Дети без детства. Улица, ставшая домом. Колода карт, где ставкой служат не деньги — брови, волосы, завтрашний хлеб. Советская беспризорность тридцатых годов породила особый мир, о котором официальная литература предпочитала рассказывать сквозь фильтр идеологического оптимизма. Но есть книга, написанная без этого фильтра.
«Беспризорник» Николая Воинова увидел свет в 1955 году — одновременно в Лондоне и Нью-Йорке. Не в Москве. Автор, скрывшийся за псевдонимом, прошёл путь от детдома до немецкого плена, бежал при высадке в Шербуре в сорок четвёртом и растворился в послевоенной Европе. Голливуд предлагал экранизацию. Воинов отказался. Слишком свежа была память о чекистских облавах на невозвращенцев в парижских кафе.
Семьдесят лет спустя книга пришла к русскому читателю — в переводе с английского: Николай Воинов. Беспризорник. Хроника одного советского детства. М.: Mamont press, 2026. Странная судьба для исповеди о советском детстве. Почему этот текст важен сейчас? Потому что он разрушает уютный миф, созданный «Республикой ШКИД» или «Ташкентом — городом хлебным». Те книги писались благополучными людьми с оглядкой на цензора. Воинов же рассказал о беспризорниках устами одного из них — и в условиях свободы слова.
Проблема беспризорничества существовала и до революции, однако Первая мировая, переросшая в Гражданскую войну, раздула её до катастрофических размеров. Сталинский террор добавил новую категорию сирот — детей «врагов народа». Шестилетний Коля попадает в детдом после ареста отца, инженера, создавшего завод во Владикавказе ещё до революции. Детдом оказывается изнанкой всех лозунгов о счастливом детстве: воспитатели бьют, унижают, вымещают злость на беззащитных. Мальчик понимает: выжить можно, лишь став взрослее взрослых. Он принимает страшное, но логичное решение: убить в себе жертву. Он становится вором по кличке «Туз».
В мире беспризорников царила жёсткая иерархия. Попрошайка — низшая каста, презираемая за растительное существование без риска. Вор — аристократ, постоянно подтверждающий статус делом. Воры узнавали друг друга везде — на рынках, в тюрьмах, даже в окопах Второй мировой. Их кодекс был суров, но честен:
«Наблюдая за жизнью детдома, я начал понимать, почему новичков сторонились: они были чужаками, пришельцами из другого мира. Чтобы стать „своим", нужно было „проявить себя". Я быстро понял, что тот, кто не приносил пользы остальным, был лишним и воспринимался в лучшем случае с безразличием — он не мог рассчитывать ни на чью помощь, а в наших условиях это почти наверняка означало смерть. Те, кто был неуклюжим, слабым, трусливым или жадным; кто цеплялся за свои копейки или куски хлеба; кто боялся опасности — выталкивались из общины как бесполезные».
Единственное имущество беспризорника — собственное тело. Коля научился прятать деньги за щекой, чтобы проглотить при обыске. В тюрьмах дети играли в карты на еду, брови, волосы. Тело становилось валютой там, где других валют не осталось. Воры исповедовали своеобразный романтизм. Мир делился на «своих» и «сволочей» — тех, кому повезло при советской власти. Существовала честь: найденные документы опускали в почтовый ящик. Ценилась подлинность чувств, презиралась фальшь официоза. Блатной мир казался пространством свободы посреди империи красивых лозунгов, скрывавших насилие.
С интеллигенцией беспризорники встречались только в камерах. Репрессированные профессора выглядели нелепо — сидели не за кражи и убийства, а за то, что «языком болтали». Тем не менее Коля постепенно тянется к школе, которую презирают товарищи. Но книга Воинова — не чернуха ради чернухи. Это история мучительного поиска правды. Поворотный момент наступает, когда Коля возвращается в свой старый детдом и не узнает его. Вместо хаоса — чистые комнаты. Вместо озлобленных надзирателей — молодые люди, бывшие беспризорники, сошедшие с воровского пути:
«Они старались узнать нас лучше, выявить склонности и способности каждого. Нам поручали задания, которые преподносились как чрезвычайно важные. Например, те, кто умел рисовать, иллюстрировали прочитанные рассказы. Лучшие работы отправляли в детскую газету, где их иногда публиковали. Другие сочиняли стихи и короткие заметки. Некоторые в мастерских учились делать и чинить мебель, а на вырученные деньги покупали игры и музыкальные инструменты. Желающие могли заниматься музыкой — был создан небольшой оркестр». Коля вступает в комсомол, открывает в себе тягу к искусству, пытается вписаться в «нормальный» мир. Но репрессивная машина никуда не исчезла, и фальшь пропаганды снова выталкивает его к беспризорникам. В этих метаниях между двумя мирами — нерв книги.
