КАВКАЗСКАЯ КОННАЯ ТУЗЕМНАЯ ДИВИЗИЯ
НА АВСТРИЙСКОМ ФРОНТЕ В ПЕРВЫЕ
МЕСЯЦЫ ВОИНЫ 1914 ГОДА
(Потомки Шамиля и его соратники в борьбе за
Единую Неделимую Российскую Империю).
В конце Ноября 1914 г. я был переведен, по Высочайшему Повелению, из 11-го Стрелкового Финляндского полка (22-го корпуса) в личное распоряжение Е. И.В. Великого Князя Михаила Александровича (брата Государя), командующего только-что сформированной Кавказской Туземной кавалерийской дивизией, находившейся в Галиции. Таким образом, я не присутствовал при формировании дивизии, начавшемся на Кавказе и законченном на Юге России, в Подольской губернии, — в Виннице и Жмеринке.
Инициатива формирования особой кавказской части принадлежала самим горцам. Наместник граф Воронцов-Дашков ее горячо поддержал. Всего было сформировано 6 полков, сведенных в три бригады: Кабардинский и Дагестанский, Татарский и Чеченский, Ингушский и Черкесский.
В каждом из шести полков, помимо русских, состояло много представителей и других народностей Кавказа.
Весь личный состав дивизии, вошедшей в II-ой кавалерийский корпус, под командой Хана Нахичеванского, был одет в черкески кавказского покроя. Полки отличались, главным образом, цветом башлыков.
Назначение командующим дивизией брата Государя толковалось, как особая честь и знак Высочайшего доверия по отношению к воинам Кавказа, лишь недавно подчиненных силою оружия или подчинившихся добровольно (чеченцы) Рос-сийской Имперской Короне.
Незадолго перед войной, Великий Князь Михаил Александрович, вопреки желанию Двора, женился на Наталии Сергеевне Вульферт, жене сослуживца Великого Князя по Л. Гвардии Кирасирскому полку. Наталия Сергеевна, рожденная Шереметинская, была дочерью московского присяжного поверенного; первым браком была замужем за московским артистом-скрипачом Мамонтовым. Она отличалась умом, образованностью, оригинальной красотой, редкой элегантностью и холодным эгоцентризмом: когда хотела, — могла быть очаровательной.
Неодобрение Двором этого морганатического брака понятно. Кроме того, увлекшись женой товарища по полку, Великий Князь нарушил традицию гвардейской кавалерии, — за женами боевых товарищей там ухаживать не полагалось. Великому Князю было предложено оставить с женой пределы Империи и не возвращаться.
Однако, как только разразилась война, Великий Князь, не испросив особого разрешения, тотчас прибыл в Петербург. Остановившись в Европейской гостинице, он написал Брату письмо, прося дать ему возможность исполнить перед Родиной долг офицера на любом посту. В ответ на эту просьбу и состоялось назначение Великого Князя командующим Кавказской Конной Туземной дивизией, находившейся еще в периоде формирования.
Прибыв во Львов из Пруссии, я узнал, что штаб дивизии, во главе с Великим Князем, находился еще там, тогда как полки продвигались в район Самбора. Я не мог представиться Великому Князю, так как он был простужен и никого не принимал. Я оказался причисленным к 22-му санитарному отряду в качестве младшего врача. Отряд этот был тоже только что сформи-рован и предназначался к обслуживанию Кавказской Туземной дивизии. Его начальником состоял елизаветпольский татарин др. Карабеков, венеролог по специальности. Старшей сестрой была назначена княжна Багратион, весьма пожилая и грузная дама, прослушавшая временные курсы сестёр милосердия. В отряде были только две профессиональных опытных сестры. Все остальные дамы и барышни были «доброволицами» и состояли в родственных или иных близких отношениях с чинами дивизии. Низший персонал был подобран частью среди второочередных солдат, частью среди случайных людей с Кавказа, не имевших ни малейшего понятия ни о военной, ни о санитарной службе. Предполагалось, что отряд выделит этапный лазарет Красно-Крестного типа и два летучих отряда с конным персоналом и носилками на мулах. Всё это было еще в совершенно хаотическом состоянии, а легкомыслие и некомпетентность высшего персонала производили тяжелое впечатление на полкового врача, умудрённого 4-месячным боевым опытом в пехотной части, находившейся в непрерывных боях на Германском фронте.
