РУССКИЙ ОГОНЕК

«Угораздило же меня двинуться в путь в такой-то мороз, - пронеслось в сознании Николая, - наверное, и умру я вот в такие безпощадные морозы… Недавно вот мама приснилась – стоит будто на крыльце, шаль на плечах, кого-то ждет не дождется, а снег все валит и валит…»

Мороз все крепчал и в таком одеянии, в каком он был, шансов на то, что скоро можно будет добраться до жилья, становилось все меньше и меньше… «Да, влип я, кажется, со своей самонадеянностью…» - досадовал Рубцов. Мороз пробирал до костей, проникал в мозг, тянуло уже на сон, но спать ни в коем случае было нельзя, иначе точно переохлаждение и смерть… «Господи, помилуй» - сами шептали замерзающие уста.

Вдруг впереди что-то мелькнуло… «Волчица!» - пронеслось в голове. Но, слава Богу, это были не хищники, а едва заметный огонек посреди снежной пустыни и холода. «Может, показалось, - снова пронеслось в утомленном сознании, - мало что бывает по такому холоду, да и что тут может быть» Но огонек не собирался исчезать и, кажется, даже стал больше. «Спасение! Слава Богу» И уже рисовалось в сознании тепло, печь, горячий чай… «Да, последняя надежда, но будут ли гостеприимны хозяева?.. Всякое бывает по нынешним неспокойным временам». Но Николай быстро отогнал от себя эти мысли - что Бог даст и чего достойны.

Хозяюшка, старая мать, встретила его радушно. «Проходите, добрый человек, погрейтесь у нас, чего это вы в такую погоду пешком отправились один», - едва ли не ласково привечала она путника. Николай рассматривал ее лицо все в морщинках, как лучиках разрезавших ее доброе русское лицо, и думал: «Вот и моя мама могла бы быть такой в старости…» Слова о самоваре вывели его из оцепенения. Он стал разглядывать убранство небольшой избы. Рубцов любил избы, особенно накренившиеся к земле или вросшие в землю с крышей, непременно из дранки, уже успевшей кое-где позеленеть от дождей и времени – в них чувствовалась живая принадлежность к прошедшим более лучшим для простых людей временам… Любил он и старые фотографии за рамками со стеклом. На него смотрели люди, давно ушедшие в иной мир, такие же, как он и его предки – работяги деревень и сел… И сразу вспомнилась Никола… Внимание привлекали старый шкаф с военными медалями, зеркало почти в полный рост и люстра над столом, стекляшки которой давно пожелтели от времени, но все равно она светила как-то ласково и уютно… Но особенно понравилась Николаю явно старинная икона Николая Чудотворца в красном углу с серебристым окладом. За небольшими окнами  синело небо в звездах, и в дом стучались все та же ледяная пустыня и тот же губительный мороз… Наконец скипел самовар, шнур которого был прицеплен проволокой к потолку, и хозяйка пригласила его погреться чаем, от чего замерзший гость, конечно, не мог отказаться. Она же села на свое привычное место и задумалась. Воцарилась тишина. Только слышно было, как в горнице тикают старые часы-ходики… «Я, смотрю, - сказал Николай, уже пришедший в себя от мороза, - у вас и гармошка есть» Хозяйка устало ответила: «Да, от хозяина осталась. Он гармонистом был, красавец. А с войны пришел без ноги. Но мы сошлись и стали жить. Детей и внуков, слава Богу, нажили. Это его гармонь. А меня Анной зовут» Снова наступила тишина. «Скажи-ка, мил человек, будет ли война?» Этот вопрос хозяйки не показался Николаю неожиданным, но был поставлен как-то слишком прямо, в лоб и неожиданно. Рубцов замешкался. На миг снова представились погибшие и умершие – мать, бабушка, сестры, голод, холод… Разве это забудешь… Что ответить отзывчивой матери, которая и так хлебнула горя по горло?.. «Наверное, не будет» - спокойно ответил Рубцов. И снова молчание… «Не будет, говоришь» - еле слышно сказала мать, - дай-то Бог, от раздоров пользы нет» «Нет, – снова твердо сказал Николай, - такой страшной войны уже не будет, мать» -  «Дай Бог, дай Бог… Всем не угодишь… Помоги, Господи». Мать-старушка всматривалась в лицо Николая, словно бы что-то припоминая, может сына или родственника. В избе топился подтопок, и она тихо смотрела на огонь. О чем она думала тогда? Рубцову стало жалко ее до слез – ну что она за всю жизнь получила – болезни, грошовую пенсию и все? А, может, она ничего такого и вовсе не думала, а перед ней вставал весь белый свет в тот момент со всеми своими проблемами, радостью и горем? Может она вспомнила своих родителей и поминала их, пока еще при памяти и жива? Кто ж это знает…

