Все 34 года, что Мария Федоровна провела без Александра III, ей казалось, что он сейчас вот-вот войдет. Часто видела мужа во сне и разговаривала с ним. На трон вступил её сын, Николай II. Перепутье веков было бурным и разрушительным. Наш разговор с Мариной Олеговной Логуновой, главным научным сотрудником Государственного музея истории Санкт-Петербурга, о датской принцессе Дагмар продолжается. 

– Марина Олеговна, стойкость этой Императрицы восхищает. Как бы трудно ни приходилось, но вот жизнь делает новый поворот, и она пытается в него вписаться, не опустив рук.

– Да, период траура по ушедшему Императору закончился через год, время потекло дальше. Обладая недюжинным умом, Мария Федоровна постоянно стремилась направить сына, уберечь от чуждого вредного влияния, окружить нужными людьми. Давала советы, изучала международную обстановку, черпая много полезных сведений из бесед с послами и Императорскими министрами. Она буквально учила сына управлять государством. Когда его постигло известие о кончине отца и о том, что он должен занять престол, Николай, по воспоминаниям родственника, разрыдавшись, произнёс: «Что будет с Россией, что будет со мной? Я не могу управлять империей, я даже не могу разговаривать с министрами!» Мария Федоровна помогала ему разбирать бумаги, готовить на них ответы. Николай довольно быстро вошел в курс государственных дел, причем удивительный факт: не имел даже личного секретаря.

– Да, он искренне старался исполнить заветы отца, но душевных сил, твёрдости характера ему постоянно не хватало. А вдовствующая Императрица разрывалась на части, чтобы сохранить семью и Россию. Уходящий век нёс беду за бедой. Весь 1898-й год она носила траур по своей Августейшей матери королеве Дании Луизе. В 1899-м, 28 июня в 28 лет неожиданно скончался Цесаревич Георгий Александрович. Это ведь был её любимый сын?

– Мария Фёдоровна дорожила всеми детьми, но Георгием, и правда, особенно. Георгия нашла крестьянка. Он лежал на обочине дороги рядом с перевернувшимся мотоциклом. Эту женщину доставили в Петергоф, где она поведала убитой горем матери о последних мучительных минутах жизни сына.

А несчастья нарастали как снежный ком. 6 января 1905-го во время водосвятия – случился разрыв боевых снарядов у Иордани на Неве. Поговаривали о покушении на царя. Один из снарядов тяжело ранил городового, стоявшего за Императором. Второй ударил в Адмиралтейство. Третьим разбило окно во дворце – в нескольких метрах от вдовствующей Императрицы. Николай II спешно выехал в Царское Село. А 9 января – Кровавое воскресенье: убитые и раненые. Мария Федоровна хотела, чтобы сын, оставшись в Петербурге, встретил толпу. Она была уверена: это успокоило бы людей. Рабочие передали бы свою петицию и разошлись по домам. Но злосчастный инцидент с взрывом взбудоражил высших чиновников. В споре чиновников и матери победили первые. Царь предпочел последовать их совету и первым же раскаялся, узнав о трагическом исходе. «Больно и тяжело» – из дневника Николая II.

– Стояли смутные времена. Нарастали стачки. Мария Фёдоровна понимала, что без демократизации общества не обойтись. Отсюда – Манифест 17 октября, появление Государственной Думы. Но не по силам было царю удержать лавину. К тому же, он постоянно оказывался меж двух огней – между матерью и женой. Как это сказывалось на нем?

– Да, две женщины, по-своему бесконечно его любившие, разительно отличались характерами, привычками и взглядами на жизнь. Свои сдержанные отношения никак не демонстрировали обществу, готовому подхватить любую сплетню и слух. Тональность задавала Мария Федоровна, она умела владеть собой и отступать там, где было нужно. Существовало как бы два Двора: её и – Николая II и Александры Федоровны. По меткому замечанию княгини Лидии Васильчиковой (сотрудницы Красного Креста), Мария Федоровна обладала как раз теми качествами, которых недоставало невестке. Светская, приветливая, чрезвычайно общительная, она знала всё и вся, постоянно была на глазах. Она была любима всеми, от светского общества до нижних чинов Кавалергардского полка, которого была шефом.

