Теперь уже можно считать прописной истиной, что сталинский террор 36-38-го годов необычайно ослабил охрану и ее армию, высший и средний состав которой сильно поредел. И напрашивается вопрос: а была бы вообще Вторая мировая война, если бы возглавление Красной армии, уничтожен­ное в ежовщину, осталось командовать этой ар­мией? После смерти Сталина в некоторых литера­турных произведениях была высказана мысль, что если бы уничтоженные командармы остались в живых, они воспрепятствовали бы заключению «договора дружбы» между Гитлером и Сталиным, — договора, который послужил Гитлеру сигналом для начала Второй мировой войны. К сожалению, всё, что связано с этим договором, до сих пор осве­щению в литературе не подлежит и если факт этот где-либо затрагивался, то лишь поверхностно или косвенно и главное фальсифицировано.

Так была затронута эта тема и адмиралом Исаковым в его двух произведениях — в 62-ом году он напечатал в «Новом мире» большой рас­сказ «Пари летучего голландца» и, несколько позднее, в журнале «Москва» — «Повесть о неистребимом майоре». Автор поставил персона­жей этих произведений в комедийные ситуации, но так, что читателю понятен весь трагизм проис­ходившего, — того, что сталинский террор бил не по чужим, а по своим, по советской армии и ее командному составу. Адмирал Исаков был литера­турным предтечей историка Некрича, который тоже видел, что от ежовщины шел прямой путь к катастрофическим поражениям в первый период гитлеровского нашествия на Россию. Но именно потому, что они и видели это и писали об этом, произведения Исакова замалчиваются, а книга Некрича была запрещена.

Ни ежовщина, ни роковой договор между Ста­линым и Гитлером еще не были разработаны в литературе так, как они этого заслуживают. Что же касается вопроса о поистине искренней дружбе и безграничном доверии, которое питал Сталин к Гитлеру, то этот вопрос затронул Солженицын в своем романе «В круге первом», — роман этот, как известно, опубликован тоже только за гра­ницей. Характеризуя Сталина, Солженицын писал:

«Он не доверял своей матери, и Богу тому не доверял, перед которым одиннадцать юных лет отбивал поклоны о каменные плиты. Не доверял солдатам и генералам, что они будут воевать без штрафных рот и заградотрядов. Не доверял своим приближенным. И не доверял своим женам и любовницам. И детям своим не доверял. И прав оказывался всегда! И доверился он — одному только человеку, единственному за всю свою пол­ную недоверия жизнь. Перед всем миром человек этот был так решителен в дружелюбии и во враж­дебности, он так круто развернулся и, из врагов, протянул ему дружескую руку. И Сталин поверил ему! Человек этот был — Адольф Гитлер.

С одобрением и злорадством следил Сталин, как Гитлер драконил Польшу, Францию, Бельгию, как самолеты его застилали небо над Англией. Молотов приехал из Берлина перепуганный. Раз­ведчики доносили, что Гитлер стягивает войска к востоку. Убежал в Англию Гесс. Черчилль пре­дупредил Сталина о нападении. Все галки на бе­лорусских осинах и галицийских тополях кричали о войне. Все базарные бабы в его собственной стране пророчили войну со дня на день. Один Ста­лин оставался невозмутим и беспечен.

Он верил Гитлеру!.. Едва-едва ему эта вера не обошлась ценою в голову...».

Эта же тема затронута и писателем Василием Соколовым в романе «Вторжение». Начало гитле­ровского нашествия Василий Соколов описывает так:

«Семен Константинович Тимошенко до поздней ночи обсуждал текущие дела с Жуковым, который тогда был еще начальником генерального штаба. И он...

«...уже собирался было заявить, что пора бы нам разъехаться на покой, как зазвонил телефон и среди батареи аппаратов нарком отыскал и снял нужную трубку, в начале услышал хрип, треск, похожий на громовые раскаты, потом слу­шал, хмурясь, ни слова не говоря в ответ и блед­нея. — Война... — наконец выдохнул он и весь как-то съежился. С минуту он стоял, онемев и совсем потерявшись.

— Звоните Сталину, вы — нарком... — под­черкнул Жуков, видя подавленность Тимошенко.

Но Семен Константинович едва сдвинулся с места и присел, — нет, повалился в кресло, вдавив растопыренные пальцы в голову. Комкая в груди тревожное смятение, Жуков снял белую трубку телефона, связывавшего с дачей Сталина и, наз­вавшись, попросил:

Позовите товарища Сталина.

— Спит. Приказал не будить, — ответил ге­нерал, личный телохранитель Сталина.

— Немедленно разбудите! — уже со строго­стью, не терпящей возражений, проговорил Жуков.

— Не имею права.

— Я требую... Началась война!

Минут семь в трубке стыло нервное, до предела напряженное молчание, потом, наконец, отозвался знакомый, но вялый спросонья голос.

— Докладывает начальник генштаба, — сказал Жуков. — Немцы сегодня в три часа тридцать минут совершили нападение.

— Что, что? — переспросил Сталин дрожащим голосом.

