Приобрести книгу в нашей книжной лавке https://vk.com/market-128219689?screen=group 15/3 1961
«Да ведают потомки православных…»
Пушкин, «Борис Годунов», келья Пимена.
«Потомки православных» - это, мои милые, Вы: Лёня (ст. сын), Саша (мл. сын) и теперь ещё Мишка (внук). Молодец всё-таки был Пушкин. Правильно сказал «потомки православных», знал сукин сын, что эти потомки православными сами уж не будут.
Но это отклонение излишне всё. Главное, мои милые потомки, я хочу Вам рассказать дальше о своей жизни. Этот рассказ будет касаться предпоследнего, как мне кажется периода моей жизни, периода с 1945 по 1956 годы. (Хотя «чем чёрт не шутит», может быть, это и не будет «предпоследний» период. Ведь «судьба - проказница, шалунья». Но это опять-таки излишняя болтовня.) Я хочу восстановить по памяти упомянутый период и больше ничего. Восстановить для того, чтобы Вы знали, что Ваш отец и дед, обвинённый в ужасных преступлениях, не так-то и был виновен.
В виде предисловия возьму коротко период с января по 9 мая 1945 года. А потом уже перейду к событиям главным.
Тяжёлое это было время. Издыхающий гитлеризм был ещё страшен. Извивался в агонии, но всё же на фронте и в тылу был опасен. Особенно для беззащитного мирного населения, к каковому принадлежала и наша семья. Ты, Саша (Александр Борисович Попов), только что (5-1-1945) появился на свет. Мама (Надежда Иосифовна) была беззащитной (родилась в 1909г.). Лёня (родился в 1929 г.) (Леонид Борисович Попов) был ещё маленький. Ему было меньше лет, чем тебе сейчас. Мы - русские эмигранты - административными действиями немцев были поставлены как-то отдельно от чехов. Это заставляло последних, в массе, относиться немного настороженно к нам. Конечно, хорошо знавшие нас лично относились к нам хорошо.
Все мы одинаково страдали от войны и от немецкого засилья. Все мы ждали Советскую армию как освободительницу. Все мы желали её прихода. Но не все одинаково. Было много оттенков, зависящих от того, как люди понимали совершающиеся грандиозные события, что зависело от степени их интеллигентности. Зависело это также от той платформы, на которой стояли люди.
Возьмём чехов, например. Разжиревшая за время владычества немцев деревня ждала, что её освободят и дадут жить как она захочет. Рабочие, стоявшие на коммунистической платформе, ждали с надеждой политических перемен, кроме освобождения. Менее интеллигентные из рабочих надеялись, как и крестьяне, что «дядя освободит» и опять заживут как будут хотеть. Интеллигенция? Но ведь она тоже не одинакова. Есть люди, принадлежащие к так называемой интеллигентной среде только по названию - ну те ждали как крестьяне. А те, что были интеллигенцией не только «по принадлежности», а и по внутренней ценности - как ждали они это показал 1945 год. Верхние (Horni) 10.000 - те, конечно, не ждали и ретировались в большом числе. А те, что были вокруг их - те опасались. И тоже частью ретировались, а частью были насторожены.
Ещё при I республике было ясно выражено настроение: «Мы выше в культурном отношении (по культуре). Мы не можем покориться им, большим численно и сильнейшим». Этот взгляд был и во время оккупации и только был сглажен страданиями уярмлённых.
Но средняя интеллигентная среда действительно понимала международное положение и готова была вполне принять всё без оговорок. Это были те молодые, хорошие, чистые. Настоящие люди. Ну, а как мы - русские? Тоже, конечно, расслоение. Ведь «сколько голов - столько умов», «один любит попа, другой попадью, третий попову дочку. Часть уходила. Уходила потому, что «знала кошка чьё мясо съела» или же просто считала для себя неприемлемым жить в советских и им подобных условиях. Немцы поддерживали этот «исход»: давали вагоны и классные и товарные, разрешения, помогали реализовывать имущество. Для них, для их планов на будущее, это было выгодно. Надо отдать им справедливость хорошие они организаторы, есть у них широкий кругозор. Их политика глупа, их действия зачастую бесчеловечны и продуманно зверски жестоки. Не люблю их, если не сказать большего. Но во многом следовало бы у них подучиться. Чехи прожили с ними 300 лет, многое «переняли» (odkoukli), но будучи в подъяремном состоянии, конечно не могли приобрести широких кругозоров в административных действиях. Я говорю о большинстве, конечно, а не о единицах. Тех и у нас, у русских было много. Но всё же у нас говорилось: «Один немец - послушность, два немца - порядок, три немца - организация. Один русский - гений, 2 русских - беспорядок, 3 русских - революция.» А немцы, опять-таки в массе, насыщены этим чувством послушности, порядка и организованности. А здесь сами о себе чехи говорят: «Каждый чех - это особая политическая партия». Сейчас их перевоспитывают, но пока что перевоспитание не идёт в прок. Посмотрим, как будет дальше, не придётся ли применить «иные меры» (silnejso kafe).