– Причём шефом, по воспоминаниям, не формальным. Стараясь внести в жизнь солдат красоту и духовность, придумывала необычные развлечения для них, скачки. В ложе, украшенной морем цветов, сервировали чай для Императрицы и седовласых, отслуживших своё офицеров. За скачками следовали танцы, выступал солдатский хор. В Дворянском собрании работали Рождественские базары – прибыль шла на благотворительность…

– Но потери буквально сыпались на Марию Фёдоровну. В 1906-м она лишилась горячо любимого отца. В 1911 году произошло убийство Столыпина, ставшее большим ударом и для России, и для вдовствующей Императрицы. В 1912 уходит из жизни «Фредди», ее старший брат король Фредерик VIII, в 59 лет. Через год, в 1913 не станет другого брата, Вильгельма – короля Греции Георга I. Его убьет в Салониках террорист-одиночка Схинас во время обычной прогулки. А в 1914 грянула Мировая война. Все члены семьи Романовых – мужчины на фронте, женщины в тылу – служили победе. Марии Федоровне под 70, но она посещает госпитали, смотры войск. Как глава Российского Красного креста через посредничество Дании занимается военнопленными России и Австрии – инспекцией лагерей, обменом и возвращением на родину.

В Петрограде организовывались концерты: играли оркестры всех полков. Выступал и большой балалаечный, им дирижировал Василий Васильевич Андреев. Средства от концертов передавались инвалидам войны. На концертных базарах продавали изделия, сделанные раненными солдатами. Фрейлина покупала их от лица Императрицы, у которой не оставалось свободной минутки. Помимо ежедневных походов в лазареты, Мария Фёдоровна встречалась с воинами, уходящими на фронт. Многие женщины после курсов санитаров, тоже отправляясь на поля боя, приходили к ней на аудиенцию. «… к концу дня Императрица была смертельно уставшей. Только во время вечернего чая ей удавалось отдохнуть, пока я читала вслух газеты», – вспоминала фрейлина. Несколько раз со свитой ездили в Киев, чтобы принести больше пользы. «Там, рядом с передовой, люди относились к войне куда серьезнее, чем во Дворе, погрязшем в слухах».

В 1914-м Мария Фёдоровна с тоской говорила одному из приближенных: «…Я вижу, что мы идем верными шагами к некой катастрофе, и что Государь... не видит, как под ногами его вырастает что-то такое, чего он еще не подозревает, а я сама скорее чувствую это инстинктом». Такого сильного противодействия власти еще не было. Марии Фёдоровне стало невыносимо в столице, она опять уехала в Киев. В октябре 1916-го исполнилось 50 лет со дня её свадьбы. К матери прибыл Николай с сыном Алексеем. Тимофей Ящик (лейб-казак) позже вспоминал, что Императрица выглядела печальной, но пыталась скрыть это и быть общительной и даже веселой. Единственное счастливое событие: в ноябре младшая дочь Ольга обвенчалась с ротмистром Куликовским в госпитальной церкви Киева.

А в декабре 1916-го убили Распутина. Мария Фёдоровна сочувствовала участникам заговора, но как христианка, не могла не быть противницей пролития крови, каковы бы ни были побуждения. Через два месяца свершилась Февральская революция, перевернувшая жизнь. Известие о том, что 2 марта 1917-го Николай II подписал отречение от престола, по словам великой княгини Ольги, «поразило нас как гром среди ясного неба... Мы все были парализованы. Мать была вне себя, и я всю ночь провела у нее. На следующий день она поехала в Могилев…»

– Из воспоминаний Менгден: «В полдень 4 марта Императрица с небольшой свитой въехала в город. Было очень холодно. Высокий снег покрывал землю. Мы увидели Царя, стоявшего в одиночестве на перроне, далеко впереди приближённых. Он был спокоен, но смертельно бледен. Выходя из купе, я положила фотоаппарат на стол, собираясь запечатлеть исторический момент. Но почувствовала, что не вправе снимать трагедию несчастного русского Царя. Мать и сын ушли в деревянный сарай. Там они могли говорить наедине. Почти через час появившись перед нами, оба были спокойны и полны достоинства. Ничто не выдавало в них глубоких терзаний. Император хотел вступить в армию и сражаться в ее рядах, что было абсолютно невозможно при тех обстоятельствах...»

– Да, события развивались с ужасающей скоростью. В стране нарастала антиромановская истерия. Причём повсюду.

