«I was born for dying
Life planned out before my birth, nothing could I say
Had no chance to see myself, molded day by day
Looking back I realize, nothing have I done».
(«Я был рождён, чтобы умереть...
Жизнь была предрешена до моего рождения, я не мог возразить.
Не было возможности увидеть себя, разлагающегося день за днём...
Оглядываясь назад, я понимаю, я ничего не сделал»).
Metallica — «Disposable Heroes».
Колонна бронетехники вползала в пригороды Росалес-Эсте. Рёв моторов, клубы серой пыли. Местность вокруг почти не отличалась от той, что осталась по ту сторону границы. Земля цвета охры, раскачивающиеся на ветру соломенные стебли жухлой травы. Трасса — в основном грунтовка, местами — битый асфальт. Позади остались зелёные островки джунглей: лианы, пальмы, папоротники.
Если не знать, где находишься, — не отличишь от родных мест.
А многочисленные флаги Нуэво-Рома, украшающие балконы, фасады, крыши домов, реющие в руках у встречающих местных, — и вовсе заставляли усомниться: а это точно не учения? Мы правда в соседней стране?
Рядовой Аугусто Бальбоа сидел в кузове грузовика. Правая рука сжимала карабин М-16. Дуло смотрело в февральское небо, приклад пристроился между зашнурованных берец. Внешне молодой солдат ничем не отличался от других, с кем трясся по ухабам и рытвинам, перебрасываясь крепкими шутками. Кроме одного — белой повязки с красным крестом на руке.
Он был таким же, как и другие. И всё же имелось отличие. Оружие необходимо, если придётся сражаться. Но его дело — быть санитаром. Оказывать первую помощь, выносить с поля боя раненых и убитых.
Вдоль дороги стояли люди. Кто-то плакал. Кто-то махал. Кто-то скандировал лозунги. Кто-то бросал цветы.
Чем ближе к центру города, тем более современной становилась застройка, тем больше восторженных лиц появлялось вокруг. Колонна замедлилась.
Местные жители просто излучали радушие.
— Вместе, родные!
— Ура!
— Слава Нуэво-Рома! Да здравствует Саваллас!
Заразившись общим весельем, Аугусто и его товарищи улыбались и махали руками в ответ.
Но вот машины прибыли на центральную площадь, разгрузились. Прежде чем прозвучала команда построиться, девочка с тёмными косичками протянула Бальбоа жёлтый цветок. Хризантему.
Улыбнувшись, санитар взял, кивнул, сунул за ремень каски.
Это было правильно. Так полагалось.
* * *
Радость и эйфория.
Эти слова постоянно звучали вокруг.
Странное чувство. Аугусто, отучившись два курса на медицинском и вынужденный прервать обучение из-за отсутствия денег, не был знатоком психологии масс. Он подписал контракт не от любви к форме и родине. Военная служба давала конкретные льготы. Особенно в мирное время. Но денег не хватало даже на базовое — не говоря уже о том, чтоб жить лучше.
Показательный пример — год назад. Сослуживцы, организовавшись, стали изготавливать украшения. Со стороны могло показаться странным: солдаты по вечерам нанизывали бусы. Но это был не абсурд, а экономика. Собралась группа по интересам — люди, которые и в мирной жизни умели работать руками. Договорились, наладили сбыт, нашли покупателей. Результат — левый заработок. Солдатское, и даже офицерское жалованье — такое себе. Особенно если хочется большего.
Аугусто в ту схему не вошёл — руки были не те. Но запомнил.
За время службы Бальбоа уяснил: патриотизм — замечательно, но вдвойне, когда достойно оплачивается. А здесь были сложности. Не то чтобы совсем нищета, но как-то несолидно.
Выйдешь, бывало, в увольнительную в город, посмотришь расценки — в кабаке, в магазинах, на шлюх — и сразу возникает двоякое чувство. Ты будто бы можешь всё это позволить, но как-то потом не хочется считать гроши. В его случае — вообще не вариант. Часть зарплаты уходила на лечение младшей сестры. Диабет. Каждый месяц — инсулин, шприцы, полоски. Без этого — кома и смерть. Родители вкалывали на двух работах.
Зато после истечения контракта появлялось право заново поступить в вуз без экзаменов и за полный государственный счёт. Поэтому и продал душу Минобороны. Как и многие.
Когда в соседней стране — Эстрелья-Нуова — заполыхали протесты, в жизни Аугусто всё осталось по-прежнему. Картинка из телевизора, сопровождаемая насмешливым комментарием диктора. Смотрите, мол, как у соседей всё плохо, и как у нас хорошо. Сплотимся вокруг президента и не допустим!
Но после переворота тон новостей изменился. Заговорили о терроре, резне, экстремизме. Стали освещать волнения в приграничье, где тотчас подняли лозунг: хотим отделиться, Саваллас, помоги.