Узнав, что Чеченский полк, в котором служил мой старший брат, (коренной улан Ея Величества, только что перед войной назначенный Елизаветпольским вице-губернатором и пошедший на войну добровольцем) стоял под Самбором, я отправился его навестить. Приехав в Самбор на автомобиле и выяснив, что мы разминулись в пути, я отправился в полк, где и прожил три дня, до возвращения брата, что дало мне возможность познакомиться с его боевыми товарищами и присмотреться к жизни этой, только что родившейся, совершенно своеобразной части Российской Императорской Армии.
Состав полка был необычайно смешанным; им командовал доблестный боевой офицер, Георгиевский Кавалер, полковник Святополк-Мирский, участник Японской войны. До войны 1914 года, он служил в казачьей дивизии, в Тегеране. Командиром 1-го дивизиона был гвардейской артиллерии полк. Шимеро. Вторым дивизионом командовал мой брат. Адъютантом полка был назначен «Отец Чеченского народа», богатый нефтепромышленник, чеченец, Топа Чермоев. В бытность моего брата вахмистром эскадрона в Николаевском кавалерийском училище, Топа Чермоев занимал параллельную должность в казачьей «Сотне» того же училища.
Назывался он «Отцом Чеченского народа» потому, что его дед, возглавляя чеченское племя, перешел на сторону России, обезпечив тем самым для себя и для своего потомства привилегированное положение и особый авторитет среди своих сородичей. Таким образом, для чеченцев в полку первым лицом был не командир, а Топа Чермоев.
На этой фигуре стоит остановиться. Это был коренастый, уже немного оплывший жиром, чеченец в чине ротмистра, совершенно отвыкший от военной службы. До войны, в зависимости от продукции своих нефтяных фонтанов, он был то миллионером, то неоплатным должником; вел жизнь беспутную со своей очаровательной женой персиянкой Хавар-Ханум. Чермоев держал себя всегда храбро в бою. Он был всегда окружен сонмом родственников, которые его всячески эксплуатировали. Так это было на войне, так продолжалось и в эмиграции, в Париже.
Состав нижних чинов полка был еще более разнообразным. Унтер-офицерские кадры были очень хорошо подобраны, так как при формировании дивизии отдавали себе отчет в недисциплинированности и неподготовленности главной солдатской массы. Унтер-офицеры были русские, кубанские казаки-пластуны и несколько горцев. Среди нижних чинов мало было военнослужащих, ибо чеченцы, как и другие кавказские племена, в регулярную армию не призывались.
После первых же походов обнаружилась совершенно неожиданная вещь: горцы не умели и не хотели ходить за лошадьми, ибо во многих частях Кавказа уход за лошадью лежал на женщине.
В Чеченском полку оказалось несколько сподвижников известного разбойника Зелим-Хана, так же, как и несколько чинов кавказской полиции, охотившихся за ним. Было также несколько человек, считавших, что они вышли на «священную войну» и давших обет молчания до ее конца. Русского языка весьма многие совсем не знали, о русских солдатских навыках не имели ни малейшего понятия.
Прибыв в Туземную дивизию из прекрасной пехотной части, я с удивлением наблюдал беспорядок, неизменно царивший, при выступлении ее полков.
Русский солдат, зная заранее час выступления, просыпался заблаговременно, ел и все готовил к походу; туземец все оставлял до последней минуты, всегда опаздывал и не успевал даже перекусить. Дабы привести людей в «христианскую веру», некоторые командиры отбирали лошадей у запоздавших и заставляли их брести пешком. Это не замедлило оказать должное воздействие. Бывало, что по случаю какого-либо радостного события, а иногда и просто так, «всадники» — так звали в дивизии нижних чинов — вырывались из строя и на бешеном галопе расстреливали в воздух все данные им патроны. Видел также, кат: всадники, не спросясь, покидали строй и, отъехав в сторону, слезали с коней и становились на молитву. Большинство из них были мусульмане.
С течением времени все это наладилось и полки дивизии приняли, более или менее, вид регулярных казачьих частей.