– Вечером 9 марта Мария Фёдоровна покинула Могилёв, 10-го они уже были в Киеве. Полная «смена декораций». Никаких почестей и торжественной встречи на вокзале. Поезд не подплыл к Императорскому залу ожидания, откуда обычно расстилали красную ковровую дорожку до вагона. Она лежала скрученной в огромный рулон, мешая пройти, пришлось перешагнуть через нее. Короны с дверей экипажа убрали. Царского штандарта на флагштоке резиденции не было. Великий князь Александр Михайлович предложил Императрице перебраться в Крым. Она отказалась, но всё же, спустя две недели, собрала офицеров, служивших во дворце, – проститься. А когда шла на поезд через сад дворца, взволнованный народ выстроился рядами, некоторые плакали… Сопровождение Императрицы представляло собой горстку людей.

– В Крыму Мария Фёдоровна находилась два года, до апреля 1919-го – в Ай-Тодоре, затем в Дюльбере и Хараксе. Это пребывание стало для нее практически домашним арестом, полным постоянных лишений.

– 22 апреля 1917-го Мария Фёдоровна отослала фрейлину на станцию с телеграммой, подписанной: «Мария». Но на телеграфе потребовали, чтобы отправителя указали по фамилии. И когда фрейлина отказалась это сделать, вписали: «Романова». Однако, тот, кому предназначалась телеграмма, так никогда ее и не получил. Если письма к ним всё же доходили, титулы были либо зачеркнуты, либо перед каждым добавлялось «бывший». Например, «бывшая Императрица». Но вскоре почту и газеты перестали доставлять. Живя в разных имениях, пленники были отрезаны друг от друга и разобщены.

– Все имения находились под наблюдением команды из 72 человек, матросов Черноморского флота и солдат Ялтинской дружины. Положение узников было очень тяжелым. В Крыму даже на драгоценности нельзя было выменять продукты: крестьяне не знали толк в «стекляшках». Чтобы купить для детей хоть какую-то еду, женщины продали единственную пару сапог подполковника Николая Куликовского, мужа Великой княгини Ольги. После этого в ход пошли «царские» юбки, платья и офицерская шинель.

– Подготавливая к печати книгу Зинаиды Менгден, я многое узнала о красном терроре в Крыму. По сути, он и начался с Крыма. Погибло огромное количество офицеров. То, что Марии Фёдоровне с близкими удалось уцелеть, я считаю Провидением, иначе не объяснить. Царская семья притягивала к себе внимание, являясь заложницей в большой политической игре. Но оба комиссара, отвечавшие за домашний арест, оказались в высшей степени порядочными людьми – и Жоржолиани, и Задорожный. По сути, именно они встали на её защиту. Севастопольский и Ялтинский Советы разошлись во мнениях: один ждал распоряжения о казни арестованных от Ленина, другой требовал немедленной казни. Начались обыски, уничижительные, долгие. Первый грянул уже 26 апреля. Матросы с раннего утра начали забрасывать окна мелкими камнями. В комнате Императрицы перевернули и перетряхнули каждую вещь, швыряя всё на пол. Раскололи даже медицинские таблетки в капсулах, дабы убедиться, что внутри нет ничего запрещенного. Подкладку в одежде и ту распороли, в поисках «спрятанного». У арестованной отобрали все книги и письма, написанные не по-русски, в том числе её реликвию – «Новый Завет» на датском, подаренный матерью; дневники на родном языке. Насмехаясь, сбросили на пол фотографии Царя. Императрица была измождена, ей не позволили даже одеться. И всё-таки она попросила вернуть Библию…

– На что услышала издевательский ответ, что, мол, такая почтенная женщина не должна отравлять себя этакой чепухой, как контрреволюционная книга. Потом, уже в эмиграции, Мария Федоровна получила посылку от датского дипломата, который смог приобрести ее Библию в букинистическом магазине в Москве. С этой книгой она и умерла…

В стране существовали монархические организации, занимавшиеся сбором средств для царственных узников. Свидетельства об этом сохранены в собранном следователем Соколовым досье. В нём говорится о деньгах, посланных в Тобольск «Правым центром» в январе 1918-го. Это Николай II попросил помочь матери. Пожертвования были, разумеется, тайными. Через протоиерея Сербинова направили 35 000 рублей, он должен был передать их ливадийскому духовнику Марии Фёдоровны.

– Но иногда случались и счастливые дни. Пленникам разрешили вызвать зубного врача, Сергея Сергеевича Кострицкого, многолетнего дантиста Императорской семьи, а до этого он посетил семью Николая II в Тобольске – мать и сын смогли обменяться весточками!