Николай потянулся за деньгами: «Надо как-то отблагодарить мать за чай, за гостеприимство, если бы не она, пришлось бы мне очень туго» Но старушка воскликнула и запахала  даже руками: «Что вы, что вы, не обижайте, Господь с вами, мы денег не берем!» Ком в горле встал у Николая, и он смог только с трудом выговорить: «Спасибо, низкие поклон вам, желаю здоровья и долголетия»

Он вышел и стал удаляться от гостеприимной избы, затерявшейся в безкрайних вологодских лесах. Николай не оглядывался, он знал, что лицо доброй матери-старушки выглядывает в окно, и она крестит его в спину… Мороз, кажется, отпустил. «За все добро расплатимся добром, за всю любовь расплатимся любовью…»

                                     СМЕРТЬ ПРИБЛИЖАЛАСЬ

Смерть… Какое короткое слово, словно выстрел… и нет ничего… Или все же есть и жизнь там, за гробом?.. В советские времена, когда строится коммунизм – всеобщее счастье, не принято о смерти говорить: «Человек живет ради строительства новой жизни здесь в земной реальности, а про смерть мы ничего не знаем, да и не хотим знать». «Постойте, - слышен голос Рубцова, - как же так, но ведь смерть рано и поздно, но коснется всех!? Почему мы не должны знать о ней, это же глупо, по крайней мере…» Но социализм и коммунизм строятся, строители умирают, на их места становятся новые строители, и дело идет, но куда, зачем, ради чего? К чему этот конвейер, который к тому же не принес сверхвыдающегося счастья, тем более, безсмертия?

«Не слишком ли много я размышляю и пишу «о смерти и крестах», как меня обвиняют мои оппоненты?» - про себя говорил Рубцов и тут же отвечал, - Да, нет же. Когда я говорю о неизбежности кончины человека, то я вовсе не имею ввиду его смерть и  уничтожение, а победу Вечной Жизни над тлением и распадом. Да и крест – разве символ смерти, а не победы над смертью и адом! Разве Апостол не завещал нам хвалиться одним Крестом. Разве не читали Библию, критикующие могилы и кресты – «помни последняя твоя и не согрешишь вовеки». Если бы смерть уничтожала Жизнь, то она давно бы это сделала и ничего бы не осталось малейшего от добра на земле…» При этой мысли Николай вздрогнул и даже немного побледнел. Но новые рассуждения взяли свое: «Итак, есть смерть в конце всего, то Бога нет и все дозволено: ешь, пей, веселись – завтра нас не будет в живых… Идиотская идеология, наделавшая уже столько горя и бед на планете… «Безумцы и сволочи только могут так полагать и вести себя… А, впрочем, ясно – смерть, как они надеются, скроет все их преступления и черные делишки навсегда, а в костях никто ковыряться не будет – чьи они: праведника или злодея… Удобненько, ничего не скажешь… Но что же делать? Как-то ведь надо дать понять, что все обстоит иначе и Бог не бывает поругаем».

Рубцов вспомнил, как умирал недавно очень известный и публичный человек. Умирал он в лучах полного довольства своей жизнью и славы, вернее сказать, с искусственном лжесвете, созданном своими же умозаключениями и делами ради своей выгоды. Он целенаправленно шел именно к этому! Как огня боялся предаться сильным чувствам, чтоб его не заподозрили в излишней доброте и каких-то трагедиях. «Я – хорош во всех отношениях и полезен!» - не раз слышали от него. Рубцов вспомнил, как презрительно посмотрел он на него, когда ему сказали, что он – поэт. «Стихия, батенька, - говаривал он Рубцову, слегка захмелев потом – выдвигала из себя и не таких самородков от земли, взять того же Есенина. Мужик был, от сохи, но каков – «не жалею, не зову, не плачу…» - до этого надо еще додуматься… Стихия, брат, стихия – это мощь, океан для нас. Понять бы ее, да обуздать и поставить на службу человечеству. Эх-ма…»

И вот этот человек умирал… Пришел последний для него земной день… Что же впереди, что будет? Неужели полный конец всему и вся?!.. Ответа нет для него. Он просит, умоляет облегчить его физические и моральные страдания, он всячески привлекает к себе внимание, но время неумолимо сокращается - и лучше, и легче ему, увы, не становится… И вот он умер. Лежит бездыханное тело, безучастное к миру, который он так любил и лелеял…