Когда вся дивизия подтянулась в расположение Самбора — за нею прибыл и 22-ой санитарный отряд. Он, однако, не развертывался и поэтому школа, в которой мы разместились, преобразилась скоро в род клуба, где с утра до вечера за-кусывали и пили чай посещавшие нас офицеры дивизии, родственники и знакомые сестёр.
В Самборе я пережил чрезвычайно тягостный инцидент, который чуть не кончился трагично и который показал мне насколько ещё жив дикарь в нашем старшем враче, Карабекове, Мы сидели за чаем, когда в комнату вошел с докладом стар-ший унтер-офицер отряда, заслуженный Георгиевский Кавалер, русский солдат. Что-то не понравилось Карабекову в его словах. Карабеков вскочил, свалил его на пол и стал топтать ногами. Нам удалось его оттащить с большим трудом. Избитого вынесли в казарму в тяжелом положении. Через несколько минут за мной прибежал мой верный денщик Фаддей, привезенный мною из Пруссии, умоляя пойти в казарму и успокоить русских санитаров, собиравшихся идти толпой требовать объяснений у «татарина». Дело грозило военным судом. Мне, к счастью, удалось успокоить людей обещанием лично доложить о происшедшем начальнику штаба дивизии генералу Юзефовичу, что я и сделал. Об этом печальном случае я упомянул для иллюстрации тех трудных, особенно в начале, отношений между строевыми чинами дивизии и попавшими туда туземцами, не имевшими понятия о военной службе и ее элементарных требованиях.
Вскоре было объявлено о выступлении дивизии на фронт. Из окон нашей школы мы видели, как строились полки и как, один за другим, они покидали город.
Окружавшие меня сёстры называли имена офицеров, проходящих полков. Я видел ясно высокую фигуру Великого Князя, верхом на большом гнедом коне; рядом с ним стоял генерал Юзефович — начальник штаба и штабные адъютанты: полковник бар. Врангель, ротм. Абаканович (кирасир Ея Величества) и корнет кн. Вяземский. Старшим адъютантом штаба дивизии был капитан ген. штаба Муженков. Тут же стояли, тоже верхом, дивизионный врач в черкеске, которая сидела на нем, как халат, и духовник Великого Князя в толстом дублёном полушубке.
Из проходивших во главе своих частей мне запомнились: команд. I-ой бригады кн. Багратион; команд. Кабардинского полка полковн. Гр. Иллар. Воронцов-Дашков; команд. Дагестанского полка кн. Амилахвари; лихой команд. 2-ой бригады полк. Хагандоков; команд. Татарского полка полк. Половцев; команд. Чеченского полка, как сказано выше, полк, Святополк-Мирский; команд. Ингушского полка полковн. Мерчули, кто команд. Черкесского полка — не помню; команд, 3-ей бригады, красивый и элегантный, генер. князь Вадбольский, бывший команд, казачьей бригады в Тегеране. Отчетливо помню, на круп-ном, горбоносом коне моего брата. Помню еще полк. кн. Бековича-Черкасского и одну из самых красочных фигур дивизии, известного по Офицерской школе, — полк. Бертрена («Принца Мюрата»).
Перечень этих имён дает представление о чрезвычайно разнообразном офицерском составе дивизии, где наряду с представителями петербургского общества и гвардейских полков, можно было встретить и рядовых кадровых офицеров армейской кавалерии и кавказских миллионеров в окружении скромных и малокультурных горцев; где наряду с русским языком, то чистым, то с сильным акцентом, слышалась нередко французская речь и, чаще всего, гортанные звуки всевозможных кавказских наречий.
За прошедшими 6-ю полками потянулась морская пулеметная команда, представлявшая на общем фоне весьма оригинальное зрелище, не говоря о том, что морякам ездить верхом несвойственно. Отряд этот был сформирован из добро-вольцев Балтийского флота и отличался храбростью и дисциплиной.
Общее впечатление от дивизия было весьма пёстрым, как в отношении личного, так и конского состава, ибо в ней были представлены все народности Кавказа, все роды оружия и все конские и ослиные породы.
На следующий день, после ухода дивизии, я тотчас выступил во главе Летучего отряда, состоявшего из вьючных носилок и нескольких двуколок.