Воинов не славит советский строй, но и не проклинает его огульно. Он ищет себя во времена террора и социальных экспериментов, следуя единственному правилу: не врать себе. Ложь индивидуальная убивает душу. Ложь коллективная ведёт к катастрофе.
Но вот что поразительно: по сути, вся жизнь Воинова была доказательством того, что уроки «дна» оказались полезнее школьных. Ведь если вдуматься, именно навыки «Туза» — умение читать людей, мгновенно оценивать риски, прятать ценное и, главное, не верить красивым вывескам — позволили ему совершить то, что не удалось миллионам «честных» советских граждан. Он не просто выжил в сталинских чистках и немецком плену. Он обыграл систему в её же игру. Когда государство раздавало карты, крапленые кровью, он единственный понял, что выигрывает не тот, у кого тузы в рукаве, а тот, кто вовремя встает из-за стола и навсегда покидает это проклятое казино. Далее — отрывок из книги. Зима 1933–1934 года наступила рано и была необычайно суровой. Снова перед нами встал прежний вопрос: как дожить до весны? В магазины пробиться было невозможно — сотни людей стояли в очередях днями напролет, надеясь что-нибудь купить. Мы пытались проскользнуть, но нас встречали проклятиями и ударами. Даже в мусорных баках теперь не было ничего — ни капустных кочерыжек, ни картофельных очистков. Последней надеждой в конце голодного дня была церковь. Позже ее использовали под склад овса, но тогда там еще шли службы, и после них можно было найти остатки свечей. Мы ходили туда именно из-за них. Они были мягкими, их можно было жевать, и даже был какой-то отдаленный привкус жира. Это создавало иллюзию еды. В Доме было так холодно, что тряпки, которыми мы укрывались, примерзали к нарам, но мы там редко бывали — теперь давали только жидкий суп и никакого хлеба. На окраине города, возле конюшен Артиллерийского училища, лежали огромные навозные кучи. Мы выкапывали в них норы и забирались туда на ночь — в перепревающем навозе было тепло. Деньги почти обесценились, большинство магазинов закрылось. Единственным местом в городе, где еще можно было что-то достать, оставался «Торгсин». В отличие от магазинов для партийных чиновников, где все было в изобилии и по бросовым ценам, «Торгсин» был открыт для всех, но принимал только золото или драгоценности. Изголодавшиеся люди несли туда последние ценные вещи — нательные крестики и обручальные кольца, — чтобы получить немного хлеба, муки и сала. Ситуацию усугубляли крестьяне, толпами стекавшиеся в город. Группы стариков, женщин и детей бродили по улицам Орджоникидзе, выпрашивая еду, но никто не помогал им, и они падали на мостовую, обессилев от голода. Трупы подбирали, отвозили на кладбище и хоронили в общих могилах. Каждый день специальные телеги объезжали город, собирая мертвые тела. Доходило до случаев каннибализма, ходили слухи о торговле человеческим мясом. Беспризорники, стекавшиеся в наш город со всей страны, рассказывали, что в других городах ситуация не лучше, а на Украине, откуда прибыло большинство крестьян, и вовсе хуже. — Эй, Сонька, куда это ты? — крикнул Петр пятнадцатилетней девчонке из нашего детдома, когда та проходила мимо. Голова ее была повязана рваным платком, сползавшим на лоб, а впалые воспаленные глаза смотрели на нас с тупой тоской. — Да какая разница… — глухо ответила она. — Пойду воровать. Пусть убьют. Лучше смерть, чем продаваться ментам за кусок хлеба. — А где твои подружки? Почему одна? — Да кто их знает… Разбежались. Кто-то к этим сволочам подался, кто-то сдох. Остались только я да Катька, но она не выдержала — продалась. Ублюдки ее заездили, а есть не дали. Теперь лежит, вся опухшая, глаза закрыты. Бредит… все про мать вспоминает. — А в детдоме как? Кормят хоть? — спросил я. — Редко. Остались только самые слабые, кто не может ходить. Там тиф. Вот я и сбежала, чтобы не протянуть ноги. Катьке все равно не помочь. Она скоро помрет. — Не вешай нос, Сонька, — сказал Петр. — Иди с нами. У нас теплое жилье, а завтра что-нибудь раздобудем. Вчетвером мы побрели на окраину города, к нашему убежищу в навозных кучах. Подойдя к первой куче, мы