«А, пожалуй, ведь на проводах будут говорить, что он сгорел в труде и все такое…» - с раздражением подумал Рубцов, - да, прав Пушкин – жалок человек, в ком совесть нечиста. Ведь не верить в Любовь Небесную – это нечестие и позор, это, значит, свою совесть затолкать на задворки души и жить одними земными преимуществами. Почему же так происходит, что все мы вышли из лона земной матери ни с чем и ни с чем уйдем, а во время земной жизни разделяемся, спорим, враждуем, ненавидим, толкаем друг друга… Неужели не видим Красоту и Гармонию во всем, разлитую Любовь, побеждающую и смерть?!.. Какая слепота… Чистая совесть и душа должны вести человека, тут и рассудок нужен. Но главное – душа, она ценнее всего материального временного мира. В душе должна быть огонь и воля, и любовь! Без них не будет ничего хорошего, не будет подлинной жизни и поэзии в ней. И кто гонит их и заменяет житейскими суррогатами, проявляя гордость и самодовольство, тот несчастный мелкий человек. Да и человеком его назвать трудно. Человек призван к Святости, безконечному обожению, а тут труп ходячий, а потом недвижимый, разлагающийся труп. Блуждал в трех соснах, а надо было идти к Святой Троице вместе с народом и служить всеми силами Святости. Безумие и неразумие – жизнь без Бога, подобно зверю и скоту несмысленному… Да, разум есть – соединение рассудка, правого рассуждения с душой, полностью преданной в волю Божию.

Может случиться так, что добрым людям навстречу, словно дикий буран, засвищет злоба так, что станет невмочь жить, свету белого не будет видно. Увы, так нередко бывает на земле, что злые благоденствует, правда, временно, а добрые гонимы и убиваемы злыми. Но надо идти вперед! Ведь счастлив только тот, кто все пройдет достойно, не боясь никаких натисков злобы. Добрая душа все равно спасется и наследует вечную жизнь. А что выше этого может быть! А чуждые вражеские силы полягут, дрожа, и более не встанут. И это будет, как дважды два четыре…

Напишу-ка об этом стихотворение и озаглавлю его «Философские стихи» для маскировки, потому что оно будет не философия, а то без чего мы погибнем, не воскреснем, умрем. «И ДА МИНУЕТ ВАС ТАКОЕ ЗЛО!»

                                               ВЕТЕР       

Земля летит в необъятном пространстве, можно сказать – в холодной, безжизненной для человека космической бездне, на восток со скоростью 30 километров в час… Эти данные вам ничего не говорят? Тогда идем дальше. Такой полет создает космический ветер, который мы не замечаем, но этот ветер не может не влиять на нас…

Рубцов любил ветер. Ветер независим и волен, как никто на свете, как поэзия. Ветру можно довериться, как лучшему другу. Отсутствие ветра – застой, штиль… Ветер приносит в зной желанную прохладу, он касается всего и всем владеет, сам же не зависит ни от кого, кроме Бога…

В Библии рассказывается о том, как явился пророку Илии Господь - не в землетрясении, не в громе и молнии, не в урагане, а в веянии тихого ветра… Мы привыкли представлять Бога грозным и непреклонным к человеческим немощам. Но это не так – именно в немощах сила Божия и совершается. Приходит от немощей своих человек в смирение, кается, и приходит Господь под видом утешающего благоуханного ветра…

О, тихая моя, молитвенная родина, сколько ты пережила всего на своем веку! Сколько испытаний выпало на твою долю! Но ты не сломилась в них и продолжала из своей немощи восклицать: «Господи, Боже мой, помилуй меня»