Как смотрела на события дальнейшая часть эмиграции. (Надо принимать во внимание, что эмиграция здесь, в Чехословакии, была в большем числе интеллигентского состава.) Эта масса ждала с надеждой, что «всё образуется». Мне приходилось говорить на эту тему со многими. Я вполне отдавал себе отчёт в том, что вопрос будет решаться в каждом случае иначе. Помню один из наших последних разговоров с Игорем. Мы оба оставались сознательно, но Игорь утешал себя тем, что «мы поставим свои условия примирения». Я говорил ему, что думать так - очень наивно. Мы должны принять всё безоговорочно и не уходить на запад, чтобы не продолжать вредить СССР хотя бы потенциально. Ибо каждый политический эмигрант потенциально вредит своей родине. Мы должны остаться, хотя бы даже нам угрожало определённое количество процентов серьезной опасности. «Лес рубят - щепки летят.» И с этой возможностью надо a priori примириться.
Так я разговаривал со многими. С дядей Колей (Николай Иванович Астафьев), с Ладёдей, с о. Исаакием, я, между прочим, виноват в том, что он остался: на Сашиных (Александр Борисович Попов) крестинах я ему сказал, (когда он в ответ на чей-то вопрос сказал, что уедет), что он «как пастырь» просто не имеет права уезжать, с Белым, с нашими в Брно, со многими своими знакомыми в Праге по работе, например, с арх. Krivanem в «Calofrige», с Яном Яновичем, который уже в то время перешёл из «Calofriga» на фабрику лекарств, с хорошим приятелем...., что были в здании напротив теперешнего вокзала Тешнов. Особенно с этим последним, с... мы мечтали о приходе советской армии. В их фирме, используя широко поддерживавшиеся немцами социальные улучшения для рабочих и служащих, построили в чердачных помещениях дома финскую баню: пар, бассейничек и душ. Когда мне по службе приходилось ходить к ним и вести переговоры о заказах с...., то мы их заканчивали баней. И там, лежа на полке в парной, мечтали не боясь, что нас могут подслушать и донести. (Следователь в Бадене у Вены однажды мне саркастически сказал: «Ты может быть ещё скажешь, что с нетерпением ожидал прихода Советской армии.» Я ответил, что мог бы утверждать это, но он мне всё равно не поверить, мог бы доказать свидетельскими показаниями это, но он мне отказал в вызове свидетелей, так что мне говорить бесполезно.)
Перед твоим ещё рождением, Саша, в октябре - декабре 1944 г. Гитлер стремился создать в северной Италии «гнездо контрреволюции». Хотел там создать посёлки казаков, как попавших в плен в Отечественную войну 1941-45 гг., так и эмигрантов времён гражданской войны 1917-1920 гг. Немцы народ дошлый. Сказано - сделано. Повыгоняли из ряда деревень северной Италии на границах с «risi» итальянцев и стали свозить туда казаков со всей захваченной немцами Европы. Документов не требовалось - достаточно было сказать, что казак или «хочу в казаки» - и ехал. В Чехословакии среди эмиграции желающих было мало. Здесь немецкое командование применило давление: создало наборный пункт (казачье руководство этим пунктом возглавлял произведённый в «генералы» в 1944 году кубанским «атаманом» Науменко (т. е. немцами) бывший полковник инженер-строитель Шелест. Немецкое командование рассылало постепенно всем казакам в Чехословакии по адресам взятым Шелестом у «генерала» Балабина, руководителя (leiter) казаков в «Протекторате Чехия и Моравия», которому мы были подчинены немцами, официальные повестки с вызовом на медицинский осмотр в наборном пункте (он был в Дейвицах...).