Мне придали, только что выпущенного, младшего врача, татарина Латфалибека, в качестве заведующего хозяйством.
Большая часть санитаров состояла из второочередных русских солдат, за которыми следовала группа каких-то оборванцев, надевших краснокрестные повязки и вообразивших себя санитарами. На первом же привале я построил их, опросил и, убедившись в их бесполезности, отправил их д-ру Карабекову. Латфалибек остался весьма недоволен и пока я от него не избавился он непрестанно досаждал: сперва отстал от отряда, ухаживая за какой-то поповной, а затем неожиданно заявил, что желает стать пулеметчиком и просит его откомандировать. Я отослал его в распоряжение начальника штаба.
Жизнь отряда быстро наладилась благодаря приобретенному мной ранее опыту и доброй воли моих подчиненных, весьма обрадовавшихся быть под начальством у «своего» врача.
Погода, стояла мягкая и дороги становились всё непролазнее. Когда мы втянулись в горную долину и стали подниматься, лошади и мулы с трудом вытаскивали ноги из разбухшей мягкой грязи. Мы нагнали I-ую бригаду в горной деревушке, где и застряли на несколько дней.
Полки продвинулись ещё вперед. Не получая никаких приказаний, я решил следовать за ними, но к вечеру попал в такую невылазную грязь, что пришлось остановиться. Узнав, что штаб дивизии недалеко, я сел на своего иноходца и отправился туда по горной дорожке за распоряжениями; добрался, когда уже стемнело, но в штаб не попал, т.к. при въезде в село, где он расположился, меня перехватили два гостеприимных офицера-кабардинца, накормили и уложили до утра.
Во время ужина они рассказали два характерных анекдота. Обходя за час до моего приезда сторожевые посты вокруг штаба дивизии, ротмистр наткнулся на всадника, который решительно преградил ему дорогу и грозно спросил: «Пушка имеешь?» Офицер никак не мог понять в чем дело, и только, когда вызвали разводящего, выяснилось, что «пушка» была в этот вечер паролем, почему всадник и требовал предъявления этой пушки.
Другой из моих собеседников, в этот же вечер, зашел случайно в халупу, где застал следующую сцену: посреди комнаты, перед открытым сундуком, сидел с мрачным видом всадник и, тыкая остриём кинжала в сундук, вытаскивал из него разное тряпьё, рассматривал его на свет и отбрасывал одно налево, другое направо. На вопрос, что он тут делает, всадник флегматично ответил: «пакупаю».
На следующий день, доложив дивизионному врачу и начальнику штаба о бесцельности существования своего отряда, я добился распоряжения о прикомандировании его к головным отрядам дивизии.
Великому Князю я опять не смог представиться, так он отсутствовал. Огорчённый этим, но довольный отныне определённым положением отряда, я спешно к нему вернулся и тотчас выступил вдогонку передовых полков к деревушке Устржики Дольне, где предполагались первые бои с австрийцами.
Добравшись уже в темноте, я поспешил устроить отряд на отдых и лёг сам. Уже погрузившись в объятия Морфея, я почувствовал, что кто-то трясёт меня за плечо и услышал голос денщика Фаддея: «Ваше Высокородие, Великий Князь вас требует». Я вскочил в пижаме. Что делать? Не заставлять же Великого Князя ждать. Я сунул ноги в бурочные сапоги, на пи-жаму надел полушубок, пристегнул шашку, схватил папаху и, протирая на ходу глаза, побежал в большую халупу, где расположился штаб.
Я увидел высокую фигуру брата Государя и представился ему. «Доктор, -— сказал Великий Князь, — завтра предполагается наш первый бой, и я хотел бы, чтобы ваш отряд был поблизости. Вы уже участвовали в боях, кажется?» — добавил Великий Князь. Я доложил, что только что переведен с Прусского фронта, где имел честь участвовать в боевых действиях Финляндского стрелкового полка.
— «Вот видите, — сказал Великий Князь, со свойственной ему любезностью, Вы опытнее большинства из нас. Начальник штаба даст вам нужные указания касательно маршрута и места развертывания отряда. Теперь пойдите отдохнуть».
Я вышел.
