«Как судебный антрополог я всегда понимала, что у меня есть долг перед мёртвыми, что я должна помогать им рассказывать, что с ними произошло».

Клиа Кофф. «О чём говорят кости. Убийства, войны и геноцид глазами судмедэксперта».


«All I leave is blood and bones».

(«Всё, что я оставляю, — это кровь и кости»).

Body Count - «Carnivore».

Смертью ничего не заканчивается.
Даже оставив этот мир, люди продолжают говорить. Но — иначе. Их тела и их прах своим красноречием порой убедительнее любых живых свидетелей. Живые могут лгать. Мёртвые — никогда.
Доктор Клеопатра Риз знала это как никто другой.
Её послужной список: Руанда, Балканы, затем — консультирование коллег из Камбоджи, где до сих пор продолжали находить останки жертв «красных кхмеров». Когда она работала в Африке, ей едва исполнилось двадцать два. Следующий день рождения доктор Риз отмечала, вскрывая массовые захоронения в Восточной Европе. Война, геноцид, террор — всё это оставляет следы. Жертвы не молчат — они продолжают свидетельствовать. Обличать. Задача судебного антрополога — позволить им быть услышанными.
«Здравствуйте, меня зовут Клеопатра. Можно Клео. Мне двадцать пять, и я раскопала больше могил, чем вы видели живых людей. А чего добился ты?»
Так она шутила сама с собой. И с коллегами. И с теми, кто уже не мог ответить.
Нынешнее её поле деятельности — Латинская Америка. Эстрелья-Нуова, где ещё совсем недавно шли военные действия. Страна считалась жертвой внешней агрессии со стороны соседней Нуэво-Рома. Мнение — общепринятое. Поддержанное в том числе и США — её родиной.
Жизнь полна парадоксов. Года за полтора до войны, когда она работала на Балканах — раскапывала братские могилы, — их охраняли миротворцы Нуэво-Рома. С одним из них, молодым офицером Мартином (имя она помнила, хотя всё остальное стёрлось), у Клео случилась разовая, но бурная близость. Просто чтобы снять напряжение. Отметить день рождения, который прошёл в тяжёлой рутине.
Где теперь этот парень? Жив ли, здоров? Был ли он среди тех, чью «работу» ей предстояло теперь изучать? Впрочем, как будто нет. Выявленные захоронения — дело рук спецслужб, но не армии. Хотя накануне разгрома были ещё и расстрелы дезертиров. И это совершали другие солдаты.
Нынешнюю братскую могилу нашли, опираясь на слова местных жителей. Кто-то из них видел, как оккупанты везли «в эту сторону» группу односельчан, и потом «никто не вернулся». Тела — разной степени сохранности. Связанные за спиной руки, аккуратное пулевое отверстие в затылочной части. Стандартно.
В Руанде и на Балканах было значительно хуже. Здесь — промышленная, рутинная процедура. Привезли, поставили на краю ямы, казнили, скинули трупы, забросали землёй. Сверху прикрыли листьями, ветками. Не специалист — не увидит.
Но Клео и её коллеги как раз были профи.