И вот теперь они здесь. На чужой территории, но где местные жители оказывают столь тёплый приём, что голова идёт кругом. Особенно если это делают красивые сеньориты. Впрочем, стоп. Лучше выдохнуть.
Вернёмся к прозе жизни и скучной рутине. Странное дело — за несколько дней до вторжения зачитали указ, где всем повысили жалованье. А ещё — дали новую форму. О чём в другое время трудно было мечтать.
* * *
События развивались стремительно. Ввод войск. Референдум. Принятие. Торжественная церемония в Ла-Грандезе. Кадры, которые обречены стать историей. Избранный в ходе народного вече мэр Росалес-Эсте предприниматель Федерико Романо, пожимающий руку лидеру нации.
Всё это — парадный фасад. В тени — тяжёлые будни.
Ещё до того как силы Нуэво-Рома пересекли границу, военным сказали:
— Ваша задача — стабилизировать обстановку. Обеспечить порядок. Помочь населению соседней страны выразить свою волю.
Аугусто слушал. Кивал. Были, конечно, сомнения: а точно ли это во благо? Но он простой санитар. Вдобавок принял присягу. Следовательно — не его ума дело. Ключевое — задачи. Медицинское сопровождение — одна из них.
До референдума они помогали местным. Так приказали.
А ещё Аугусто почему-то особо везло на маленьких девочек и жёлтые хризантемы. Как-то Бальбоа вместе с сержантом Рейесом, выполняя поручение, доставил в городскую больницу часть медикаментов. Жест доброй воли.
Вместе они разгружали ящики с антибиотиками, перевязочными материалами, обезболивающими. Главный врач — доктор Рамос, пожилой мужчина с седыми усами — каждый раз жал ему руку.
— Спасибо, сынок.
Аугусто кивал. Он не знал, что сказать. Приказ есть приказ.
Мимо в сопровождении молодой мамы прошла маленькая девочка. Длинное синее платьице, каштановые волосы убраны в хвост. В руке — те самые цветы.
Мать и ребёнок почти миновали их — но тут девочка обернулась, заулыбалась и подбежала, протягивая цветок.
— Это вам, — пролепетала она. — Вы наш герой.
Бальбоа принял, глухо сказал «спасибо». Чувствовал себя глупо. Хризантему не выбросил — сунул за ремень.
Когда они покинули ворота больницы, сидевший рядом сержант скосился на цветок и хмыкнул:
— Занятно. Я вспомнил: в Европе, а ещё в Японии эти цветы — символ смерти и траура.
Аугусто напрягся. Он управлял порожним грузовиком. Их путь лежал в расположение части — на окраину Росалес-Эсте. Движение не было интенсивным: редкие легковые автомобили, один пузатый автобус, бронетранспортёр и пара военных джипов.
— Серьёзно? — протянул он.
Рейес издал неопределённый звук — нечто среднее между фырканьем и смешком.
— Ещё как.
Непонятно зачем, выудил из кармана почти пустую пачку сигарет, пересчитал оставшиеся, вздохнул, убрал назад.
— Это всё мысли вслух.
Осклабился.
— Я бы тоже не отказался, чтоб мне чего-нибудь подарили. Только не цветы. И не малявки, а сеньориты постарше.
* * *
Веселье весельем, но очень красивую женщину Аугусто и Рейес увидели совсем при других обстоятельствах. Это произошло вскоре после референдума, когда они вновь прибыли в городскую больницу. На этот раз — вместе с военврачом Эмилио Навасом.
Пока майор медицинской службы общался с гражданским коллегой, рядовой и сержант вместе с персоналом разгружали привезённые препараты и перевязочный материал. Последнего было до неприличия много. Особенно ваты. Кое-что явно просрочили и выделили на местные нужды. Не жаль.
Закончив, военные устроили перекур. Выпуская струи сизого дыма, Бальбоа слушал сослуживца и краем уха ловил обрывки разговора врачей.
Рамос благодарил за помощь, но при этом говорил о нехватке или полном отсутствии жизненно важных препаратов.
— Это проблема, — говорил главный врач. — Если её не решить, в скором времени около десятка нуждающихся, например в инсулине, умрут.
Эмилио кивнул, сделал пометку в блокноте.
— Я доложу командованию.
Гражданский врач покачал головой.
— Ситуация острая.
— Говорили с Романо?
— Конечно. Он обещал помощь. Но… в общем, это не быстро.
— Да, бюрократия. Нужно набраться терпения. Со своей стороны я сделаю, что в моих силах…
Слушая, Бальбоа помрачнел. Вспомнил о сестре, которой тоже требовался инсулин. И как тяжело было его доставать. Препарат закупали в столице и паре крупных городов. В других местах с поставками были сложности.
И это — Нуэво-Рома. Страна, которая, воспользовавшись политическим кризисом у соседей, решила прихватить себе спорные территории. Вспомнив, что когда-то, то ли в девятнадцатом веке, то ли в начале двадцатого, они ей принадлежали.