Вскоре матросы предприняли попытку увезти Марию Фёдоровну на торпедном катере. Жоржолиани отказался это сделать, объяснив, что не может взять на себя ответственность, ведь Императрица немолода и, к тому же, нездорова. Он сразу понял, во что это может вылиться. А 1 июля 1917-го явилась комиссия, отряженная Временным правительством – провести следствие по поводу пропавших во время обыска вещей. Когда в комнату вошла Мария Фёдоровна, следователи в черных рубашках непроизвольно встали. Не ожидая от себя такого, очень смутились.

– Да, князь Феликс Юсупов, супруг внучки Ирины, вспоминая об Императрице, замечал, что «несмотря на маленький рост, в ее манерах было столько величия, что там, куда она входила, не было видно никого, кроме нее». Поэтому не удивительно, что «господа в черных рубашках» при появлении Марии Федоровны поднялись против своей воли.

– Но вскоре Жоржолиани заменили другим человеком, комиссар Задорожный был огромного роста, вежливостью не отличался, носил красную кокарду и бескозырку с длинными лентами.  Ему отчего-то поверила лишь Мария Фёдоровна, обладая необыкновенной интуицией. Вскоре прибыла еще одна дикая орда, – выяснить, все ли узники на месте, и тут Задорожный проявил себя неожиданным образом. Приехавшие поднимались по лестнице, над которой находился балкон спальни Марии Федоровны. Но громадный Задорожный буквально выпрыгнул перед ними, загородив собой главный вход. Руками ухватился за обе стороны перил, чтобы остановить толпу. И остановил. А 20 февраля решил перевести «арестантов» в Дюльбер, который был настоящей крепостью.

– Дюльбер принадлежал Великому Князю Петру Николаевичу, брату в недавнем прошлом Верховного главнокомандующего сухопутными и морскими силами Российской империи Великого князя   Николая Николаевича (Младшего). Там, конечно, было безопаснее.

– Безусловно! Только содержание стало гораздо хуже. Но если Императрице предлагали что-нибудь повкуснее, она не приветствовала этого, стремясь полностью разделить тяжелые условия жизни со всеми. А когда ей что-то перепадало – делилась с детьми.  Ей позволяли покупать бутылку молока, из него она делала простоквашу и угощала гофмейстера, князя Шервашидзе, у князя было слабое здоровье. Кстати, именно в пустой молочной бутылке удавалось передавать письма! И князь зимой 1918-го смог отправить весточку датскому посланнику в Петрограде.

– Благодаря этому датский представитель Красного креста врач и писатель Карл Иммануил Кребс по согласованию с посланником Харальдом Скавениусом в марте привез Марии Фёдоровне продовольствие и 50 000 рублей. Она была очень тронута вниманием и заботой.

– Это, стоило Кребсу невероятных усилий…

 – В сентябре 1918-го Марию Федоровну от Датского Красного Креста посетила медсестра Ингеборг Ларсен, доставившая императрице письма от королевской семьи. Мария Фёдоровна сильно болела в Крыму. Но жизнь сделала ей большой подарок: её никогда не оставляли преданные ей люди. И рядом была семья – смысл её жизни.

– А вскоре к Дюльберу пристала враждебная эскадра ялтинских красноармейцев. Задорожный велел охране прикрепить штыки к винтовкам, а в саду поставить пулемёты. Всех обитателей попросил не ложиться в ту ночь спать. Существовала договоренность: сигнальная ракета в саду – сигнал к тому, что Задорожный раздаст оружие мужчинам, и каждый займет позицию в том месте, которое он укажет. Атака была отбита. Когда оккупировавшие Крым немцы хотели расстрелять Задорожного и его людей, Мария Федоровна, встала на защиту своих недавних спасителей. Более того, попросила скульптора Глеба Дерюжинского, оказавшегося в Крыму вместе с Юсуповыми, вылепить бюст комиссара. И устроила обед в его честь. Жаль, что портрет не сохранился. А Дерюжинский, эмигрировав, стал одним из виднейших американских скульпторов.