На следующий день, пройдя верст десять, я нашел нужную мне деревушку, где и развернул перевязочный пункт.
Заслышав перестрелку, вышел на крыльцо избы. Цепь наших наступающих в пешем строю «всадников» была совсем близко. Скоро «затакали» пулемёты. Прискакал всадник сказать, что ранен офицер и просят носилки.
Скоро его принесли и за ним прибрело несколько легко раненых всадников. Когда я возился с перевязками, вошел Великий Князь с адъютантами.
— Вы уже за работой. Как раненые? — спросил он. Я доложил. Великий Князь ласково поговорил с каждым и вышел чтобы наблюдать за боем.
Дело было не очень жаркое и велось оно довольно таки беспорядочно, как это всегда бывает с необстрелянными людьми. Великий Князь держал себя на редкость спокойно. Знаю из последующих свидетельств и горьких жалоб генерала Юзефовича, несшего ответственность за жизнь брата Государя, что Великий Князь всегда и при любых обстоятельствах держал себя не только образцово, но и исключительно смело.
Когда перестрелка затихла и раненные были эвакуированы, я пошел в штаб за дальнейшими указаниями. Мне сказал адъютант, что наши продвигаются к венгерской границе, по направлению к Кальнице (Ужокский перевал Карпат) и что я придан головному отряду. Выступление на разсвете.
Ночь я провёл мрачно в курной галицийской избе (австрийское правительство взымало с галичан особый налог с каждой трубы и это бедное население предпочитало ютиться в курных избах, дабы не платить лишний налог).
«Военная прогулка» следующего дня оказалась весьма живописной.
С самого начала «этой прогулки» мой верный Фаддей, который, как я уже говорил, был на все руки мастер, но воевать терпеть не мог, — стал проявляете признаки большого безпокойства. По его уверениям «всё это было несерьёзно» и за отсутствием нужных мер предосторожности мы рисковали попасть в плен. Его инстинкт самосохранения определял положение довольно верно.
Первая часть пути лежала по долине еще сравнительно широкой. Скоро она сузилась. Наша колонна, которую замыкал мой санитарный отряд, значительно растянулась. Особых мер охранения не принималось. Венгерская граница была еще далеко, но наши Г. г. офицеры уже мечтали о тем, как они там будут атаковать противника развернутым кавалерийским строем.
Я же сокрушался о недостаточности и несовершенстве своих перевязочных средств. Мулы, со своими бамбуковыми носилками, слушались плохо. Двуколки, по разбитым карпатским дорогам, явно никуда не годились и я тут же решил, что, как и в Пруссии, при первой возможности, заменю их длинными двухконными крестьянскими телегами. Об автотранспорте нечего было и мечтать.
Мое внимание отвлёк подъехавший мулла, кажется, самая красочная фигура дивизии. Сидел он на катере без стремян и неистово болтал ногами, погоняя бедное животное. На голове у него была не папаха, а какой-то высокий гречневик черного барана. Шуба была расстёгнута и полы волочились по земле. Уздечки у него не было и направлял он катера ударами рук и ног. Мы разговорились. Он оказался очень добродушным толстяком, интересовавшимся, главным образом, как бы перекусить. С этой целью он ко мне и пристал. Так как мое хозяйство было хорошо налажено, — мы с ним подружились.
Промесив невероятную грязь в течение нескольких часов, колонна вдруг остановилась. Началась какая-то суматоха. Когда в въехал на придорожный холмик, чтобы посмотреть в чем дело, я увидел, что сперва головные всадники, а затем постепенно и весь отряд поворачивается на все 180 градусов и... начинается спешное, обратное движение. Я отвёл своих людей в сторону и, таким, образом, пропустил мимо всю колону, в середине которой заметил Великого Князя со штабом.
При сей спешной «ретираде», вызванной каким-то неожиданным обстоятельством, я оказался «тыловым прикрытием», что окончательно повергло в ужас моего бедного Фаддея и очень обеспокоило муллу. Между тем, темп отхода всё ускорялся.
Впоследствии оказалось, что инициаторы этого предположенного кавалерийского «рейда» в венгерскую долину обнаружили странное легкомыслие. Колонна втянулась в расположение противника и, если бы он проявил инициативу, она могла бы оказаться отрезанной и брат Государя рисковал попасть в плен.