В этот момент во дворе больницы появилась молодая и очень красивая женщина. Серая кофта, джинсы, кроссовки. Прямые длинные тёмные волосы, ладная фигура, пронзительный взор. Рейес, поглядев, хотел отпустить сальную шутку, но вмиг передумал, увидев бледное лицо посетительницы с застывшей на нём маской скорби.
Ни на кого не обращая внимания, брюнетка подошла к докторам и заговорила. Голос прозвучал тихо, но Аугусто услышал. Внутренне вздрогнул.
— Доктор, я прошу. Инсулин. Для мамы. Это последнее, что осталось.
В руке у женщины Бальбоа увидел несколько смятых купюр.
Рамос виновато развёл руками.
— Селена, пойми. Я не могу дать то, чего нет.
Просительница посмотрела на грузовик и уносимые ящики.
— Но вы же получили лекарства. Я вижу.
Бросила взгляд на Эмилио. Майор медицинской службы неловко кашлянул.
— Видите ли, сеньора, инсулина в этой партии нет. Но нам известна проблема, и мы работаем над её разрешением. В скором времени…
— Когда? Моя мать умирает!
— Сеньора, пожалуйста, успокойтесь. Я передам вашу просьбу. Но поймите — эти вопросы не нами решаются. Мы лишь исполнители.
Женщина взглянула на военного медика странно. Как будто посмотрела через него. Взор — точно из бездны. Жутко.
Офицер смешался, отступил на шаг. Но, совладав с собой, тихо повторил:
— Мы сделаем всё зависящее.
Услышав, Селена медленно кивнула. Не сказала больше ни слова. Развернулась и пошла прочь.
Аугусто хмуро смотрел ей вслед.
* * *
Эмилио сдержал обещание. Доложил командованию. Реакция начальства оказалась на удивление быстрой. Во всяком случае, спустя примерно неделю из Ла-Грандезе доставили партию жизненно важных лекарств.
Пропагандисты столичного телевидения сняли это событие. В кадре на заднем плане мелькнул и Бальбоа. Вместе с другими военными он разгружал ящики. В это время руководивший ограниченным контингентом генерал Санчес, стоя рядом с Федерико Романо и доктором Рамосом, давал интервью журналистам.
Общий смысл: армия и гражданские власти республики внимательны к нуждам своих новых граждан. Лекарства поступили в больницу и аптечную сеть.
Итоговый репортаж с восторженным комментарием диктора — тот перегнул, назвав Нуэво-Рома будущим мировым лидером в производстве дешёвого и доступного инсулина; даже не фантастика — фэнтези — потом в течение нескольких дней транслировали на местном и центральных каналах.
Спустя пару дней Бальбоа отправился в увольнение в город. Ничего такого: побродил по улицам, зашёл в кафе, съел десерт. Обслужили бесплатно. Всюду радушие — стремление накормить, пригласить в гости. Чувствуешь себя знаменитостью. И так — уже почти месяц. Странно и непривычно.
Возвращаясь, Аугусто замер, увидев идущую навстречу фигуру красивой молодой женщины. Селена. Та самая.
Но — в чёрном платье. Волосы убраны, спрятаны под тёмный платок. Бальбоа всё понял. Однако, когда та поравнялась с ним, попытался заговорить:
— Сеньора…
Брюнетка остановилась. Взгляд, невидящий, полный слёз, скользнул по лицу рядового.
Аугусто решился:
— Мы привезли инсулин. Теперь много. Наверное, вы видели в новостях…
Селена молчала, и, казалось, не слышала его. Мысли её были где-то далеко.
— Сеньора?
Та, наконец, вернулась в реальность и тихо сказала:
— Теперь не нужно. Моей мамы нет.
Затем повернулась и двинулась дальше. Бесцельно, словно в трансе.
Аугусто не решился её догонять.
Возвращаясь в расположение, санитар не мог отделаться от мерзкого и совершенно неуместного чувства, что в произошедшем с Селеной и её матерью виноват лично.
Впрочем, спустя короткое время Бальбоа стало не до этих рефлексий. В апреле стянутые к границе спорных районов силы Эстрелья-Нуова накрыли центр Росалес-Эсте залпом из «Градов». Десятки погибших. Более сотни раненых.
Так на смену праздничной эйфории пришла мясорубка войны.
* * *
Окружённая зелёной растительностью, просёлочная трасса медленно уплывала назад, оставляя позади пронзающие горизонт клубы ядовитого чёрного дыма. В придорожных кюветах чернели сгоревшие остовы вражеской бронетехники. Силы Нуэво-Рома наступали — и крайне успешно.
Во многом — неожиданно для себя.
Бальбоа ещё не был в бою. Его задача — другая. Оказывать первую помощь раненым. Эвакуировать. А ещё водить санитарный фургон. Как сейчас.