– Немцы вошли в Крым после заключения Брестского мира. Германские власти намеревались предоставить возможность императрице выехать в Данию, но воспротивился советский посол Иоффе: «за границей Романовы могут возглавить контрреволюционное движение». Мария Федоровна с молодости была настроена антигермански, к тому же возлагала на Германию значительную долю вины за переворот, произошедший в России. Время от времени принимала у себя высших британских офицеров, настойчиво рекомендовавших уезжать. Но она отвергала эти предложения. Летом 1918-го переехала в Харакс, на виллу Великого князя Георгия Михайловича. Самого владельца виллы уже арестовали и впоследствии расстреляли большевики в Петропавловской крепости. Но еще раньше ужасная судьба постигла обоих сыновей, невестку, внука и четырех внучек Марии Федоровны. В ночь с 12 на 13 июня в окрестностях Перми был убит Великий князь Михаил Александрович, а 17 июля того же года в Екатеринбурге расстреляна вся семья Николая II. Мария Фёдоровна отказывалась верить известию о смерти сына.

– Да, точных фактов не было, а жуткая молва свирепствовала. Императрица молча страдала. Лишь однажды, увидев заметку о кровавой расправе в Екатеринбурге, гневно отбросив газету от себя, прокричала: «Они снова печатают ужасные вести о моей семье!» По словам Менгден, единственное, что они знали наверняка: в районе Тобольска поселились симпатизирующие им люди, посылавшие Царской семье еду, одежду, деньги – все, что позволяли красные. Это позволяло Императрице надеяться на то, что её детям стараются помочь. До последнего часа веря во встречу с сыном, она запрещала заказывать поминальные службы по его семье. «Нет еще человека, который мог бы погасить во Мне последний луч надежды», – строка из её письма 1924 года.

– В апреле 1919-го французы ушли из Одессы, это позволило Красной Армии занять Перекопский перешеек, от него до Крымского побережья было рукой подать. Европейские королевские дома предпринимали попытки спасти Марию Фёдоровну и её окружение. 7 апреля вдовствующую Императрицу посетил командующий британскими военно-морскими силами в Севастополе адмирал Калсорп и заявил, что король Георг V, племянник Марии Федоровны, предоставляет в ее распоряжение дредноут «Мальборо» для отъезда с семьей. И настаивал на немедленном отплытии из Крыма.

– Она продолжала отчаянно сопротивляться, несмотря на то, что её зять, великий князь Александр Михайлович ещё 30 декабря 1918-го покинул Россию на английском миноносце. Но когда всё же решилась, условием отъезда поставила единственное: все, кто могут ожидать гонений от большевиков, отправляются с ней. «Судно было настолько переполнено, что английские офицеры, отдав русским беженцам свои каюты, перебрались в трюм. Настал момент, которого все ожидали с болью и печалью. «Мальборо» вышел из Ялты...», – писала Менгден.

– Так 11 апреля 1919-го Мария Федоровна покинула страну, бывшую ее второй родиной. В станице Новоминской остались Ольга с мужем Николаем Куликовским, сыновьями Тихоном и только что родившимся Гурием. Потом лейб-казак Марии Федоровны Тимофей Ящик привезет и эту семью в Данию...

– Тимофей Ксенофонтович, согласитесь, – потрясающая личность! Немыслимо, как он смог в 1920-м через объятую революцией и Гражданской войной Россию, добраться в оба конца, спасти и довезти малышей с родителями. Верность лейб-казаков (или как называет их Менгден, камер-казаков) Императрице была нерушимой. В станице Новоминской у Ящика осталась жена Марфа Самсоновна и восемь (по другим источникам – девять) детей. Их он вывезти не смог. Жену расстреляли в 1922 году «за контрреволюцию». Детям до конца своих дней он высылал из Дании деньги и вещи. В мае 1925-го женился на датчанке, принявшей православие и ставшей Ниной. Мария Фёдоровна благословила его на брак иконой, написанной дочерью Ольгой. В 1928-м вместе с другим камер-казаком Кириллом Поляковым он проводил Императрицу в последний путь. Дожил до 1946 года. В Дании Тимофей Ящик стал символом воинской верности и исполнения присяги.

– 13 апреля «Мальборо» прибыл в Константинополь, затем на Мальту, откуда Члены Императорского Дома на крейсере «Нельсон» отплыли в Великобританию. 10 мая на перроне Лондонского вокзала «Виктория» их встречал один из сыновей Георга V с траурной повязкой на левом рукаве. «Услышав, что это в знак скорби по царской Фамилии, Мария Фёдоровна в крайнем раздражении сорвала повязку с руки племянника… Этим ясно дала понять, что не хочет верить в их гибель», – вспоминал Тимофей Ящик.