* * *



— Сеньора Дельгадо, посмотрите ещё раз внимательно, — следователь Торрес чуть наклонил голову, — вы подтверждаете?
Женщина молча кивнула.
— Да, это бумажник моего мужа.
Мужчина сделал пометку.
— Благодарю вас, сеньора. Вы можете быть свободны.
Дельгадо медленно встала. Лицо — неподвижная маска. Все эмоции умерли. Мысленно мужа она похоронила ещё в день, когда за ним пришли вооружённые люди. Это произошло незадолго до того, как оккупанты покинули деревню. Причина задержания: супруг поддержал «революцию совести», был на протестах в столице.
Когда женщина ушла, следователь повернулся к иностранке:
— Ваш опыт ценен, мисс Риз, но морально это тяжело.
Эксперт вздохнула:
— Мы уже опробовали эту процедуру в Руанде. Опознание вещей, найденных в захоронениях, проводилось прямо в церкви. Многие отказывались верить. Ведь куртка сама по себе ничего не доказывает — брат мог её дать кому-то, или украли. Так устроена психика: надеяться, даже когда факты уже неопровержимы.
Следователь кивнул:
— Несомненно.
Клео поднялась. Местные коллеги справлялись, но помощь иностранных специалистов была исключительно важной. При всём уважении, опыт проведения эксгумаций жертв массовых казней был для Эстрелья-Нуова в диковинку. Мисс Риз знала: вопрос был не столько моральным, сколько политическим. Часть доказательств передавали Нуэво-Рома, где произошла смена власти, и сейчас шли процессы над свергнутым лидером и его генералами. Формально обе страны примирились, бывший агрессор принёс извинения. Судьи и эксперты двух государств встречались друг с другом, сотрудничали.
Как профи, Клео не ставила под сомнение официальную версию. Это было не её дело. В Косово, например, постановили считать виновной сербскую сторону — и она соглашалась, не оспаривая. Так и здесь.
Хотя перед отправкой она кое-что слышала и читала. О Флоресвилле и Вилья-Эстрелья, о «тихом геноциде» — якобы имевшем место терроре в деоккупированных районах в первые месяцы после войны. Но эти вопросы оставались за рамками её мандата. Основной акцент был на поиске захоронений жертв оккупантов. Всё, что выходило за эти рамки, оставалось за скобками.



* * *



— Сколько их здесь?
Снимая резиновые перчатки и респиратор, Клео убрала выбившуюся из-под головного убора прядь вьющихся длинных чёрных волос.
— Двенадцать. Все — солдаты Нуэво-Рома.
Представитель местных властей посмотрел на стоявшего рядом военного. Тот пожал плечами.
— Конец войны. Дезертиры. Здесь, у границы, таких могил отыщется много.
Чиновник кивнул.
— Стандартно. Свяжемся с коллегами, передадим им тела и всю информацию. Пусть устанавливают личности, проводят экспертизу, запрашивают архивы, сообщают родным.
Официальные лица говорили на испанском — мисс Риз не понимала их. Повернувшись к ней, гражданский представитель пересказал всё на английском.
Клео склонила голову. Перед расстрелом пойманных дезертиров освобождали от всех документов. И не только. Некоторые, например, были без обуви. И правильно — не пропадать же добру, если берцы хорошие. Хорошо ещё, что оставляли форму. Так что — экспертиза на родине, рутина и бюрократия. Для этих мёртвых всё лишь начиналось. Как и для их близких.
На основании свидетельств обеих сторон удалось воссоздать всю цепочку. За несколько месяцев до разгрома власти Нуэво-Рома приняли поправки в законы, де-факто легализовав внесудебные казни на фронте. Упрощённая процедура. Трибунал как формальность. Список, который передавался для исполнения. Вывоз на окраину, яма, расстрел с контрольными выстрелами.
В некоторых брошенных городках находили списки приговорённых — но реже, чем трупы. Чаще — никаких документов, лишь тела на разных стадиях разложения, одетые в тёмно-зелёную камуфляжную форму. Временами — с шевронами.
Клео стояла и смотрела на яму. Она уже перестала считать. Двенадцать здесь, двадцать в соседней, семь в следующей. Она записывала, фотографировала, фиксировала — и двигалась дальше. Ей платили не за сочувствие, а за факты.