В кузове, накрытом брезентовым тентом, в чёрных пластиковых пакетах лежали те, чья война завершилась. «Restos mortales» — останки. «Bajas» — потери. Проще говоря: «cadáveres» — трупы или «cuerpos» — тела.
Теперь их ждала отправка на родину, казённые похороны, дежурные соболезнования и скромные, но вполне реальные льготы их близким.
Его машина в колонне была замыкающей. Впереди — две таких же.
Левую сторону дороги заполняли живые. Молодые, здоровые, злые. Готовые убивать. Вот повели группу пленных. Несколько десятков мужчин в светло-зелёном изорванном камуфляже. У некоторых — грубая перевязка. Многие явно избиты.
Что их ожидает?
Аугусто примерно догадывался. Армейская разведка — учреждение, которое даже своим лучше обходить десятой дорогой. Методы характерны. Допросы с пристрастием, пытки. Сортировка. Фильтрация. Лагерь.
Сколько из этих ребят в скором времени расстанется с жизнью? Кто знает. Возможно, никто. А возможно, и все. Как уж сложится.
Бальбоа чуть сбавил скорость, пропуская вперёд покрытый пятнистыми разводами джип. Внутри — вооружённые люди в полной экипировке. Чуть поодаль, у обочины, курили двое молодых офицеров. Один, в каплевидных очках и берете, смотрел на колонну особенно пристально. Возможно, размышлял — о бренном, о вечном.
Миновав их, Аугусто увидел, как тот бросает наземь окурок и сплёвывает.
* * *
Война превратилась в рутину. Кошмарную, мерзкую, грязную. Пахнущую антисептиком, разложением, смертью. Звучащую криками раненых, стонами и шепотным бредом.
Этот фон сопровождал Бальбоа почти ежедневно. Порой он удивительно точно накладывался на тяжёлую музыку, которую они с сослуживцами включали в минуты передышки.
Slayer. Саундтрек к аду. О том, что с тобой сделали.
А ещё Metallica. Песни чистилища. О том, что ты сам с собой сделал.
Одну из них, «Disposable Heroes», санитар слушал с особенным удовольствием.
«Bodies fill the fields I see, hungry heroes end».
(«Я вижу, как поле сражения заполняется трупами, закончились жаждущие герои...»).
В мае казалось — они почти победили. Он видел вражескую столицу в бинокль. Как в небоскрёбы прилетают выпущенные ими снаряды. Пламя пожаров, клубы чёрного дыма. Слышал сирены. Разрушения как бесплатное шоу. Было забавно смотреть, с какой быстротой приезжают пожарные, пытаются тушить горящие здания. Суета, мельтешение. Немое кино.
Думал: ещё чуть-чуть — и триумф. Конец всему этому. Флаги. Речи. Награды.
Но вскоре прилетели ответные залпы. Подтянув подкрепления и помощь извне, противник стал успешно атаковать.
Итог: много трупов. И столько же раненых. Своих и чужих.
«No one to play soldier now, no one to pretend».
(«Никто теперь не будет играть в солдат, некому притворяться»).
Поле после боя. Земля, перепаханная пулями и снарядами. Тела — разной степени целости. Мёртвые и ещё живые. Безмолвные и подающие голос.
Пришло его время.
Конвейер. Перевязка, погрузка, отправка. Если повезёт — вертолётом, но чаще — грузовиком. Как правило, рядом с cuerpos. Этих — вначале упаковать. Чёрный пакет как временное пристанище. Новый костюм. Лучше фрака. Всегда актуален. Не выйдет из моды.
Защёлкнулась молния — и ты безупречен.
«Running blind through killing fields, bred to kill them all».
(«Убегаю вслепую через смертоносные поля, рожден, чтобы всех их убить»).
Хаос отступления. Горящие джунгли. Напалм.
Аугусто повезло — его подразделение было дальше от огня. Однако он видел. И понял.
Работать там ему не пришлось. Нет смысла. После той уборки едва ли было что вывозить.
Может показаться невероятным, но за время войны он стрелял только раз. Когда в ноябре оставляли Ла-Торре, его эвакуационную группу атаковали. Бальбоа с напарником залегли, открыли беспорядочный ответный огонь. И противник замолчал.
Убили? Ранили?
Непонятно. Но когда они уже почти покинули опасный участок, стрельба возобновилась. Так же хаотично, прерывисто. Как будто враг и не хотел убивать.
Ещё один случай — декабрь. История как в кино.
Он тащит раненого. Лесополоса. Кусты шевелятся.
Солдат неприятеля. Такой же, как он. Молодой. В руках М-16. Светло-зелёный камуфляж, каска, шевроны. И совсем ещё мальчишеское лицо.
Бальбоа направил ствол. Тот — тоже.
Нажатие на курок. Выстрела нет. У обоих.
Пауза. Тишина.
Смотрят друг на друга. Затем тот хрипло:
— Расходимся.