разгребли снег и обнаружили в яме крестьянина, лежавшего на спине. Петр толкнул его, но мужчина лишь слабо застонал: — Оставьте… дайте помереть… Петр схватил его за ноги, собираясь вытащить из ямы, но мы с Алешкой запротестовали: — Брось, Петька! Тебе его не жалко? — Жалко? — усмехнулся Петр. — А меня кто пожалеет? Мы яму не для него копали. Может и в снегу сдохнуть. Он дернул крестьянина снова. Тот застонал громче. Петр нахмурился и отпустил его. — Да и черт с ним. Найдем другую яму, — нехотя буркнул он. Но следующая нора тоже была занята. Лежавшая там мертвая женщина уже закоченела, а вот ребенок у ее груди еще шевелился, тихо хныча. — Не пойдет, — сказал Алешка. — Не хочу с трупами ночевать. Придется новую яму копать. Мы принялись за работу. — Завтра пойдем на кладбище, — сказал Петр. — Там есть старые склепы. Выкинем кости да дохлятину — будет первоклассная квартира. Вырыв новую нору в навозе, мы залезли внутрь и прижались друг к другу. Вскоре вход занесло снегом. В навозе было тепло, и мы уснули под вой вьюги. К утру метель утихла. Нам было так тепло и уютно, что не хотелось шевелиться, но голод заставил нас выползти наружу. Мы решили разделиться, чтобы каждый попытал счастья в одиночку. Соню оставили сторожить наше убежище и ждать нашего возвращения. Без особой надежды я отправился на рынок, но там не было ничего, кроме толп нищих с котомками да нескольких торговцев, продающих жалкие редьки и картофельные очистки. Побродив по городу без толку, я заметил длинную безмолвную очередь, растянувшуюся вдоль улицы перед булочной. Оттуда вышла высокая худая женщина с большим караваем под мышкой. «Наверное, у нее большая семья», — подумал я, глядя на хлеб. Она аккуратно завернула его в тряпку и прошла мимо меня. Я не мог оторвать глаз от этого хлеба, будто в трансе. Внезапно кровь ударила мне в голову — и, не отдавая себе отчета в действиях, я бросился на женщину, вырвал каравай из ее рук и побежал. Сзади раздался исступленный вопль, затем свист милиционера. Со всех сторон неслись крики и проклятия, я слышал, как за мной гонятся. Что-то сильно ударило меня в спину. «Хоть бы успеть съесть этот хлеб, проглотить его, пока не поймали!» Задыхаясь, спотыкаясь в глубоком снегу, я рвал зубами влажный черный хлеб и жадно глотал его. В висках стучало: «Не успею!» Кто-то сильно толкнул меня в плечо. Я поскользнулся и упал в снег, на меня обрушились удары. Кованый сапог распорол мне щеку, кровь хлынула по лицу. Сжавшись в комок и прикрыв голову рукой, я продолжал лихорадочно глотать куски хлеба, смешанные со снегом и кровью. Наконец милиционер вырвал меня из толпы. Дверь камеры открылась. Милиционер окинул взглядом заключенных и, увидев меня, приказал идти за ним. «Странно, что начальника нет», — подумал я, с трудом поднимаясь с пола. «Запрут меня — и конец». — Шевелись давай! Сколько тебя ждать?! — крикнул милиционер. Я удивился, что слова «шевелись» не сопровождались привычным пинком под зад и покорно побрел за ним по коридору. У выхода он вытолкнул меня на улицу и велел проваливать. — Ну и потрепали тебя, браток… — раздался за спиной бодрый голос Алешки. Я обернулся. Оба друга стояли передо мной. — Как вы здесь оказались? — Ждали тебя. Морду-то тебе здорово раскрасили. Хорошо, череп не проломили, — сочувственно сказал Алешка. — Откуда вы узнали? — Думаешь, начальник тебя вызволил? Это Петр все устроил. — Ладно, — перебил Петр. — Пошли. Расскажешь потом. Соня ждет. Ты как? Идти можешь? — Дойду. По дороге Алешка объяснил, как меня освободили. Он видел, как милиционер задержал меня и посадил в проезжающую машину. Когда вернулся Петр, Алешка рассказал ему о случившемся. Петр сразу отправился к вору-авторитету, с которым когда-то «работал». Тот оказался дома и, расспросив обо мне, согласился помочь. — Пришел прямо в участок, пару слов ментам сказал — и тебя тут же выпустили. Здорово, да? — восторженно тараторил Алешка. — Эх, вот вырастем! Какие дела будем проворачивать! Деньги есть — ментов не боишься! Любого сволоча отмажешь! В каждом участке свой человек будет! https://dzen.ru/a/aZVx036Ro1z6QIQ4 |