В Лондоне Императрицу приняла сестра, вдовствующая королева Александра, мать Георга V. Но королевская семья под давлением либеральной общественности и правительства избегала контактов с «реакционной» русской Императрицей. Помощь Георга ограничилась назначением небольшого пансиона. В августе 1919-го в Лондон приехал принц Вольдемар, брат Марии Федоровны. С братом и свитой из 11 человек, всю жизнь служивших ей верой и правдой, она возвратилась в Копенгаген.

В первые годы жила в королевском дворце Амалиенборг. Кристиан Х относился к тетушке довольно прохладно. Постоянно возникали стычки: то о счетах за электричество, то по поводу каких-то безделушек, король спрашивал её, уж не заложено ли это. Он неоднократно предлагал продать драгоценности, привезенные из России. Она упорно отказывалась, храня их в шкатулке под кроватью, вплоть до своей смерти. А когда нападала тоска, открывала футляры и касалась жемчужин, бриллиантов, рубинов, сапфиров, изумрудов. Императрица больше не надевала на себя драгоценности, за исключением бриллиантовой броши, подаренной Александром III в день бракосочетания. Это сокровище, переливавшееся всеми цветами радуги, было последней связью с былой роскошью и блеском семьи Романовых… Английский племянник-таки назначил «дорогой тетушке Мини» ежегодную ренту в десять тысяч фунтов стерлингов и искал возможность, дабы её Двор оставался платежеспособным.

– А закончилось всё тем, что она сменила резиденцию. Переехала в свой любимый Видёре, белый дворец на взморье, в 10 километрах от столицы. Конечно, по своим размером он уступал Амалиенборгу, но это была собственность самой Императрицы.

– Здание скорее напоминало загородную виллу, чем дворец, но да, здесь она нашла покой. Дочь Ольга вспоминала, что «в спальне матери были развешаны во множестве фотографии семьи и портреты детей, которые она часами рассматривала», думая о них, как о живых. Прямая и спокойная, принимала посетителей, сидя в своем кресле у окна в гостиной. Бродила по саду, писала письма. Тысячи русских эмигрантов со всех концов света просили её о помощи, и она считала своим долгом удовлетворять их просьбы.

– Фрейлина Императрицы, оказавшись в Дании без шиллинга в кармане, не смогла бы помочь родственникам, бедствовавшим в Петрограде, если бы не Мария Фёдоровна! Годы, болезни, беды – все земные испытания оказались бессильны изменить ее натуру. Императрица оставалась поразительно сердечным человеком, не переставая заботиться о ближних. Хочется добавить: и о дальних. В Датском государственном архиве в Копенгагене хранятся папки писем к ней русских с мольбами о спасении. Она, действительно, откликалась, невзирая на стесненные материальные условия. Её же тайно поддерживало лишь Большое Северное телеграфное общество.

– Этому Обществу она, еще будучи российской императрицей, оказывала поддержку. И они не забыли добро: в апреле 1923-го собрали 20 000 крон. К этому времени Мария Фёдоровна вернулась из Англии, куда была вынуждена уехать в ноябре 1922-го. Ведь её положение, даже в гостях у любимой сестры, было незавидным. Императрица оставалась одной из самых одиозных персон эмиграции. Советскую Россию на Западе уже воспринимали как реальность.

Когда у сестры Александры случались официальные приемы и ужины, Императрица сидела одна в своих апартаментах, понимая, что её считают бедной родственницей и «компрометирующей гостьей».

– А в Дании Марию Фёдоровну окружали преданные люди: фрейлина; князь Сергей Долгорукий – новый гофмейстер после кончины князя Вяземского; слуга Иоанн Вягис, нанятый ещё в Крыму. Он руководил всем домашним хозяйством и был мастером в поварском искусстве. Вягис пережил Марию Федоровну лишь на пару лет, его похоронили в Копенгагене, в одной могиле с камер-казаком Кириллом Ивановичем Поляковым.

– А старый слуга Мадсен, бывший при Императрице в течение 42 лет! А двое камер-казаков, большие невозмутимые бородачи, вооруженные саблями и револьверами: они постоянно находились рядом или следовали «по пятам за своей Императрицей» во время визитов и прогулок. Легендарные стражи казались обывателям одним лицом и были местной достопримечательностью.