Кивок.
Потом оказалось, что винтовка не была снята с предохранителя. Кто знает — может, и у врага тоже?
«Victim of what said should be,
A servant 'til I fall».
(«Жертва приказа,
Слуга, пока я не погибну»).
Он продался ещё до войны. Подписав контракт с дьяволом. Имя ему — государство. Всё происходящее — следствие.
Путь жертвы. Раба.
Да. В форме. С оружием.
Теперь его будни — бессмысленность. Жестокая. Мрачная.
«Soldier boy, made of clay
Now an empty shell
Twenty one, only son
But he served us well».
(«Молодой солдат, слепленный из глины.
Теперь пустая оболочка...
21 год, единственный сын,
Но служил нам хорошо»).
Именно так. Он — голем.
Да, Аугусто знал это слово. В одном из городков, прежде чем его оставили, нашёл и прочёл одноимённый роман Густава Майринка. Мало что понял, но главное выяснил: голем — существо из еврейской мифологии, созданное из глины и грязи. Великан, которого, по легенде, слепил праведный раввин Лёв для защиты своего народа. Искусственный человек, чьё предназначение — тяжёлый, бессмысленный труд и защита. Исполнив предназначение, превращается в прах.
Сейчас Бальбоа двадцать один. Он не единственный сын. У него есть сестра.
Асусена.
Ей нет и восемнадцати. Но она — диабетик.
Когда против Нуэво-Рома заработали санкции, Бальбоа всполошился. Грязь и ужас войны не дали забыть о том случае накануне. Селена. И её мать. Умерла — потому что старые цепочки разрушились, а новые не успели наладить.
Но с младшей — им повезло. Родители подсуетились, достали партию препаратов. Забили весь холодильник. Второй. Специально купили. Подержанный. Аугусто содействовал жалованьем. А ещё — мародёрством.
В начале войны, в период наивысших успехов, он как санитар попал в один из занятых городков. В местной клинике помогал сортировать, распределять и описывать. Так и увидел ящик с инсулином.
Запаковал. Отправил. Возможности были.
Рассуждал просто: его могут убить в любой день. Сестра — должна жить.
«Bred to kill, not to care
Just do as we say
Finished here, Greeting Death
He's yours to take away».
(«Рождён убивать, а не заботиться.
Просто делай, что говорим.
Скончался здесь, встретил смерть.
Он — твой, забирай»).
Проклятый январь.
Вилья-Эстрелья. Временно отбили. Потом снова оставили.
Лос-Аркос. Эвакуация, которую поручили прикрывать необученным. Восемнадцатилетние юноши — в сущности, дети — подписали контракт и отправились в самое пекло. Первый бой.
Они бы не справились. Не приди на помощь опытные. «Осы». Подразделение «Железного корпуса», куда свели все боеспособные части. Синоним эффективности. Питомцы генерала Марини.
Аугусто прежде никогда не летал. Просто не приходилось. В войну это стало обыденностью. Хотя первый раз было стрёмно. Вдобавок тошнило.
Привык.
Загружая раненых, он мельком глянул на офицера «Ос». Тот говорил с выжившим новобранцем, угощал сигаретой.
О чём — неизвестно. Машина поднялась в воздух.
Однако Бальбоа отметил про себя: где-то он уже видел этот берет. И эти солнечные очки. А может, и нет.
Всё неважно.
«Back to the front
You will do what I say, when I say
Back to the front
You will die when I say, you must die
You coward
Back to the front
You servant
You blindman».
(«Назад на фронт!
Ты будешь делать, что я говорю, когда приказываю.
Назад на фронт!
Ты умрешь, когда я прикажу, ты должен умереть.
Назад на фронт!
Ты трус!
Ты раб!
Ты слепец!»).
Эвакуация Росалес-Эсте.
Не хаос — спокойствие обречённых.
Отступление всё дальше к границе. Марафон смерти.
На глазах Аугусто система, казавшаяся несокрушимой, рассыпалась. Ещё в конце минувшего года власти Нуэво-Рома фактически легализовали внесудебные казни. Закон обкатали на практике. Расстрелы дезертиров и неугодных стали обыденностью.
Пару раз к Бальбоа обращались участники «акций» — с просьбой помочь препаратами. Тяжёлые наркотики? Да, но цивильно.
Он, получивший звание сержанта, никогда не отказывал.
Смысл?
Ставил себя на место карателей. Расстрелять своего? Потрясение. Для него. А для них? Судя по тому, как ребята глушили себя — алкоголем, кокаином, травой, колёсами, а то и кололись — не без последствий.
Но если разобраться — в насилии была своя логика. Если всё вокруг распадается — не дать превратиться армии в стадо.
«Barking of machinegun fire, does nothing to me now
Sounding of the clock that ticks, get used to it somehow
More a man, more stripes you wear,
Glory seeker trends
Bodies fill the fields I see
The slaughter never ends».