* * *



Солнце клонилось к закату, окрашивая Росалес-Эсте в золото и пурпур. Город, который считался оплотом сепаратизма, почти не пострадал во время войны. Исключение — центральный квартал, где сейчас шли восстановительные работы. Впрочем, некоторые здания подлежали сносу безоговорочно — столь сильными были причинённые разрушения.
Гостиница, в которую поселили мисс Риз и других иностранных экспертов, прежде использовалась для нужд местной военно-гражданской администрации, которую возглавлял генерал Луис Очоа — личность весьма одиозная, мрачная. За время пребывания в Эстрелья-Нуова Клео успела оценить: даже бывшие парамилитарес, а ныне «заслуженные люди», ветераны войны и строители новой жизни, произносили это имя с опаской.
Что же касается соседней Нуэво-Рома — то там, даже в условиях послевоенного хаоса, люстраций и чисток, в прессе муссировалась тема «тихого геноцида». Если верить публикациям, он происходил в окрестных селениях. Технология: тайные аресты, задержания, вывоз в сельскую местность, расстрел. Никаких могил, трупов. От тел избавлялись. Как? Журналисты, бравшие интервью у беглецов, писали о возможной кремации.
Сам сеньор Очоа, готовящийся к выборам в парламент Эстрелья-Нуова, не просто опровергал эту версию, но и потешался над ней.
— Городской крематорий при мне раз двадцать осматривали. И он находился в простое. Есть, правда, один частный — им сейчас заведует мой побратим, сеньор Ортис. Там вообще всё поломано. И даже если б работало — сотни людей там точно б не сожгли. Это мнение спеца, не моё. Голову пусть включают господа журналисты. И меньше слушают предателей, трусов и болтунов.
Далее новоиспечённый политик доставал свой излюбленный козырь:
— Спросите у моей жены — она из Росалес-Эсте. Супруга вам популярно ответит, при ком жилось лучше и мстили ли мы. Пришли оккупанты — не стало работы, лекарств. У моей любимой из-за этого умерла мать. А жаль! Я так бы хотел пообщаться с этой удивительной женщиной, сказать ей спасибо за прекрасную дочь.
Мисс Риз воспринимала эти откровения не напрямую — что-то переводили коллеги, что-то рассказывали местные. Банальность. На Балканах лидеры местных боевиков были ещё циничней. Смеялись, шутили и отрицали. Им верили. Ибо они — хорошие парни. Не то что эти сербы: Милошевич, Младич и прочие.
Как там на самом деле — не её ума дело. Массовые захоронения с обеих сторон одинаковы. Просто одни решено предать гласности. Другие — не заметить. Сделать вид, что их нет.