Для Рубцова остановиться и осесть на каком-нибудь, пусть даже теплом местечке, означало, что он не будет развиваться, перестанет видеть, осмысливать, поэзия закончится навсегда… «И я нигде не мог остановиться» - признается он. Рубцов – сам ветер, свободный и независимый! Помните у Блока: «Ветер, ветер на всем Божьем свете!» Хотя со стороны может показаться, что поэт попадает в зависимость то от одного, то от другого, его гонят, с ним не считаются, убивают… Но Рубцов сам выбирает жизненные маршруты. Например, в вологодском Бабаево у него не было никакого интереса там находиться – ни любимой, ни денег, ничего такого. И был он в Бабаево даже не летом в самое лучшее время, а то ранней весной или зимой. И почему в Бабаево, а не в Кадуе или Тихвине? Поэт волен в выборе своего пребывания, как и в том, что писать. Правда, не дает покоя вопрос: а если бы Рубцов имел полную свободу выражения всех своих мыслей и чувств, то какими бы были тогда его стихи? Это очень хороший вопрос. Ведь известно, что и другим он советовал не писать какие-то слова или образы, которые были хоть и верны, но из-за них стихотворение не могло быть пропущено в печать. Значит, Рубцов на своем опыте узнал, за что его третировали и на что указывали. Провести такую работу, чтобы создать даже примерную реконструкцию безцензурных рубцовских стихов вряд ли когда-нибудь станет возможным. В том-то и дело, что любимые нами стихи Н.Рубцова потому и стали, в том числе, такими таинственными и образными, что поэту пришлось создавать их в условиях жесточайшей цензуры на все, что связано с Христианством. Благому человеку все будет во благое. Не написал Рубцов неимущего старика в заплатанной одежде, но он написал другое гениальное, избрав духовный путь в поэзии, а не руководствуясь планами партии и народа с верой в собственный успех. Поэтому сотни неплохих пиитов, олицетворяющих Советскую Родину, а не Вечную Святую Россию, никому особо надолго и не запомнились.

В морских стихах мы ощущаем не веяние ветра, а мощь морских ветров и поднимаемых волн. Таким и была для Рубцова поэзия – огнем, бурей, ветром! Без подлинных, настоящих чувств не бывает ни поэзии, ни жизни.

Духовная поэзия – это дуновение Святого Духа. Это не одно умение описать видимое и даже незримое или представляемое в уме, но поддержка Богом – Святым Духом творчества во Славу Святой Троицы, это прославление и восхваление Жизни даже перед лицом страданий и смерти, это любовь к Богу и ближнему до конца.

                                 НА СОФИЙСКОЙ ГОРКЕ

Николай любил это место. Его всегда тянуло к реке, соборам и березам. Это Русь в веках. Софийская горка – сердце Вологды, всей Святой Северной Фиваиды!

Рубцов любил приостанавливаться недалеко от Софийского собора, у распадка, ведущего вниз к реке Вологда. Софийский святой собор вместе с дивной пасхального вида колокольней, увенчанной золотой главой с крестом, были и остаются святым отражением Северной Руси и всей России. Особенность собора такова, что стены его тихо светятся в любую погоду, даже самую пасмурную. Рубцов еще помнил то время, когда до объединения улиц Ворошилова и Красногвардейской, последняя называлась Петровкой. От Ворошилова до Софийской горки рукой подать. Не миновать дома, где томился узник – поэт К.Батюшков. Александро-Невский храм чем-то напоминает Петропавловский собор в петербургской крепости – такой же вытянутый шпиль… Жаль, что соборы застыли без Богослужения и обращены в «памятники культуры», но, ничего, час настанет. С легкой душой наблюдаешь через распустившиеся березовые сережки белые стены Софии. Где-то он читал, что Софией наши благочестивые предки именовали Христа - Премудрость Божию, без Которой ничего не существует на пользу и славу. «В имени София есть что-то материнское, девичье, Богородичное», - подумал Рубцов, - да, мама… Где-то ее душенька сейчас… Самоотверженная моя, тихая, как родина, и очень работящая, как и многие русские женщины…»

Рубцов стоял на горке и слушал негромкий мелодичный бой старинных часов на колокольне. Его взгляд был устремлен за реку – там была настоящая Древняя Русь с белыми храмами и небольшими деревянными домиками с простыми невиновными в большом зле жителями. Сзади него был собор со старинными фресками и гробами вологодских первосвятителей. «Вот Русь – священные гроба и отеческие пепелища… И нам надо жить так, чтобы память о нас осталась святой, а не просто в сердцах советских людей…»

«Коля, привет! – раздался чей-то знакомый голос, - ты чего тут делаешь, философствуешь, небось!.. Пошли в «Север», там наши собираются!» «Сейчас приду», - ответил Николай. Быстро проходят редкие минуты уединения в городе на святых местах и снова разговоры, споры, будни, но и в них надо оставаться человеком. Уходя, он бросил взгляд на горку и подумал: «Как было бы хорошо, если бы здесь установили памятник великому поэту-страдальцу К.Н.Батюшкову… Место открытое, святое, славное! Гудят пароходы, свистят поезда… Хор-р-ошо здесь».