(«Рев пулемётного огня — ничто для меня теперь
Звук тикающих часов, привык к нему как-то
Теперь ты в большей степени мужчина, у тебя появились новые нашивки,
Сейчас в моде погоня за славой
Я вижу, как поле сражения заполняется трупами,
Кровопролитие никогда не закончится»).
Так ему думалось. Он ошибся.
Поле действительно заполнилось мёртвыми, искалеченными телами. Бойня под солнцем. Кровь, свежее мясо, ошмётки.
Причина — миномётный обстрел. Снаряды, начинённые смертью, накрыли место дислокации «Ос» и прилегающий лагерь беженцев.
Когда об этом стало известно, Бальбоа — как выяснилось позже — в последний раз поднялся в воздух на вертолёте. В тот момент вылеты стали уже делом штучным. Здесь, как он узнал потом, была воля Марини. Капитан тонущего корабля пытался спасти то, что можно.
Увы, всё напрасно.
Однако.
Выгрузившись, средь хаоса и кошмара диспропорции тел Аугусто увидел того, кто выглядел целым. Пусть и был ранен.
Сержант не узнал собственный голос. Не хриплый — но каркающий:
— Этот жив! Пульс есть!
Грубая перевязка. Носилки.
Погрузка в кабину. Взлёт, стрёкот.
Сидя, он рассматривал спасённых.
Тот, с нашивками капитана, казался странно знакомым.
Неважно.
Возможно, ему повезло.
… А потом настал отдых.
* * *
Бит. Ровный. Электронный. Ритмичный. Как пульс, как отсчёт.
Звучащие в унисон колокольчики. Холодные. Синтетические. Притом – мелодичные.
Высокие синтезаторные гармонии.
Вступающий женский вокал.
«We started dancing and love put us into a groove
As soon as we started to move
The music played while our bodies displayed through the dance
Then love picked us out for romance».
(«Мы начали танцевать, и любовь увлекла нас в свой ритм,
Как только мы начали двигаться.
Музыка играла, пока наши тела выражали себя в танце,
И тогда любовь выбрала нас для романтики»).
Shannon. «Let the Music Play». Жизнь, которая не остановилась. Назло. Вопреки. Потому что так нужно.
Грегорио, завербовавшийся в армию в октябре и вытянувший счастливый билет — быть в тылу, — показывал верхний брейк. Родом из Сан-Лоренцо. В недавнем прошлом — би-бой. Член объединения «Los Sin Nombre» («Безымянные»). И сейчас не упускал возможность продемонстрировать навыки.
Верный девизу: «Никто. Вместе — сила».
Ребята оживились, захлопали.
Магнитофон — старый, обшарпанный, на допотопном холодильнике — проигрывал ритм.
Сидевший рядом с Аугусто рядовой Доменико вдруг вспомнил:
— Я видел её клип. Горячая штучка. Даже сейчас.
И попытался развить мысль — что бы он сделал с певицей, оставшись наедине. Бальбоа резко прервал:
— Неинтересно. Смотри шоу.
Когда композиция завершилась и заиграл следующий трек — Herbie Hancock, «Rockit», — Грегорио перешёл в нижний брейк.
Финал. Нестройные овации. Свист.
Праздник среди мертвецов. Без эвфемизмов. Буквально.
* * *
Их было шестеро. Бальбоа за главного. Двое на приёмке. Один на складе. Один на технике. И водитель.
Две фуры-рефрижератора. Склад. Подстанция.
Не служба — сплошной день сурка.
Утро. Приёмка. Разгрузка. Осмотр. Регистрация.
День. Складирование. Учёт. Контроль температуры.
Вечер. Выдача. Отправка. Документы. Рутина.
Ночь. Дежурство. Проверка генераторов. Тишина.
Всё время — скука. Разговоры. Музыка. Карты. И сон.
Но после фронта здесь был почти рай. Душ. Телевизор. Ловились вражеские программы. Вещание из третьих стран.
Смотрели попеременно: сетку Эстрелья-Нуова — нужно быть в курсе событий. Аргентинские новости. CNN — реже: у всех, кроме Бальбоа и Грегорио, было плохо с английским. И, конечно, MTV.
Музыка — то, что по-настоящему важно.
Эту фразу Аугусто однажды услышал от офицера армейской разведки — майора Данте Монтойи. Любителя классики.
Дело было месяц назад, ещё до того как Росалес-Эсте оставили.
Когда эвакуационная группа завершила разгрузку, санитар, отдыхая, включил в грузовике магнитолу. Поставил кассету, торчавшую из кармана cuerpos — при жизни бывшего лейтенантом. Мёртвому она ни к чему. Живым — пригодится. Возможно.
Оказалось, на плёнке — никаких песен. Сплошные партии пианино.
Проходивший мимо каратель буквально озарился:
— Рахманинов!
Попросил плёнку себе.