— ...начали войну против Советского Союза. Прошу дать разрешение пограничным округам начать боевые действия против немецких войск.

Долго, очень долго не было никакого ответа. В трубке слышалось тяжелое дыхание. Только минуты через две-три Сталин сбивчиво передал, чтобы вызвали кого следует...

В четверть пятого в кремлевском кабинете со­брались члены правительства. Сюда прибыли Ти­мошенко и Жуков. В руках у начальника генштаба длинный сверток карты с уже нанесенной обста­новкой боевых действий... Задыхаясь от обиды и злости, начальник генштаба начал докладывать, что германские войска повсеместно нарушили за­падную границу, подвергают варварской бом­бежке наши города,

— Провокация немецких генералов... Это де­лается без ведома Гитлера, — не дав закончить доклад, прервал в смятении Сталин... — Прика­жите войскам границу не переходить и не пере­летать... Артиллерийский огонь не открывать... до выяснения... — И замолк. В душе он про­клинал советского посла в Германии Деканозова, который попутал его успокоительным донесения­ми, и Молотова, похвалявшегося, что Германия будет навечно в союзе с Россией».

О романе «Вторжение» хорошо отозвался мар­шал Жуков. В свое время хорошо он был принят и критикой, но потом политическая погода переме­нилась еще раз, и теперь сколько-нибудь правдиво о начальном периоде войны в России не пишут. Теперь такие партийно-верноподданные писатели, как Ваковский или Кочетов, утверждают, что только неосведомленные или злопыхатели, если не изменники, могут возводить на славных и мудрых вождей, как Сталин, Молотов, Жданов, на­праслину о том, что они будто бы легкомысленно доверились Гитлеру. Эти писатели заявляют, что Сталин и Молотов предчувствовали неизбежность войны с гитлеровский Германией и что договор Сталина и Гитлера о дружбе — только не очень удачный сталинский ход, чтобы остаться на время в стороне от войны, а не катастрофа, которая как раз и привела к войне.

По слову Пастернака, в романе «Доктор Жи­ваго», война грянула, как живительная буря, — она принесла новые неисчислимые страдания, бы­ла сокрушительным бедствием, — но это бедствие и эти страдания сокрушили и сталинский иллю­зионизм, фальшь и ложь и властно потребовали очищения и людских отношений, и литературы от нечистых ухищрений и извращений, насажден­ных в стране ленинско-сталинским режимом. С разразившимся бедствием нельзя было бороться, невозможно было ему противостоять, ни на фронте, ни в тылу, если на тебя обрушивается всё тот же поток лживой пропаганды, — необходима была правда, человечность, доходчивость к человеческо­му сердцу.

И очищение литературного слова началось имен­но с самой простой и доходчивой, массовой фор­мы, с песни и стиха, вскоре после начала войны изменивших и свою тематику, и свое звучание. С них словно вдруг слетела вся напыщенность ходульность, фальшь, как ненужная и портящая литературную речь шелуха. И такие, например, песни, как «Землянка», «Темная ночь», «Жди меня» по сие время остались в памяти у миллионов людей, — потому что они напомнили о близ­кой и понятной сердцу цели войны, будили про­стые человеческие чувства, помогали людям пе­реносить страдания и тяготы, причиняемые вой­ной. Вот отрывок из «Землянки»:

Бьется в тесной печурке огонь

На поленьях смола, как слеза,

И поет мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза.

До тебя далеко, далеко,

Между нами поля и снега,

До тебя мне дойти не легко,

А до смерти четыре шага.

Пой, гармоника, вьюге на зло,

Сумасшедшее счастье зови,

Мне в холодной землянке тепло

От твоей негасимой любви.

А вот первая строфа из стихотворения «Жди меня», которое многим запомнилось навсегда:

Жди меня, и я вернусь,

Только очень жди.

Жди когда навеют грусть

Желтые дожди ...

Слова «Землянки» принадлежат Алексею Сур­кову, стихотворение «Жди меня» — Константину Симонову. И того и другого не без обоснованной иронии называли «полковыми комиссарами самих себя», то есть собственного творчества. Но им, может быть, раньше, чем другим, в первые же месяцы войны стало ясно, что агитки довоенного периода не помогут солдатам и офицерам сдержи­вать натиск гитлеровских полчищ. Именно Сурков и Симонов едва ли не первыми вспомнили об из­вечных общечеловеческих чувствах и, прежде все­го, о правде и душевной теплоте.

А вот послушайте стихотворение «Родина», написанное Константином Симоновым в 1941-ом году, вскоре после начала войны:

Касаясь трех великих океанов,

Она лежит, раскинув города,

Покрыта сеткою меридианов,

Непобедима, широка, горда.

Но в час когда последняя граната

Уже занесена в твоей руке

И в краткий миг припомнить разом надо

Всё, что у нас осталось вдалеке,

Ты вспоминаешь не страну большую,

Какую ты изъездил и узнал,

Ты вспоминаешь родину — такую,

Какой ее ты в детстве увидал.