После медицинского осмотра, сдачи трёх фотографий и записи в картотеку вызванному задавался вопрос: желает ли он добровольно поступить в ряды немецких казачьих военных образований - таким путём создавались добровольцы из Чехословакии.
Казаки не немецкой ориентации были возмущены этими повестками. 5 человек в Протекторате даже отвергли этот вызов на осмотр. Это были: Попков Василий Кириллович, Кохановсков Иван Романович, Марапуев Дмитрий Сергеевич, Григорьев...... и Попов Борис Семёнович. Всех нас в одно прекрасное утро в 5 часов забрала протекторатная полиция и сдала в Гестапо (в Печку в Палац). Меня привели и сдали в передней, втолкнули за дверь и решётка захлопнулась. Там меня записали и сказали, чтобы я шёл в такой-то этаж, в комнату N такую-то (эти номера, конечно, не помню). Когда я, приведённый под конвоем растерянно оглянулся, то мне с насмешкой сказали: «Да, да, идите один, не бойтесь, здесь иного выхода нет.» Я пошёл, нашёл, вошёл. (Поражался, конечно, по дороге убранством Печкова палаца: ноги тонут в коврах, картины, стекло, статуи). Когда вошёл, то меня бывшие там двое спросили кто я и приказали стать лицом к стенке. Потом ещё кто-то вошёл. Я вернулся взглянуть, когда и вошедшего, назвавшегося Попковым, поставили лицом к стенке, но сзади послышался злой окрик: «Не шевелиться, смотреть в стенку.» Потом вошёл Кохановсков и Марапуев. (Не было только Григорьева Анания.) К нам обратились: «А где пятый. Кто умеет говорить по-немецки?» Я сказал, что знаю, что не знаю кто должен быть пятый. Мне сказали: «Григорьев Ананий Григорьевич». Я сказал, что знаю, что Григорьев Ананий Григорьевич живёт и работает в Пильзене, а иного ничего не знаю.
Потом меня спросили почему я не явился в наборный пункт. Я сказал, что был там уже давно, видел Шелеста, спросил его он ли это что вызывает. И когда он подтвердил, то я вернул ему повестку и сказал, что ввиду того, что не хочу записываться добровольцем, то не считаю нужным и являться на медицинский осмотр и регистрацию. Спросил его удовлетворяет ли его это и получивши утвердительный ответ - ушёл. Мой ответ произвёл потрясающее впечатление и меня ещё переспросили, действительно ли это так было и угрожал карами за ложь. Я стоял на своём.
После меня, почувствовав впечатление, все как один ответили то же самое. Тогда нас повернули лицом к себе и заявили, что вызывал нас не Шелест, а Wermacht, что Шелест получит взбучку за то, что сбивает с толку и нас и их, и что нам предлагают немедленно идти в Дейвице, а если мы не пойдём сами, то нас туда проводят. Предупредили, что после разъяснения, что нас не Шелест вызывал нам должны быть ясны кары, которые постигнут нас и наши семьи за ослушание.
Мы поблагодарили за провожатого, отвергнув его и покорились неизбежному. Гестапо перед нашим уходом позвонил Шелесту, говорил с ним по-русски, выругал его за дезинформацию нас и сказал, что мы туда идём.
Через несколько дней нас опять привели в Гестапо. Оказалось, что Шелест забыл сообщить, что мы были в регистрационном пункте и нас хотели уже карать. Кроме гестаповцев (в тексте «гестапаков», примечание ред.) сидела девица за пишущей машинкой с вложенной в неё бумагой для записи допроса. Её услали. Гестапак (на чешском «gestapák» - гестаповец) вызвал Шелеста и матерно его ругал за бестолковость. Нас потом отпустили.
Потом 5/1 1945 появился на свет ты, Санюрка. Мы зажили вчетвером. Перенесли ошибочный налёт американской авиации, при котором мама (жена Б.С. Попова — Божена Надежда Иосифовна) чуть не погибла. Стала собирать во дворе твои пелёнки, сушившиеся на солнце, а потом испугалась и убеждала в дом, схватила тебя в коляске и с Лёней шла из квартиры в погреб. И в это время к нам, возле нашего двора, упала бомба. Когда я пришёл, то ты мирно спал, не проснулся от бомбы, но мордашка у тебя была засыпана стекольной пылью.