Бальбоа отдал без колебаний. Во-первых, не его. Но главное — как он мог отказать?
Теперь в свободное время — а его было хоть отбавляй — Аугусто приобщался к культуре. В современном варианте.
MTV — портал в иной мир. Открыл много новых песен и групп.
И вражеское ТВ в этом плане способствовало.
В Нуэво-Рома рок и другую молодёжную музыку не то, чтобы запрещали — фристайл, в том числе местный, вовсю крутили по радио. Но не давали развития.
У противника было иначе. Некоторые коллективы и исполнители из Эстрелья-Нуова даже приезжали на гастроли — до революции и войны.
Чем ещё занять время? Рядом — посёлок, где можно пропустить стаканчик, узнать свежие сплетни. Жаль, нет борделя. За этим — в ближайший городок, Нуэва-Эсперанса. Аугусто пока не сподобился. Пусть думал. И много.
Так и существовали.
У самой границы, близ линии фронта. Но дома.
Новое назначение Бальбоа получил буквально спустя пару дней после той самой эвакуации. По слухам, она наделала шума. Какой-то столичный чин пытался наезжать на Марини:
— Зачем нужно гнать вертолёты ради мяса?
Общий смысл: «Осы» — хороши. То есть были. Но их теперь нет. Тех, что уцелели, — мало. «Вертушки» же стоят дорого. Гонять — неоправданно.
Если всё правда, тип не совсем адекватен. Говорить такое командиру «Железного корпуса»!..
Генерал повёл себя предсказуемо. Вмазал штабному по роже, и только потом, когда его оттащили, гневно сверкая глазами, бросил:
— Мясо — такие как ты. И дерьмо. А то — настоящие люди.
Как было на самом деле — сложно сказать. Но генерал продолжал служить, а «Железный корпус», пожалуй, оставался единственным, кто из всей группировки вторжения ещё держал фронт.
Временами, сидя с баночкой колы, Аугусто смотрел в сторону границы. Там, за полосой джунглей, люди убивали друг друга. Разрывы снарядов слышались часто. Но без прилётов сюда, в царство мёртвых. Точнее, один из его филиалов.
К востоку отсюда — вдали от глаз посторонних, на неиспользуемой железнодорожной ветке — стояли вагоны-холодильники. Сцепленные друг с другом. Почти мини-поезд. Служба как здесь. Только глушь. Одуреешь.
Впрочем, что-то подсказывало Бальбоа: скоро всё это закончится. Президент США сказал прямо: «Конец этой тирании близок». Призвал народ Нуэво-Рома к стойкости и терпению. Приветствовал «любые проявления гражданского мужества». Когда глава сверхдержавы говорит с такой прямотой — очевидно, не шутит.
Аугусто не мог оценить масштаб, но ребята сказали: вскоре после этого поставки в регионы стали сбоить. Раньше отгружали трупы регулярно, но мало. Сейчас…
Вчера, например, забрали сразу двадцать cuerpos — в Вилья-дель-Соль.
Сегодня…
Не приехал никто.
* * *
Смотреть национальное телевидение ещё до войны было дурным тоном. А уж во время неё и подавно. Зоопарк дьявола. Впрочем, возможно, и демоны в аду оскорбились бы. Или, напротив, возликовали.
Ведь даже падшим духам приятно сознавать, что есть кто-то хуже.
В самом деле. Пляски пропагандистов — праздник лжи и цинизма. Тотальная утрата связи с реальностью. Чем дальше — тем больше.
Бальбоа и его сослуживцы включали местные каналы только случайно.
Война уже проиграна — а в ящике: мы вот-вот победим.
США пригрозили вмешательством — «мы выстоим, а они скоро развалятся».
И так — бесконечно. Изо дня в день.
Нет, в самом деле, лучше посмотреть CNN. Благо ловит.
Так они и узнали вначале об инциденте в Вилья-дель-Соль — куда накануне отгрузили двадцать тел. Местный священник, падре Висенте, произнёс антивоенную проповедь, был арестован, но вскоре отпущен. Причина: возмущённые горожане вышли на улицы, требовали освободить духовного пастыря.
Затем — восстание в Ломас-Бланкас. Недалеко от столицы. Вооружённые люди в форме без опознавательных знаков захватили городок, взяли под контроль мэрию, телецентр, полицейский участок. Мятежников поддержал гарнизон.
Именно тогда местные сюжеты стало интересно смотреть. Конечно, не официальные. Те, что крутили повстанцы.
Ещё — беспорядки на западе. Погромы вербовочных пунктов.
И вскоре — американская бомбардировка столицы.
Прямой эфир CNN. Breaking News. Съёмка со спутника. Разрушения. Пламя. Клубы чёрного дыма.
Бегущая строка:
— ... ракеты «Томагавк» ударили по столице Нуэво-Рома ...