Клочок земли, припавший к трем березам,

 Далекую дорогу за леском,

Речонку со скрипучим перевозом,

Песчаный берег с низким ивняком.

Вот где нам посчастливилось родиться.

Где на всю жизнь, до смерти, мы нашли

Ту горсть земли, которая годится,

Чтоб видеть в ней приметы всей земли.

Да, можно выжить в зной, в грозу, в морозы,

Да, можно голодать и холодать,

Идти на смерть... Но эти три березы

При жизни никому нельзя отдать.

От массовой песни к лирике и от лирики к большой форме, прежде всего в поэзии, а потом и в прозе, — вот путь, точнее переход в сложных и трудных условиях военного времени, проделан­ный русской литературой в период ее стихийного подъема во вторую войну.

Но далеко не всё пережитое и выстраданное за время войны нашло отражение в советской литературе. Так, не легко найти в ней изображение такого явления, как пораженчество, охватившее, в особенности в первое время, большую часть на­селения, — пораженчество, ответственность за ко­торое лежит на Сталине и его окружении. О пора­женчестве лишь вскользь очень осторожно, упоми­нали Леонид Леонов в «Нашествии», Борис Па­стернак в записях и заметках военных лет и от­части потом в «Докторе Живаго», Филипп Кноррэ в очень хорошем рассказе «Жена полковника».

Почти не освещена была в советской литерату­ре и трагедия военнопленных. Ведь в первые же месяцы войны в плену оказалось несколько мил­лионов солдат и офицеров. Сталин огульно на­клеил на всю эту массу ярлыки «изменников» и «предателей», и военнопленные оказались в руках нацистов без материальной и правовой поддержки Международного Красного Креста и гибли сотнями тысяч. Поэтому не только еврейские гетто и концлагеря, но и нацистские лагеря для военно­пленных можно назвать «отчизнами смерти». И вот о них в советской литературе сказано до обид­ного мало.

«— Русский человек не скор на месть... Но это не значит, что он безучастен к судьбам исте­кающей кровью родины... Нужно, чтобы русский человек увидел врага в собственном доме, столк­нулся с ним вплотную и понял, что... ждать ему нечего... кроме мародерства, притеснений и звер­ств... И русский человек осерчал... Кутузов ввел в Бородинское сражение... озлобленность и гнев всей России...».

Так писал автор исторических романов и дра­матург Михаил Загоскин, вспоминая 1812-й год. Обратил внимание Загоскин и на то, что среди героев Бородина и партизанской войны с Напо­леоном были офицеры-радищевцы, для которых очень многое значили идеалы французской рево­люции. Превращение потенциальных противников самодержавия в искренних и убежденных русских патриотов отечественной войны — исторический факт, который показался Загоскину знамением первых десятилетий 19-го столетия.

Но надо вспомнить и о другом факте, — о том, что декабристы тоже были участниками войн с Наполеоном и что их свободолюбивые настроения и идеи возникли именно во время отечественной войны. И тут следует провести прямую параллель: не оборона, а война с гитлеризмом началась тогда, когда «не скорый на месть» русский человек увидел, что от гитлеровских орд ему нечего ожи­дать, кроме насилий и зверств. Эта перемена в сознании людей переродила и литературу, оздо­ровив и углубив ее. Потому и появились такие книги, как «В окопах Сталинграда» Виктора Не­красова, «Дни и ночи» Константина Симонова, «С фронтовым приветом» Валентина Овечкина, «Народ бессмертен» и «За правое дело» Василия Гроссмана, пьеса Леонида Леонова «Нашествие», «Повесть о настоящем человеке» Бориса Поле­вого, «Ночь полководца» Георгия Березко и поэ­мы, как «Василий Теркин» и «Дом у дороги», Александра Твардовского, как «Сын» Павла Ан­токольского и как «Пулковский меридиан» Веры Инбер.

Во всех этих произведениях плакатная ритори­ка сдала позиции живому слову о живом человеке. Но именно поэтому власти понадобилась ждановщина, возобновившая свирепое гонение на живое слово: власти снова потребовались лакировка и ложь. И литература о войне опять превратилась в упражнения, написанные по методу так назы­ваемого «социалистического реализма». После этого в ней уже нельзя было ожидать изображения правды о войне, правды о подлинном патриотизме, а тем более о «декабристских настроениях» в со­ветской армии. И верного и полного изображения «народа на войне» в советской литературе так в конечном счете и не получилось.

Положение несколько изменилось к лучшему после смерти Сталина и потом разоблачения его на 20-ом съезде партии. Только благодаря этому разоблачению появились такие правдивые произ­ведения о войне, как «Июль 1941 года» Георгия Бакланова или «Мертвым не больно» Василия Быкова. Но эти произведения теперь тоже подвергаются ожесточенной критике со стороны тех, кому в литературе нужна не правда о войне, а нечто другое, к правде отношения не имеющее. И остает­ся только надеяться, что, возможно, опять насту­пит время новой «оттепели» и большая тема о войне за свое отечество найдет в литературе более полное и достойное ее отражение.

К.Р.С.