Всем побывавшим на войне хорошо известно, что таковая является, прежде всего, жестокой школой терпения. Сие сугубо верно для полкового врача.
После неудачного «рейда» в венгерскую долину и мечтаний о кавалерийских там атаках, нас оттянули в тыл; затем я получил распоряжение следовать за головным отрядом под командой графа Иллариона Воронцова-Дашкова, командира Кабардинского полка. Его штаб стоял в Устржики Горне.
Переправившись в брод через Стрый, мы прошли горной дорогой, а потом густым лесом до небольшой деревушки и расположились там в школьном доме. По слухам, «Устржики Дольне», после нашего оттуда ухода, были снова заняты австрийцами. Предполагалось их на следующий день оттуда выбить.
Хорошо освоившись с местностью, я решил не тащиться за воинской колонной, а дать ей отойти и нагнать ее уже у места военных действий.
За весь день ни одного раненого не оказалось и, потолкавшись до вечера, отряд ушел обратно. Большую его часть оттянули назад, а небольшой головной отряд остался в Устржики Горне, до середины Декабря, когда была получена телефо-нограмма о том, что он будет сменён.
Я уже собрался следовать за уходящими, когда мне пришли сказать, что мне надлежит остаться и поступить в распоряжение нового командира головного отряда.
Приказав людям привести школьный дом в порядок для вновь приходящих, я пошел к ним навстречу на опушку леса. Помню, как сейчас, снежную поляну перед лесом и вытягивающуюся из-за деревьев, по узкой тропе, длинную цепь всадников в бурках и башлыках. Впереди команд, на рослом коне. Когда я к нему подошел, он натянул поводья и остановился. Отдав честь, я доложил, что согласно полученному приказанию, поступаю в его распоряжение. «Здравствуйте доктор, — услышал я в ответ иронический знакомый голос брата, — счастлив о вами встретиться». Брат нагнулся в седле, и мы поцеловались.
Вот повезло. После такой долгой и почти безнадежной разлуки нам была дана возможность провести вместе Рождественские недели.
Когда брат пришел в школу, — походные кровати были уже расставлены денщиками по указанию моего Фаддея. Как-то так вышло, что огромный кубанский казак, денщик брата, тотчас оказался под командой всезнающего маленького Фаддея. Полному счастью последнего мешал невероятный «лексикон» сотенного командира ротмистра Потоцкого. Это очень шокировало благочестивого Фаддея.
Впоследствии Потоцкий и Фаддей очень подружились. Потоцкий подарил Фаддею какого-то приблудного коня, уверяя, что он этого коня нарочно «завоевал» у австрийцев, — конь же был явно казачий.
Как только мы улеглись с братом, начался задушевный разговор. Мы его продолжали каждый вечер в течение этих удивительных двух недель, которые Божьей милостью провели в занесённой снегом горной деревушке, почти накануне смерти Вовы.
Прошло несколько спокойных дней. Высланные патрули доносили, что австрийцы не проявляют активности и, видимо, тоже собираются праздновать Рождество, а не воевать.
Сенсацию вызвало присланное из штаба письмо. Одна из петербургских поклонниц брата прибыла в Карпаты с вагоном подарков и письмами для брата и его подчиненных. Она писала, что «непременно» ожидает брата на станции (за 30 килом.) с приемщиками для получения собранных ее трудами подарков. Письмо это ставило трудно разрешимую задачу. Было очевидно, что «благодетельница» затеяла и осуществила всё это дорогое и трудное предприятие, главным образом, ради брата и в надежде его повидать и лично от него выслушать благодарность. Но начальнику головного отряда, конечно, нельзя было отлучиться. За подарками был командирован вольноопределяющийся Селихов, человек хороший, уже не молодой, сын богатого московского мыловара, мастер на все руки, но который терпеть не мог воевать, как и мой Фаддей. Он взялся за поручение с восторгом, несмотря на то, что вряд ли мог разсчитывать, в качестве «заместителя» брата, на особенно любезный приём.