                                         ЗЕЛЕНАЯ ТРАВА  

Все-таки в четырех стенах не то – бывает и тревожно, и грустно, и не по себе, иногда тянет и выпить, не люблю застоя. Прекрасно, если хороший человек заглянет, но это бывает не всегда… Из окна много не увидишь… И чего так люди стремятся не к простому уюту, а именно к роскоши, гулянкам – это же гибель.  Эх, какой храм прямо на берегу! Какой тут простор, какая свобода и людей немало еще добрых – сам добрее становишься. Слава Богу за все. Почему душа весной не так быстро оживает, как, например, вот эта трава. Пока ты борешься за доброе и лучистое, трава растет себе и растет, не взирая ни на что. Впрочем, и наша борьба за любовь и свет не напрасны – мы растем и крепнем духовно. Ну, здравствуй, трава! Вот ты какая! Снова радуешь нас, вселяешь жажду жизни. Почему ты так волнуешь мое сердце?! Вот, кажется, тебя столько много, ты везде, а все равно волнение не уходит… Значит, так и надо – не унывать, а радоваться жизни, любить. Вон какая ты шелковистая, как будто власы ребенка… Погладишь траву и легче на душе. Ты стойкая – даже если тебя примнут, ты все равно встанешь, и не будешь злобиться ни на кого. Тебя скосят, а ты снова отрастаешь и радуешь глаз. Чудо, а не трава!            

                                                     ТРЕВОЖНО И ГРУСТНО                   

«Как там у Блока: «Месяц холодный тебе не ответит, Звезд отдаленных достигнуть нет сил... Холод могильный везде тебя встретит В дальней стране безотрадных светил...»… А ведь и правда это. Правда только на первый взгляд страшна. И страшна она тому, кто не привык ей смотреть в глаза, для кого временное – вечное, а вечное – лишь на время… В детстве хорошо – все люди кажутся хорошими, ты никого не осуждаешь и ни на кого особо не обижаешься. Живешь, всему радуясь. Я вот вспомнил - давно это было. За Прилуцким монастырем, на берегу реки собрались мы однажды все вместе: отец, мать, старшая сестра, брат и я, еще ничего не понимающий толком. День был яркий, солнечный и теплый. Всем было хорошо. Кто загорал, кто купался, а мы с братом на широком зеленом лугу возле реки искали в траве дикий лук и ели его. Неожиданно раздался крик: «Держите его! Держите его!» И тотчас я увидел, что мимо нас, тяжело дыша, не оглядываясь, бежит какой-то человек, а за ним бегут еще двое. «Держите его!» Отец мой быстро выплыл из воды и, в чем был, тоже побежал за неизвестным. «Стой! – закричал он. – Стой! Стой!» Человек продолжал бежать. Тогда отец, хотя оружия у него никакого не было, крикнул вдруг: «Стой! Стрелять буду!» Неизвестный, по-прежнему не оглядываясь, прекратил бег и пошел медленным шагом... Все это поразило меня, и впервые на этой земле мне было не столько интересно, сколько тревожно и грустно Но... давно это было… Отца я всегда любил. Он натерпелся по жизни – мать погибла: ослабела после родов, а война, голод, дети на руках… Был арестован и едва не погиб… Ушел на фронт, ранило, потом подхрамывал всю жизнь… Двое детей умерло, остальных по спецлагерям раскидали отдельно друг от друга… Новая семья, кой-какая работа и тяжелая предсмертная болезнь… За что на него злиться, его пожалеть надо, помолиться за него… Не дай Господь никому такую судьбу… Это что, ему еще повезло – выпустили из-под ареста, живой пришел с войны, успел создать семью… Да, сколько горя и мытарств прошел наш верующий и мужественный народ. Всю Европу захватил Гитлер, а на России обломал-таки свои зубы… И не он один. Поэтому-то тревожно и грустно на душе – не до веселия. «Барка жизни встала На большой мели…» Надо Блоку отозваться, что-то про лодку жизни написать – лодку надо мастерить, жизнь свою сделать произведением и не застрять на жизненной мели, иначе конец лодке… «Тихо повернулась Красная корма, Побежали мимо Пестрые дома. Вот они далеко, Весело плывут...» Да, плыть, плыть, плыть… Плохо, когда всюду достанешь веслом. И плыть надо мимо злобного, мрачного, могильного туда - в свет! В душе моей светло – это от звезды, а звезда не гаснет! Плыть за звездой, ведь она смотрит в воду и своим светом всего касается – это прекрасно и предивно!.. А что тревога находит и грусть, то так и должно быть – в мире много злобы и греха, много глупой и лютой смерти. И как же после этого не грустить? Но кто любит, тот должен распространять не тревогу и страх, а мир и любовь, быть утешителем других. Иначе будет еще хуже. Вот мой путь».

Андрей Башкиров

Русская Стратегия