Происходила агония Германии. Зверь издыхал, но всё ещё кусался. Надо было быть осторожным.
В Праге немцы устроили власовский съезд в пражском Кремле. По радио оттуда неслись русские речи. Мы дрожали от негодования: славянский, чешский Кремль осквернялся германофильской пропагандой.
Но прошло и это. Прошёл налёт, на этот раз планированный и прокламациями с аэропланов за неделю предсказанный, на фабричные районы (четверти) Праги Высочаны - Либень. Ненужный для войны, но нужный американцами для ослабления потенциала СССР после занятия Чехословакии. Налёт такого же характера, как перед тем произведённый на Злин.
И, наконец, 5/V-1945 вспыхнуло около полудня восстание в Праге. Я не успел дойти домой - отсиживался в погребе дома, где был «Calofrig» на Гибержской ул. N 12, напротив и в Delnickeho domu. На Гибержском вокзале и в Delnichem dome шёл бой. Мы с Твёрдым Николаем Николаевичем ночью передавали в Delnicky dum на верёвке ящики с патронами, посылавшимися откуда-то через крышу противоположного дома, по пожарной лестнице. Потом Delnicky dum и вокзал затихли. Мы слушали радио с призывами о помощи, слушали сводки о боях в Праге, слушали о бое в Радиопалаце. Потом было сообщено о приходе Власовцев на помощь. Они прошли на Смихов, на Малую Страну и к нам на Панкрац. Трупы их лежали потом в русской гимназии и похоронены напротив суда на Площади Героев в общей могиле. Идя потом домой, я видел их и на улицах.
Потом было заключено перемирие. Немцев пропустили на другую сторону Влтавы. Шли по Гибержской улице под Прашную брану всю ночь. Я смотрел через щели и через неосвещённые окна лестницы: шли танки, солдаты, штатские, женщины, дети, с грудными на руках или в колясочках - гидра уползала.
Утром я пошёл домой, но не пустили. Смог уйти только к вечеру. По дороге меня остановили полиция и жандармы. Улицы были обезображены и пусты. Лежали трупы. Это был вечер 8/5. У меня спросили паспорт. А он, как Вы знаете, был для «statenlos» - написан по-немецки. В участке недоразумение сразу разрешилось и меня отпустили, но предупредили, что идти прямо опасно. Дали маршрут через Пришкопы. Кое-где постреливали. Иногда приходилось перебегать и прятаться, так как свистела пуля.
Дошёл я до Tylova namesti, до его конца в направлении к Панкрацу. Было уже темно. Вдруг впереди вспыхнула сильная перестрелка. Заговорили и пулемёты. Билось стекло, визжали пули. Я забежал к Луговым и у них переночевал. А утром на рассвете 9/5 был дома. Вы уже были в разбитой квартире, но всё же раз была тревога и мы ещё ходили в погреб.
А потом шли встречать Советскую армию на Площадь героев. Баррикаду уже разобрали - работали мы все.
Снизу, из Нусли по Будейовицкой шли танки. А через площадь в это время волокли избитых, окровавленных гражданских немцев всех полов и возрастов. Передовые русские остановили избиение и отнесли избитых через маленький вход в тюрьму, куда их волокли. Потом на площадь вышла голова колонны и какой-то полоумный немец стал стрелять с крыши, с того дома, что на.... улице, над тем магазином и мастерской Газо и водопроводной. Его ссадили советские снайперы и он грузно шлепнулся на землю. Потом вдруг началась стрельба беглым огнём из винтовок из-за заборов на площади. Два юрких танчика бросились через ворота и сараи и на тех местах, где огород болгарина, расстреляли группу немцев.
Я потом говорил своим знакомым-чехам (уверявшим раньше, в разговорах, что до зверств в культурной Чехословакии, какие случались в России во время революции 1917 года и во время гражданской войны, не может дойти), что всё это теория, а практика показало иное. Правда, это было 24 часа в Праге, но не будь Советской армии и продолжайся безвластие долее - могло быть и хуже. Да потом и во время своей уже власти, были «дела», правда «культурнее», но не лучше.