* * *



Когда она вышла из душа, за окном была темень. Несмотря на все усилия государства, город выглядел полупустым. Большинство местных жителей предпочли эвакуироваться и сейчас находились в Нуэво-Рома либо уехали в третьи страны.
Официальный Ла-Вилья-Реаль заявлял: «Дорогие соотечественники, возвращайтесь, мы вас любим и ждём», — и даже запрашивал бывших врагов: повлияйте, верните. Однако де-факто стороны не прилагали усилий. Типичный договорняк.
Как следствие, целые районы Росалес-Эсте пребывали во мраке. Впрочем, центр был сравнительно оживлён. Откуда-то доносилась электронная музыка, где-то мигали яркие вывески.
Высушив волосы, Клео уставилась на себя в зеркало: та же, что и всегда. Мулатка. Спортивная, стройная. Чуть вьющиеся длинные чёрные волосы. Мужчины говорят, что красивая. Сравнивали попеременно с Дайаной Росс, Джанет Джексон, Шэннон и даже Анитой Дот. А один раз, пытаясь завязать отношения, даже провели параллель с молодой Тиной Тёрнер. Изумительно. Осталось ещё петь научиться.
Если серьёзно — мисс Риз не видела сходства ни с кем из перечисленных знаменитостей. От слова совсем. Однако порой было весело. Сидишь в кафе у себя в Калифорнии, пьёшь кофе, обедаешь, а тут к тебе подкатывают с явным намёком. Разговор ни о чём, который она до поры поддерживает. На вопрос, чем занимаешься, следует коронный ответ:
— Да вот, вскрываю могилы.
И ещё пара подробностей. Незадачливому ухажёру хватает.
На самом деле юмор и цинизм в её деле были незаменимы. Способ не сойти с ума, не стать мизантропкой. Хотя от неудобств это не спасало. Например, в Руанде Клео отметила свой двадцать второй день рождения, стоя на дне смертной ямы. Вокруг — человеческие останки. Чем глубже, тем на них больше плоти. Вонь, грязь, насекомые. Тело под комбинезоном как будто в сауне. А самое скверное — месячные.
Вот так: под сапогами — трупная жижа, между ног… фу, противно. И главное, что толком не вымыться. На озеро с наступлением темноты лучше не ходить — много хищников. Набирали днём бочку, где-то кипятили, где-то нет.
А ещё миротворцы из числа африканцев. Было весело. Часть ходила подглядывать, как она справляет нужду. Часть видела в ней могущественную колдунью, которая говорит с тенями умерших. А командир вообще поставил её перед фактом:
— Ты будешь моей женой.
Хорошо ещё, что дальше слов не пошло.
Если сравнивать, то на Балканах был просто курорт. Душ, трёхразовое питание. Миротворцы — либо из США, либо из Франции, либо из Латинской Америки. Были воспитанными, не подсматривали. Тот молодой офицер, Мартин, ей глянулся ещё и потому, что был образован, начитан. Цитировал древних философов. Только английский у него был чересчур правильный. В Калифорнии так даже университетские профессора не общаются.
Было и разное. Один раз их группа переполошилась. Звуки автоматных очередей, затем шум машин. Оказалось, у одного из американских военных произошёл нервный срыв. Вернулся из патруля, а командир вместо отдыха приказал ему вымыть «Хамви». Тут-то у бойца нервы и сдали. Его обезоружили, увезли. По слухам — в Германию, в основное расположение. Предали трибуналу.
Что ещё? Местные. Заметив их, юный серб вскинул руку в националистическом жесте. Прокричал что-то про НАТО и против албанцев. Это могло бы показаться забавным, если б не всё, что уже было увидено.
Профдеформация? Безусловно. Весь день на раскопках, а ночью останки возвращаются к жизни — становятся теми, кем были до казни. Один случай она запомнила навсегда: в могиле лежал почти скелетированный мужчина в зелёном вельветовом пиджаке. Во внутреннем кармане нашлись бумажник, паспорт и фотография — на ней он был жив, и на нём была та же одежда.
А сколько приходилось возиться потом с уже извлечёнными из могил трупами? Раздеть мертвеца — тоже искусство. Навык, которым она, стыдно признаться, так до сих пор в совершенстве не овладела. Хорошо, что есть Сибилл — у неё это будто бы прирождённое. Помнится, вытащили из расстрельного рва останки мужчины. Захоронение было интересным. Как будто туда скидывали тела с обеих сторон. Сербы, албанцы — чьи жертвы где, разберись.
У бедолаги было на ногах две пары носков. Клео стало стрёмно: потянешь — как бы не оторвать ступни. А Сибилл — нормально — сняла их как с живого.
Можно ли привыкнуть? И да, и нет. Порой, рутинно работаешь, откапываешь очередной труп, и только в конце понимаешь – что перед тобой не мужчина, но мальчик. Некоторые впечатлительные особы уже в морге, раскладывая кости в последовательность, вдруг замирали. Как одна шведка. Возилась, шутила, попутно комментировала звучащую по радио музыку. Но потом осеклась, побледнела. Поняла, что скелет – детский.
М-да. А ещё антрополог.
Здесь, в Эстрелья-Нуова, было не как в Руанде и на Балканах. Практики оккупантов — рутинные, механические. Не ненависть — процедура. «Изъять нежелательный элемент», «провести профилактику», «санировать», «оформить по первой категории», «переместить» — вот далеко не полный перечень эвфемизмов, маскирующих казнь.
Методы варьировались. В начальный период конфликта жертв было сравнительно мало. Все — с прижизненными следами увечий, полученными в ходе допросов. В яме уложены аккуратно, рядком. У всех — аккуратные дырки в затылке. Расстреливал один человек.
При отступлении картина иная. Тела в беспорядке, их больше. Исполнителей — много. Использовали автоматы и пулемёты. Пыткам накануне подвергали лишь некоторых.
Многое напомнило Клео то, что она читала о сталинском терроре тридцатых и практиках нацистов на оккупированных территориях. Только масштаб — не сравним. Десятки, самое большее — сотни. Не тысячи, не сотни тысяч, и, конечно, не миллионы.
Подавляющее большинство жертв — мужчины в возрасте от 18 до 45 лет. Женщин обнаружено меньше — и только в самых поздних могилах. Причина: в хаосе отступления каратели уже не сортировали, не прятали — просто расстреливали. Так некоторым казнённым повезло уцелеть, оказавшись лишь ранеными, и вылезти из могил.
То, что наблюдала мисс Риз, официально называлось «репрессиями». Те жертвы, кого удалось опознать, были участниками «революции совести». Кто-то имел репутацию радикала. Как минимум двое казнённых незадолго до начала конфликта были во Флоресвилле. Формально — никого не сжигали, осматривали местные достопримечательности. Совсем-совсем не виноваты. Ни в чём.
Истинно: неисчислимы злодеяния оккупантов.
Но здесь мы уходим в политику. Ей, специалисту со стажем, не платят за то, чтобы ставить под сомнение справедливость официальных трактовок. Нуэво-Рома – агрессор. Эстрелья-Нуова – безвинная жертва.
Интересно, чем завтра будут кормить в ресторане? Сегодняшний шведский стол был приличным. Местные аж лучились от гордости, и приговаривали: не то что в первые послевоенные месяцы. Накладывая в тарелку спагетти, Клео поинтересовалась:
— Что, было голодно?
Девушка на раздаче всплеснула руками, ответила на хорошем английском:
— Не то слово, сеньора. Господин Очоа, иногда здесь обедал – так щеки аж провалились. Жаловался, что скоро форма повиснет на нём, а сам он станет тонким и стройным.
Такие дела.
Тихо зевнув, Клео включила телевизор. Ничего интересного. Местные новости. Спутниковая трансляция американских каналов. Вездесущее CNN. Скукота.
Нажатие кнопки – экран погас. Халат отправился на стул, а сама мисс Риз, в футболке и шортах, устроилась в постели. Завтра — новый день. И, вероятно, новые трупы. А пока — сон.