Ему было дано два приказания: 1. - Прикрасить так правду, чтобы у г-жи Н. не могло оставаться сомнений в «отчаянии» брата из-за невозможности ее увидеть и 2. - Доставить подарки, во что бы то ни стало, к Новому Году. Со второй частью Селихов справился удачно, что же касается первой, то об этом «предание умалчивает».
Ко всеобщему восторгу 31-го, уже когда стемнело и все впали в уныние, прибежали денщики доложить, что «подарки едут». Вскоре появился и сам радостный Селихов с большой поклажей. Она тут же была рассортирована и все было при-готовлено для раздачи в 12 часов ночи. Было получено много писем, что доставило большую радость. А как радовались всадники неожиданным подаркам и как они благодарили трогательно брата! — рассказать трудно. Денщики приготовили «роскошный» ужин и Новый 1915 Год вышел на славу. Он оказался последним в жизни брата, а мне принес полную перемену судьбы.
Вторым событием за время нашей сторожевой службы в Устржиках Горне, была наша совместная с братом разведка в тылу противника. Дело было так. В штаб стали поступать сведения о накапливании сил противника и брат получил распоряжение тщательно проверить эти сведения. Он два раза высылал разведку с офицером и два раза люди возвращались ни с чем, а второй раз вызвали напрасную стрельбу и едва унесли ноги. Брата это извело и когда я предложил ему использовать мое знание местности (я уже два раза был в Устржиках Дольни), то он сразу согласился. Мы решили отправиться на разведку вместе, взяв с собою только одного всадника. Доехали верхом до последнего сторожевого поста, откуда вдали была уже видна «Дольня». Сняв полушубки, налегке, с двумя револьверами и винтовкой у всадника, вошли в лес, вправо от дороги. Стали наискось взбираться в гору с расчётом обойти крайнего часового австрийцев и дойти до того места на высоте, откуда, по моим разсчётам, мы должны были увидеть всю долину и дорогу на Кальницу, по которой могли проходить австрийские резервы.
Погода была холодная и чем выше мы поднимались, тем более сгущался туман. Он был нашим прикрытием и дал возможность пройти незамеченными цепь сторожевых постов.
Мы добрались до намеченной цели, невероятно измучившись по глубокому снегу. Когда достигли желанного места, нас окутал такой туман, что ничего нельзя было разглядеть. Хоть плачь! Столько усилий и риска и всё даром! И в этот то момент, словно чудом, подул ветер, и завеса стала разрываться на клочья, а потом ее совсем раздуло и мы увидели, во первых, посты мимо которых прошли, а главное, совершенно ясно всю долину с деревней и всеми подъездными путями. По ним двигались люди, лошади и повозки, а по дороге из Кальницы тянулась батарея.
Трудно передать чувство радости, которую мы испытали от сознания, что так нам исключительно «повезло». Картина осталась у меня в памяти и сейчас совершенно ясно. Солнце, прорвав облака, залило лучами всю долину, покрытую снежным свежим покровом. Деревья были в инее и на этом белом фоне тем ярче вырисовывалось всё то, что нам было нужно. Мы залегли за дерево, и брат стал, не теряя времени, набрасывать кроки.
Вернулись благополучно. О некоторых пережитых при сем волнениях говорить не стоит. Люди нашего сторожевого поста нас радостно приветствовали.
Вскочив на коней, мы широкой рысью поспешили «домой». Брат ехал впереди в одном бешмете. Так я всегда его вспоминаю: стройного, радостного и бодрого, ловко сидящего в седле, в папахе, заломленной на затылок, то исчезающего за крутым поворотом, то вылетающего на гнедом Карабахе на ярко освещенные просеки... Мне кажется, что в нем уже тогда родилось предчувствие близкой смерти, но предчувствие это его не угнетало, а наоборот, как бы приподнимало над землей, отрывая от ее тленных тревог и страхов.
Через час нужное донесение, подтверждавшее, вне всяких сомнений, подход значительных австрийских резервов и артиллерии, было передано в штаб. Оттуда не замедлила прийти благодарность. За эту разведку брат был представлен к Георгиевскому кресту, но его уже не дождался.