Толпа не расходилась от выстрелов. Танки выезжали уж на площадь.
Вдруг к тротуару подкатил легковой автомобиль в сопровождении двух военных грузовых наполненных солдатами.
+++
Продолжаю писать в тот знаменательной день, когда первый человек в ракете взлетел «выше леса стоячего, выше облака ходячего». Этот день, Среда 12 апреля 1961 года будет памятен не только в СССР, но и во всём мире и имя Юрия Алексеевича Гагарина (и фамилия-то «летающая») тоже многие будут помнить. Как это сообщение было встречено здесь, у нас в канцелярии, где я пишу в обеденные перерывы, - лучше это не предавать бумаге, грустно стало бы.
В автомобиле поднялся офицер и по-русски обратился к толпе: «Кто из Вас знает, где расположены заводы Юнкерса и может помочь Советской Армии, указав это.» Я ответил ему, что знаю и могу показать почти все крупные отделения заводов Юнкерса в Праге и окрестностях. (Ведь я работал у фирмы «Calofrig» - термоизоляции - и мы делали изоляцию во всех отделениях Юнкерса, и в надземных, и в подземных.) Услыхав русскую речь, офицер соскочил с автомобиля и подошёл к нам. Толпа, стоявшая впереди, расступилась, давая ему широкую дорогу. Это мне особенно чётко запомнилось потому, что в тот момент блеснула мысль: «Как Моисей ударил по Чёрному морю».
Офицер спросил откуда я знаю русский язык и узнав, что я русский и стою здесь с женой и колясочкой, где лежал 4-х месячный Саша, галантно приветствовал Надюшу и попросил её дать взаймы своего мужа до ночи, обещая вернуть меня в целости и сохранности прямо домой (Обещание он исполнил и очень торопился, когда мы, закончив работу, пустились в обратный путь).
Надюша без колебания согласилась, хотя после стрельбы (Появлялся высоко в небе и немецкий аэроплан-разведчик. А может быть это был и американский) она была немного в страхе. Но радостное волнение при виде идущих советских танков и такое обращение к ней офицера, говорившего литературным красивым языком, и желание быть полезными армии превозмогали страх оставаться одной.
Я сел в автомобиль возле офицера - он сам правил рулём - и мы рванулись вперёд. Проехали через площадь возле русской гимназии, потом вниз, как Саша ходит в школу, потом по шоссе к Неклановой Улице, а оттуда вправо под железную дорогу и через Слуни на Карлову площадь и дальше по Водичковой улице.
Всюду были следы баррикад, правда уже убранных, но всё же мостовые улиц были не совсем в порядке на перекрёстках. Автомобили сразу развили бешеную скорость. Капитан кричал мне, что они спешат так как это специальная часть, занимающаяся те заводы и фабрики, которые построены немцами на территории Чехословакии после 1941 года, по договору принадлежащие СССР.
Говорил, чтобы я только показывал: прямо, направо, налево, и чтобы не боялся, так как он привычен к такой езде, а кроме того в Праге всюду советские регулировщицы движения. На улицах были только пешие не тротуарах приветствовавшие проезжающие советские автомобили. На мостовых попадались только перевёрнутые автомобили, повозки и трамваи. Но когда мы вылетали на Водичкову улицу, то мне стало страшно. Там толпа шла сплошь по улице. А вдали показалась Вацлавская площадь, запруженная народом, по которой кроме пеших двигались густо и военные автомобили. А наши автомобили неслись на эту стену, не умеряя скорости всё время давая звонкие отрывистые сигналы. Толпа расступалась, но впереди была стена людей и машин на Вацлавской площади. Я сказал офицеру, что сейчас будем переезжать через людную Вацлавскую площадь, не надо ли уменьшить скорость. «Нет, - отвечал он, - сейчас увидите, как нам сделают улицу». Его сигналы возросли в силе и почти сливались в какой-то вибрирующий почти свист. «Это наш сигнал, который хорошо знают регулировщицы. Мы, специальная часть, имеющая право на дорогу», - сказал капитан.
И действительно. Вдруг толпа на Вацлавской площади расступилась, автомобили остановились, и мы с пронзительными писками пронеслись через площадь в Йиндрижишскую улицу. Я успел только увидеть регулировщиц в проходе нам данном, море народа, автомобилей, танков и мы влетели в Йиндрижишскую улицу.