* * *



Утро началось позитивно. Завтрак был в меру обильным: каши, сосиски, йогурты — и даже шампанское, которое некоторые постояльцы, кажется, документалисты из Чили, уже успели хлопнуть. Каждому своё.
Попивая кофе, коллега – Мэтью Стивенс, профессор, известный своей работой по идентификации жертв массовых захоронений, бросал на Клео красноречивые взгляды, и хоть говорил строго по делу, мисс Риз понимала: предложит.
Собственно, он давно к ней бил клинья, и уже в момент первой встречи предложил «спустить пар». Харрасмент. Но ненавязчивый.
Ощущения странные. С одной стороны – почему бы и нет. С другой – что-то как-то душа сейчас не лежит. Ни к разовым интрижкам, ни к регулярным. Возможно, полевая работа ещё настолько не приелась.
Впрочем, завтрак был лишь прологом. Сегодня экспертов ждала культурная программа — экскурсия в здание, где при оккупантах располагался местный директорат. По слухам, накануне ухода там жгли документы, а узников из подвала — прямо там же и грохнули. Тела сожгли в крематории.
Последнее походило на правду. Настолько, что сеньор Очоа, в бытность главой ВГА, узнав об этом, немедленно выступил перед камерами:
— Вот, какие звери эти оккупанты! Оцените! Убили истинных патриотов и кремировали, не оставив даже праха для погребения!
Он даже пустил слезу.
— Это чудовищно. Просто нет слов.
Сюжет вышел оперативно — CNN, Deutsche Welle, всё как положено. В ответ на публикации журналистов Нуэво-Рома и третьих стран, которые брали интервью у беглецов, рассказывающих о пропадающих людях и «тихом геноциде».
Особняк, где в период оккупации размещался директорат, представлял собой трёхэтажное старинное здание, построенное то ли в конце XIX, то ли в начале XX века. До войны принадлежал местному нуворишу — одному из спонсоров «революции совести», который благоразумно не стал возвращаться домой. Говорили, у спецслужбистов агрессора было к нему много вопросов. И даже сейчас хозяин не спешил почтить своим присутствием регион.
Здание многократно осматривали. Местные эксперты, комиссии, журналисты. Ничего интересного. Однако представитель принимающей стороны всё же заметил:
— Вы — профи. Вдруг что-то такое заметите, чего другие не видели.
Клео восприняла это скептически. А впрочем — как знать.





