, рыскали красные кавалеристы и прятались в балке, когда по ним давали короткую очередь огня.
Редко, очень редко, — потому что там, в доме, должны были экономить.
Потом, без умолку стреляя на ходу, стала подтягиваться пехота, и большевики атаковали сразу без раздумья: ведь, они видели, как мало отошло «кадет»: чего же ждать, — бросят свои винтовки.
Шли почти небрежно и без боязни перелезали через стрелы решетки.
Те солдаты, кого отбили из плена, говорили, что таких приступов было два, и оба раза пулеметы из окон усадьбы открывали огонь только с трехсот шагов.
Большие широкие окна, рассчитанные на то, чтобы смотреть из них на подъезжающие коляски четверней, на фейерверк над рекой... Такие окна плохо укрывают.
И вот после тех двух наскоков большевики больше не шли в открытую, залегли снаружи и залили дом выстрелами, неустающим, стукающим о стены дождем.
И была еще одна атака, которую все-таки еще раз отбили.
Но всему приходит конец. Уже в финале того третьего приступа пробило голову унтер-офицеру Зачины-Ворота, а наводчик второго пулемета, мичман фон Штейн, остановился вдруг: поломка длинного пера боевой пружины: это такая задержка, которая выводит машину из строя совсем, если нет запасных частей, — а их не было...
Окна замолчали. И в то же самое время сперва четыре раза перед белым домом и позади его, а потом в самый дом, обваливая куски старой стены, ударили полевые гранаты.
В эти мгновения, может быть думая, что гибель уже подступила, застрелил себя первым тот, кто был первым ранен в этот день, — маленький Ряповольский.
Вы знаете, что иногда желание глянуть в лицо смерти заражает, и вас не должно удивить то, что именно вслед за этим старший из них повторил свое уже раз отданное приказание. То — суровое. Я думаю, что вымолвить слова было трудно и еще труднее было наклоняться с пистолетом к своим, к связанным кровью и мечтой, к тяжело раненым, лежащим на полу под стенкой.
Но вот одна черточка, которую запомнили, несмотря на страх, солдаты: штабе — капитан Остраница все беспокоился, что его оставят, и все просил...
Никто никогда не сможет установить порядка этих выстрелов и этих смертей: все гуще свистали чужие пули, уже вламывались большевики со стороны сада, бросали оружие те, кто хотел быть живым.
Верно только одно. В эти предсмертные минуты унтер-офицер Лебеда снял с древка пики их значок с орлом и с Российской лентой, снял и отдал своему старшему боевому товарищу Адашеву. Точнее: хотел и не успел отдать - свалился.
А командир, последний, выстрелил себе в рот как раз тогда, когда красные ворвались в гостиную.
К вечеру же следующего дня гусарская бригада сколачивала здесь гробы.
Николай БЕЛОГОРСКИЙ (Генерал-майор Н. В. Шинкаренко)
|