Пролетели возле Тибернского вокзала, повернули вправо. Я предложил капитану взглянуть на военные казармы, где во время Протектората были немцы. Это на той улице, где Карлинский костел. Остановились там и вошли в открытый проезд. Во внутреннем дворе представилась картина: грудой лежали наваленные до высоты человеческого роста, а может быть и выше, велосипеды. Военные, но больше было обычных мужских и дамских. Вся эта груда была переломана и смята. По ним очевидно несколько раз проехали с тяжёлой грузовой машиной. Те штатские, у кого были отняты на шоссе велосипеды бегущими немцами уже никогда не получат своих велосипедов. Зачем это было надо делать?
Мы взошли во второй этаж в помещение штаба. Там был какой-то старый военный чин, кажется, бывший командир того полка, который когда-то помещался в этих казармах. С ним было несколько молодых офицеров. Они тоже, наверно, недавно пришли сюда и были заняты работой по восстановлению чешской армии. Среди молодых был также один русский, из эмигрантов.
Перекинувшись парой слов, мы снова помчались дальше. Невероятно быстро подлетели к заводам Юнкерса в Высочанах. В проходной уже была охрана. Там стояли чешские студенты. Они передали караул русским солдатам и повели нас показать отделение завода и лаборатории. В низких помещениях, кажется, это были раньше, давно когда-то, конюшни и каретные сараи почты, стояли рядами чудесные станки. Их было больше 3000. На дворах были сложены штабелями сгоревшие, обгоревшие и просто отслужившие свой короткий срок службы турбины внутреннего сгорания, т.е. которые были на аэропланах Юнкерса звуковой скорости. Лаборатории были полны машинами, приборами, химикатами. Там стояли всюду испытываемые, отработавшие свой срок и сгоревшие газовые турбины. всё это Богатство принадлежало теперь Советскому Союзу.
Оставив стражу на заводе, мы поехали дальше занимать сначала отделения Юнкерса в Высочанах. Но времени оставалось мало. Вечерело. Капитану надо было позаботиться о пище для расставленных ранее и со мною постах. Он решил сначала использовать мои сведения о заводах Юнкерса. Вынул план Праги и карту окрестностей, и я стал красным карандашом отмечать отделения Юнкерса в Праге, в сёлах вокруг неё, в погребах пивоваренных заводов, в туннелях железной дороги по правому берегу Влтавы - Вранской плотины и озера, в пещерах Прокопового Удоли.
Потом капитан спросил меня, где достать чего-либо солдатам на зубы на язык. И мне как-то вдруг вспомнились две встречи: с управляющим Томашского пивоваренного завода и с управляющим фабрики копчёных изделий Хмеля. Первый говорил, что они варят не только предписанное немцами почти безградусное пиво. Нет! В погребах отстаиваются бочки с пивом для Советской армии, их настоящее святое Томашское. «Будем угощать освободителей!» А второй говорил то же самое. Я давно знал, что часть ледников, которые «Calofrig» делает для Хмеля наполняется копчёными изделиями и замуровывается. И управляющий говорил, что там не «тощие» колбасы военного времени, а настоящие чешские копчёные изделия, полноценные. «Будем угощать освободителей!»
Я предложил капитану поехать на пивоваренный завод святого Томаша и на фабрику копчёных изделий Хмеля, поделившись с ним воспоминаниями. Капитан согласился. На наших автомобилях с солдатами было уже достаточно места, т. к. солдаты были разделены по караулам и с капитаном осталось только человек 6 команды. Пустились в обратный путь. В пивоваренном заводе нас спросили сколько постов и узнав, что 7, вкатили нам бочонков 10 по 50 литров, присовокупив к каждому бочонку насосик для выкачивания пива. Управляющий был страшно рад. Он угощал в заводе в это время многих, но на посты ему впервые удалось послать. Когда капитан спросил, что надо заплатить, тот даже обиделся. Жалел, что капитан и шоферы отказались попробовать пива, а солдаты ограничились кружкой на брата.