– Все эти люди воспринимали служение, как радость. Жертвуя своими желаниями, поступали так по собственной воле, находя удовольствие в постоянном самопреодолении…

– Незадолго до смерти Мария Федоровна получила икону Божьей Матери «Троеручица», перед которой молилась семья Николая II в доме Ипатьева. Когда их не стало, икону с киотом выкинули. Нашел ее гвардейский офицер, хорошо знавший Ольгу Александровну. После смерти Марии Федоровны икона хранилась у дочери, потом у внука Тихона Николаевича. Он завещал ее в храм-памятник, поставленный во искупление греха убийства царской семьи. Последней горькой каплей в жизни Императрицы стал уход сестры, вдовствующей королевы Великобритании Александры. Они были дружны как близнецы, в молодости даже одевались одинаково. Эта смерть явилась для неё непоправимым ударом. Они обе не дожили до 81 года всего несколько недель.

Русской Императрицы не стало 13 октября 1928-го. Кристиан X был против торжественных похорон. Но под давлением общественности изменил решение. В Дании объявили четырехнедельный траур, начавшийся пушечной пальбой с форта Sixtus. Всех желающих проститься Садовый зал дворца вместить не мог. В великом множестве прибывали на взморье официальные венки и цветы. На специальном поезде гроб доставили в город Роскилле, в его кафедральном соборе находилась усыпальница королей. Под звон колоколов всех церквей траурная группа прошла по улицам, устланным еловыми ветками.

– Это стало настоящим горем для сотен соотечественников. Русские стояли в соборе на коленях…

– А в 1939 году саркофаг с телом перенесли в новосозданную капеллу Кристиана IX (Глюксбургской династии), и с конца 1958-го установили в крипте под капеллой. По воспоминаниям, Мария Фёдоровна не раз высказывала мысли о желании быть похороненной в Петропавловском соборе. И вот почти полвека спустя, в 2001 глава рода Романовых князь Николай Романович обратился к властям России и Дании с просьбой перезахоронить останки российской императрицы в родовую усыпальницу в Петропавловской крепости. Идею поддержали наш президент Владимир Путин и Патриарх Московский и всея Руси Алексий II. Но последнее слово должна была сказать королева Дании Маргрете II. Осенью 2001-го она написала письмо президенту России, дав согласие. В октябре 2004-го Владимир Путин утвердил состав Межведомственной рабочей группы, под руководством председателя Геральдического совета при президенте РФ, Георгия Вилинбахова. В мае 2006-го начали готовиться к перезахоронению. Обследовали место в северном нефе собора рядом с могилой Александра III. После демонтажа каменных (известняковых) плит пола стало очевидно, что склеп был подготовлен еще при жизни императрицы, засыпан чистым песком и перекрыт. К сентябрю стенки склепа побелили, установили медный ковчег. 22 сентября 2006-го в Дании началась череда торжественных событий, связанных с церемонией переноса в Санкт-Петербург и захоронения в Петропавловском соборе праха Марии Фёдоровны.

Маршрут следования кортежа в точности повторил первые шаги Дагмар по русской земле. Гроб с останками Российской Императрицы из Копенгагена прибыл в Кронштадт, оттуда был доставлен в Петергоф, в церковь Александра Невского, затем через Царское Село – в Исаакиевский собор, а из собора – в Петропавловскую крепость. 28 сентября состоялась церемония перезахоронения. Она прошла красиво и трогательно, под звон колоколов. Прибыло много иностранных делегаций, в том числе Русской Зарубежной церкви и, конечно же, все Романовы. Приехал и настоятель собора Александра Невского в Копенгагене Сергей Плехов, с подарком от русских эмигрантов – списком Иерусалимской иконы Богородицы, её особо чтила Мария Федоровна. Патриарх Московский и Всея Руси Алексий II совершил панихиду в Исаакиевском соборе и заупокойную литию в Петропавловском. Около 2 тысяч человек собралось на Иоанновском мосту. Об окончании церемонии известил 31 залп из орудий на Нарышкином бастионе. В октябре над склепом уложили новые плиты пола, а временное надгробие заменили постоянным из белого каррарского мрамора. К ноябрю установили латунную позолоченную доску с эпитафией и бронзовые позолоченные детали – крест и двуглавые орлы.

–Зимой 1918-го князь Шервашидзе произнёс: «Вот увидите, сегодняшние дни войдут в историю. Это странное время будет когда-нибудь вспомянуто, и все, что сделается известно, станет представлять интерес для последующих поколений». Вот оно и пришло.

– Да, время пришло, и мы помним. 

Беседовала Татьяна Курятникова