После этого «события» наше пребывание в Устриж. Горни продолжалось недолго. В связи с готовящимся наступлением противника, головные отряды оттянули. Началась распутица (временная), т.к. потом опять пошли морозы и снег и, подойдя к Стрыю, мы были неприятно поражены сильным поднятием его уровня. Перебраться-то мы перебрались, но вьюки подмочило и часть вещей поплыла. Их с трудом удалось поймать. Ругань неслась с обоих берегов непрерывная, на российском наречии и разных кавказских.
По прибытии в штаб, я получил распоряжение присоединиться к 22-му санитарному отряду, который расположился вблизи железнодорожной станции и, в предвидении боев, развернул «этапный» лазарет. Генерал Юзефович дал мне понять, что, не будучи уверенным в хирургических познаниях венеролога Карабекова, штаб предпочитает, чтобы на месте был хирург, уже работавший на войне несколько месяцев.
Брат получил разрешение поехать во Львов на несколько дней и, проездом, заехал ко мне в лазарет. Это было нашим последним свиданием. На обратном пути он не смог остановиться.
15-го Января я получил от вр. командующего в то время дивизией генерала Багратиона сообщение о том, что брат «пал смертью храбрых во время, атаки». Генерал просил меня прибыть за телом брата, что я немедленно и исполнил. Брата я нашел в домике при штабе, лежащим на соломе. Он был в форме и при оружии. Лицо было спокойно и, кажется, ещё красивее, чем при жизни. Труп уже был холодным. Он был смертельно ранен в живот и погиб, видимо, сразу от внутреннего кровотечения. Нужно ли говорить, что я тогда пережил... Впоследствии же всегда брату завидовал, так как он умер честной смертью солдата «за Веру, Царя и Отечество».
Как всегда, брат был впереди и не ложился в цепи, так как в то время всадники, еще не освоившись с условиями современной войны, считали, что ложиться в бою есть признак недостаточной храбрости. Стоило это жизни чуть не половине офицерского состава дивизии в первые месяцы войны, пока люди воочию не убедились, что так продолжать нельзя.
Отправив тело брата во Львов, откуда его должны были переправить к нам в деревню для похорон, я поехал в штаб Чеченского полка за вещами.
Моя встреча там с полковником Святополк-Мирским оказалась последней. Этот на редкость доблестный и до безумия храбрый офицер, также вскоре пал смертью храбрых одновременно, с любимым всеми, адъютантом Татарского полка Казбеком. Эти два новых гроба оказались во Львове, стоящими вместе с гробом брата. О покойниках там трогательно позаботилась Хавар Ханум Чермоева.
Не помню кто принял полк после смерти Святополк-Мирского, т.к. полковник Шимера погиб раньше. В Январе 1915 года весь штаб-офицерский состав полка оказался новым, но к этому времени главный трудности формирования были уже изжиты и полк выковался в ценную боевую кавалерийскую часть, что и доказал последующей своей службой.
В официальном издании, посвященном деятельности Государя во время войны (Июль 1915 г. - Февраль 1916 г.), на стр. 76-ой значится:
«На смотру (в Галиции) была Кавказская Туземная дивизия, так называемая «Дикая кавалерия», которой командует с начала кампании Е.И.В. Великий Князь Михаил Александрович. Все полки дивизии представились необычайно красиво и лихо. Государь поблагодарил горцев Кавказа и те, на непонятном для нас своеобразном языке, восторженно отвечали на Царскую благодарность». 1 Октября 1915 г.
Фронтовые эпизоды, мною описанные, относятся к самым первым месяцам действий Кавказской конной дивизии. В них я либо сам участвовал, либо наблюдал происходящее непосредственно. Свою настоящую боевую славу дивизия стяжала в течение последующих лет войны. Она неизменно оставалась на Юго-Западном фронте, но на более южных его участках и участвовала во многих сражениях.
Хотя вскоре, после смерти брата, я был назначен начальником лазарета Р. О. Кр. Кр. имени Великого Князя Михаила Александровича, который работал сперва во Львове, а потом в Киеве, моя связь с дивизией не прерывалась. По воле Великого Князя, все раненые и больные офицеры дивизии, направлялись в мой лазарет и со многими из них у меня установились дружеские отношения. Неоднократно посещал лазарет и Великий Князь со своими штабными офицерами и всё, что происходило в дивизии, мне поэтому было хорошо известно.

№482