Смеркалось. Мы покатили дальше. В городе было тесно. На улицах перед домами стояли столы - это жители приветствовали освободителей. Всюду были картины радости, братания, всюду бегали и суетились, щёлкали фотоаппараты, слышалась русская речь. Но на площади Тыла и окружающих Хмеля улицах было тихо. Когда мы подъехали к заводу копчёных изделий, то ворота проезда были широко открыты и управляющий стоял в них. Он бросился навстречу вышедшему из автомобиля капитану и приветствовал его. Увидев меня, он понял, что я привёл сюда русских, и стал благодарить меня за это, говоря «что с утра ждёт, что кто-либо из Советской Армии зайдёт к ним, но так как их ворота в стороне от главных путей и как-то спрятаны даже, то до сих пор никто у них не был Он приготовил накрытый стол - всё чем может похвалиться довоенный Хмель и всё довоенное хмельное поставил на этот стол. Просил меня перевести русским его слова и приглашение зайти к нему.
Капитан был тронут и пригласил солдат и шоферов (тоже, конечно, солдат) следовать за ним. Мы вошли влево от проезда в квартиру управляющего, в полуофициальную её часть - большую комнату. Во всю её длину вдоль правой стороны стоял стол, покрытый белыми скатертями и уставленный... Боже! Такого Богатства я давно не видел! такого ассортимента тоже. Стол просто ломился от яств и питий. Стояли на нём и цветы, ароматные цветы. Новая комната была пропитана добротным Хмелевским ароматом копчений, действительно полноценных копчений.
Хозяин просил к столу. Капитан извинился, что он по долгу службы пить не может, но солдатам разрешил слегка утолить жажду. Мы сели. Чокнулись. Хозяин произнёс тост за СССР и её Армию. Капитан ответил, пригубив к сливянке. Солдаты выпили, крякнули от крепости сливянки и не заставили себя долго просить откушать. Все были уже голодны. Заработали вилки и ножи. Я с чувством радости констатировал, что все хорошо и правильно пользуются этими инструментами.
Но долго не сидели. Сначала офицер со мною и с управляющим пошли поговорить о деле. Солдат оставили семье управляющего. Узнав, что надо 7 комплектов ужинов для команд по 7-10 человек управляющий кликнул своего помощника и приказал сделать 8 корзин, в которые положить по окороку и разных сортов колбас и иных копчений сколько влезет. Когда я заметил ему, что капитан говорил о 7-ми постах, то он кивнул: «Да! 7 постов + капитан с командой = 8» Капитан улыбнулся, но нахмурился, когда управляющий добавил: «В каждую корзину по 5 бутылок сливовицы.» «Сливовица», хотя и была названа по-чешски, была понята капитаном и категорически отменена.
Мы вернулись в комнату. Пир ещё продолжался, но бутылки, к моему удивлению, были почти полные. Когда я спросил одного солдата, неужели ему не нравиться сливянка, тот ответил, что очень понравилась, но когда капитан разрешает выпить по маленькой, то это значит только по 3 рюмки, а больше ни-ни! У них, мол, «круговая порука».
Мы увидели в окно, что из проезда выкатывают конические корзины и зашивают их полотном. Вернее сказать, не корзины, а корзинища. Стали прощаться к неудовольствию хозяина. Тот просил меня привести ещё кого-либо из Советской Армии. На вопрос о цене замахал руками: «Хмель может ведь себе позволить предложить хлеб-соль советским солдатам, стоящим на постах. Повторные предложения денег, которых у капитана был полный кожаный мешок на боку, ни к чему не привели. Мы поблагодарили и распрощались.
Машины понеслись в вечерней темноте, освещая себе путь, на Панкрац. Это были короткие минуты. Автомобиль затормозил у наших окон. Надюшка сидела у открытого окна. Капитан благодарил её за данного взаймы мужа и просил удостовериться, что я в полной целости и невредимости. Попрощавшись с ним и с солдатами, я пошёл к двери. Но в это время капитан вдруг сорвал полотно с корзины, стоявшей у него на заднем сидении автомобиля, схватил лежавшую сверху «французскую (чайную) колбасу», толстую, изогнутую в круг, и выскочив из автомобиля протянул её Надюшке в окно: «А это Вам к чаю!» Надюшка еле вытащила колбасу в окно, такая она была тяжёлая. Я думаю, что в ней было не менее 6-7 килограммов, если не больше.
Автомобили рванулись и исчезли за углом.