* * *




В комнатах — ничего интересного. Следы беспорядка оставались неубранными. Поговаривали, что здесь собираются сделать музей.
Подвал встретил запахом сырости и густой темнотой. Стены — добротная кирпичная кладка, с наростами паутины, пыли и плесени. Сопровождающий подчеркнул: помещение неоднократно осматривали. После возвращения города под контроль сил Эстрелья-Нуова здесь ничего не нашли. Доводы о том, что это подземелье использовали для содержания арестованных, основывались на логике и устных свидетельствах.
Слушая это, Клео рассеянно скользнула взглядом по боковой стене. На одном из кирпичей она заметила нечто, что запросто можно было принять за трещину или выбоину. И всё же ей захотелось проверить.
Она подошла ближе, наклонилась, направив луч фонарика на каменную кладку. Провела пальцем по поверхности. Царапины. Неглубокие, но явно оставленные не инструментом — ногтями. Или, возможно, чем-то острым, что оказалось у человека под рукой.
Клео пригляделась внимательнее, наклонила голову. Мэтью и другие эксперты встали рядом.
— Смотри, — вдруг заметил коллега. — Это буквы.
Группа оживилась. Местный специалист, сеньора Элиса, нацепив очки, беззвучно прочитала, затем подтвердила:
— Согласна.
Представитель властей не скрывал изумления:
— Но это невероятно! Помещение неоднократно осматривали…
Клео невесело усмехнулась:
— Возможно, просто не обратили внимания. Я и сама… интуитивно.
Мэтью покачал головой:
— Это не интуиция, Клео. Бессознательное. Профессиональное чутьё. У меня так тоже бывает.
Дальше — уже техническая работа: фотографии, слепки, вызов оборудования.
Спустя два дня пришли результаты. Специалисты обработали стену инфракрасным спектром, прогнали данные через компьютер. Буквы проступили отчётливо: «Алехандро». Рядом — год рождения и что-то похожее на название города.
Зацепка. Следователям — пространство для поиска: поднять показания, опросить новых свидетелей. Ещё пара дней — и выяснилось, что в городке Сан-Мигель, к северу от Росалес-Эсте, незадолго до ухода оккупантов забрали некоего Алехандро Ибаньеса. В его доме якобы нашли схрон с оружием. Дальнейшая судьба неизвестна.
Клео, узнав эту новость и выслушав порцию восторгов от местных, закатила глаза:
— Право слово, коллеги, я ничего такого не сделала.
И, предвосхищая излияния Мэтью, который — ну что за неугомонный мужчина! — весь день возится с трупами, а всё мечтает уложить её в койку, решительно заявила:
— Говорят не только кости. Стены, как видите, тоже.