Спустя короткое время — возобновившееся вещание. Арест Савалласа. Смена власти. Временное правительство. Прибытие Андреа Новелли — молодого оппозиционера, критика свергнутого режима, жившего многие годы во Франции. Избежавшего несколько покушений. Ещё накануне разгрома его принимал в Кэмп-Дэвиде глава Белого дома. Как будущего законного лидера.
Фантастика, ставшая явью.
* * *
В ангаре было тихо. Система работала в штатном режиме. Проверка температуры. Смена.
Уже почти неделю никто не приезжал за покойниками. Новые партии с фронта тоже не приходили. Возможно, потому что военные действия уже не велись. Новые власти начали переговоры о мире. Обсуждались условия. Не о будущем — о выводе войск.
Попытки связаться с начальством ни к чему не привели. Как будто о них все забыли.
Аугусто в очередной раз глянул внутрь рефрижератора. Пересчитал тела. Все на месте.
Закрыл дверь.
…Они приехали в полдень. Два джипа. С ними — пара автобусов. Один — от центрального телевидения. Точнее, канала, который теперь был вместо него. Другой — аргентинское ТВ.
Из головного джипа вышел офицер. Молодой, с нашивками подполковника, в новой форме.
Ответив на приветствие, улыбнулся, демократично поздоровался за руку с каждым.
Бальбоа и сослуживцы опешили.
Прибывший и сопровождающие чины — все сплошь юнцы, как будто из недавно произведённых — оглядели ангар. Журналисты включили телекамеры.
Аугусто попытался робко возразить:
— Господин подполковник…
— Всё в порядке, сержант.
Перед взором санитара предстала бумага с бланком Минобороны, подписью и печатью.
— И кстати, поздравляю вас с победой.
Бальбоа с недоумением переглянулся с Грегорио, перевёл взгляд на гостей.
Увидев их замешательство, офицеры и журналисты заулыбались.
— Вы не ослышались, Бальбоа. С победой. Конец тирании. Войне. Отныне у нас демократия и свобода.
Наслаждаясь произведённым эффектом, офицер ободряюще хлопнул сержанта по плечу. Кивнул. Снова посмотрел на санитара.
— Открывайте.
Бальбоа замер.
— Но...
— Война кончилась, — терпеливо пояснил подполковник. — Власть сменилась. Время говорить правду.
Потом добавил — строго и жёстко:
— Это приказ.
Аугусто отдал честь, рявкнул: «Слушаюсь!» — подошёл к первой фуре. Открыл.
Холодный воздух вырвался наружу, облаком пара.
Камеры снимали тела.
— Достаточно, — сказала журналистка местного телевидения — улыбчивая, молодая и симпатичная, — когда им показали содержимое второй фуры.
Бальбоа затворил дверь.
Девушка кивнула. Оператор поднял камеру.
— Несколько слов, — сказала она.
Аугусто замялся. Посмотрел на сослуживцев и прибывших офицеров, точно ища поддержки.
— Что говорить?
— Просто скажите, что они здесь.
Сержант открыл рот. Сглотнул, кашлянул, сделал вдох.
— Они здесь, — сказал он. — Лежат. Некоторые — уже много месяцев. Кто-то — уже почти год.
Камеры выключились.
Телевизионщики убрали аппаратуру.
Девушка подошла к Аугусто.
— Спасибо, — сказала она, улыбнувшись.
Бальбоа молчал.
* * *
Они уехали. На прощание угостили всех сигаретами, шоколадом.
Сказали, что скоро все тела заберут и их служба закончится.
Усмехаясь, подполковник заметил, что не возражает, если Бальбоа и его люди отметят праздник свободы.
— Конечно, в пределах разумного. Субординация, дисциплина.
Следуя совету начальства, во второй половине дня Аугусто отлучился в посёлок.
Пропустил рюмку, обсудил последние новости. Похвастался:
— Меня покажут по телевизору.
Хозяин забегаловки, сеньор Торрес, скрюченный, похожий на ветку старого дерева, усмехнулся в усы.
— Поздравляю.
Бальбоа остановился на террасе, закурил.
Выпуская кольца дыма, глядел на тихий посёлок. Фоном слышал музыку из динамиков. Doors.
Мимо шли мама и девочка. Лет пять, тёмные косички, простое светлое платье. В руках — букет хризантем. Жёлтых. Похожих на миниатюрные солнца.
Остановилась. Посмотрела на санитара большими небесно-голубыми глазами.
Протянула один Аугусто.
— Дядя, держите.
Он машинально принял. Улыбнулся, кивнул.
Голос Джима Моррисона, сопровождаемый звуками акустических гитарных аккордов, плыл над пыльной, дремлющей улицей:
«This is the end
Beautiful friend
This is the end
My only friend, the end».
(«Это конец,
Мой прекрасный друг...
Это конец,
Мой единственный друг… конец».)
«Вот и всё», — подумал Бальбоа. Но что именно — «всё», он не знал. |