Саша спал. Скоро вернулся Лёня (он ведь носился по городу все эти дни) и мы действительно пили чай с этой колбасой.
+++
(Вчера 15/4 1961 мне очень не хотелось умирать. Ты, Санюрка, своей бесчувственностью к маме «взорвал» меня и мне стало потом плохо - появились боли в руках над локтем так знакомые по инфаркту и боль в области аорты, распространявшаяся потом к голове за левым ухом. Но всё окончилось благополучно. Только мамочка наша должна лечиться.)
На следующий день я пошёл на работу. Конечно, настоящей работы не было. Были только восторги и впечатления, и только немного неотложных работёнок.
Дни шли. Приходили гости иногда - солдаты и офицеры, которых Лёня фотографировал. Он ведь целые дни летал по городу. Один вдумчивый офицер на вопрос Надюши сказал: «Нас, армии, Вам нечего бояться. Вы для нас милые земляки на чужбине. Но каково мнение тех, кто идёт за нами, за это я не могу ручаться. Это войска и органы МВД и политические органы, их установок мы не знаем.» Это были трезвые слова.
Появились слухи о том, что взяли того, взяли иного. Тревога возрастала, но мы с Надей держались крепко. ещё тогда, когда были немцы и давали возможность уезжать я решил, что не поеду. Когда через Прагу проезжали уходящие наши брненцы-казаки, то Надя, заразившись их паникой, предлагала мне уехать. Но я отказался наотрез. И теперь я вполне отдался судьбе. Если бы я был хитрее, то может быть и не побывал бы в СССР. Ведь «органы» действовали или вслепую, или же если им дали адрес, то, не найдя дома человека, очень не беспокоились. Так случилось со многими. Как говорил, например, p. Divin, имевший в этом деле как четницкий служащий с ними близкое соприкосновение, органам нужны были головы. Раз у них убежало двое. Дивин думал, что надо искать. Куда там. Руководитель того «СМЕРША» сказал: «Ничего. 2 убежали, так мы других 2-х возьмём». Ведь у них не было ни времени, ни особенной охоты после конца войны. Только обуза.
«Не побывал бы в СССР», - это я не так сказал. «Не бросил бы Вас на 11 с 1/4 лет на произвол судьбы», - этого я не хотел бы.
В Праге тогда было очень оживлённо. Особенно первые дни. Потом части развели по квартирам, солдат советских стало меньше. Но всё же были часто интересные встречи и разговоры.
Между прочим, кроме победителей-патриотов были и иные. Их было мало, но всё же были. У нас, например, на Гибернской 12 был один военный. Офицер. Он поселился у истопника. Жил у него, сдружился с ним. И никуда не хотел идти. Истопник раз привёл его ко мне. Офицер сказал, что хочет остаться здесь, в Чехословакии. Переждёт пока уйдёт армия из Чехословакии и останется здесь. Я не советовал. Давал в пример себя: живу за границей 25 лет, женат, дети и всё же тянет домой. Если он не космополит, то тоже не привыкнет. Он сказал, что был патриотом СССР и в партии был. Но его, ещё когда подходили к границам Румынии, оклеветали. МВД взяло его в работу и «иссушило». И теперь, хоть у него на Дальнем Востоке... есть жена и дети, но он не вернётся. Его сделали «бездушной материей», проведя «сквозь строй» машины МВД. Потом его оправдали и вернули ему звание и место в армии. Но он «иссох» и не может себе представить возвращение туда. Два раза он приходил ко мне, и я уговаривал его «вернуться к жизни», «сменить гнев на милость», понять, что ожидает его на чужбине, если он не захочет вредить своей родине и жить просто как человек. Рассказывал я ему, что приходилось претерпевать мне. Он сказал, что подумает ещё. Судьбы его я не знаю. Эта встреча заставила мучительно подумать, но всё же не поколебала меня.
А сведения об арестах всё увеличивались и подтверждались.
И вот настала моя очередь.
Это было в субботу 19 мая. Я шёл домой с работы и когда входил в Милетинкову улицу с Линецкой, то встретил женщину из нашего дома. Не помню, кто это был. Она остановила меня и сказала: «Не ходите домой. За Вами там пришли. Ждут Вас.» Я поблагодарил её за предупреждение, но сказал, что не чувствую за собой вины и не хочу скрываться. И пошёл домой.
|