* * *




— Выходит, оккупанты не зверствовали? — корреспондент столичной газеты был явно разочарован.
Сидевший рядом с Клео Мэтью едва сдержал тихий смешок.
Мисс Риз кашлянула.
— Видите ли, сеньор…
— Меса, — журналист улыбнулся. — Кстати, вы изумительно выглядите.
«О Боже! — мысленно закатила глаза Клео. — Если и этот начнёт бить ко мне клинья — уйду из профессии. В комедийные актрисы».
Вслух же, улыбнувшись, сказала:
— Спасибо. Но, возвращаясь к вашему вопросу. Я опираюсь на факты. Да, выявленные нами захоронения не подтверждают тех доводов, которые в период войны имели распространение в прессе. Что силы Нуэво-Рома снимали с людей кожу, убивали детей и беременных женщин. Я очень сомневаюсь, что чины армейской разведки занимались каннибализмом. История про жаркое из патриотки, которую якобы съели всем отделом, — скорее, искажённое отражение слухов. Люди исчезали, молва изобретала подробности. Что-то потом восприняла пропаганда. Но вы ведь о том не напишете?
Меса покачал головой.
— Вы совершенно правы, мисс Риз. Просто расстрел, даже после допроса с пристрастием, не произведёт на читателей должного драматического эффекта.
Он вздохнул.
— Хотя, признаю — во время войны моих коллег заносило. Сейчас часть сюжетов забыли.
Клео поправила волосы:
— Так что вы в итоге напишете?
Журналист пожал плечами:
— Слово за главным редактором. Черновик репортажа я вам покажу. Никаких каннибалов и расчленёнки — строго по делу. Но я добавлю эмоциональных подробностей. Нашим читателям важно, чтобы было страшно.
Отставив чашку с кофе, мисс Риз пожевала губами. Черновик — пустая формальность. Эти журналисты вечно всё искажают. Слабая надежда на то, что её особый статус — судебный антрополог, представитель сверхдержавы — не даст местной прессе перевирать её слова. Иначе она будет судиться.
Мэтью ободряюще улыбнулся:
— Ну что ты, Клео, право слово, как школьница. Пора бы уже и привыкнуть.
Что верно, то верно. Уж если на Балканах не местные, а вполне себе ведущие европейские СМИ грешили в своих репортажах неточностями — нет смысла предаваться иллюзиям. Кому интересно — прочитают официальный отчёт.
Общая картина выстраивалась следующая.
В начальный период конфликта силы Нуэво-Рома достигли заметных успехов. Целый ряд городков агрессор занял без боя. Идущие за армией карательные структуры — директорат, армейская разведка, командированные чины МВД, набранные из местных коллаборационистов оперативные группы — проводили фильтрацию населения. Арестовывали не всех без разбора, а в первую очередь тех, кто был виновен с точки зрения оккупантов: сторонников «революции совести», уличных радикалов, парамилитарес, а также враждебно настроенных лиц.
Их допрашивали. Часто — с пристрастием. Набор методов был стандартным для региона: избиение, психологическое насилие, электрический ток, вырывание ногтей, удушение, пытка водой. Иногда — стойки и лишение сна. Но это уже импровизация. Просто офицер, проводивший допрос, решил проверить действенность практик НКВД, о которых прочёл когда-то в училище.
— И как? — спросил следователь. — Рабочие методы?
Выживший покачал головой:
— Мне было плохо. А ему не понравилось. Начал ругаться — не на меня, на Советы. Мол, слишком долго, затратно, неэффективно. В общем, меня просто избили и отпустили. На прощание сказал: «Учи гимн, тренируйся. Придём — проверим».
Расстрелы начались в момент отступления. Поначалу их было немного. В основном — группами по 3–5 человек. И то — если не могли вывезти в тыл. Потом число убийств выросло. Чем ближе к краху — тем больше. При этом система стала жёстко сбоить. Где-то отпускали даже заведомых недругов, где-то расстреливали всех без разбора.
Другой блок насилия — внесудебные казни дезертиров и лиц из числа военных, совершивших тяжкие общеуголовные преступления. Здесь — формальное заседание трибунала. Приговор в отсутствие обвиняемого, затем — заготовленный список, который вместе с группой осуждённых передавали расстрельной команде. Технология казни близка к классическому расстрелу взводом. Автоматическое оружие. Очередь. Затем командир проверял трупы, делал контрольный выстрел из пистолета. Исполнение поручали чинам «Железного корпуса», куда свели боеспособные кадры из разных подразделений, включая легендарных «Ос».
Пожалуй, все зверства. Если разобраться — негусто. Во всяком случае, в сравнении с тем, что пишут в газетах. Конечно, ещё разгоняли тему насильственного перемещения жителей захваченных территорий — но эта версия вызывала вопросы. Многие и правда ехали добровольно. Кто не хотел — оставался.
Резюме: жестоко, незаконно, ужасно. Но — не уникально.




* * *



Месяцы в Эстрелья-Нуова пронеслись быстро. Рутина, в которой, тем не менее, нашлось место для личного. Регион, переживший войну, располагал шикарными видами. Клео сфотографировалась на фоне зелёных гор, водопадов, озёр. В окружении первозданной природы забываешь о бренности бытия и хрупкости жизни. А также о смерти, которая всюду.
С Мэтью она всё же переспала. Один раз. Не потому, что хотелось, — просто достал. Профессор, а ведёт себя точь-в-точь как тинейджер. Лейтмотив: хватит меня раздевать взглядом, на, спусти пар.
Как будто после этого коллега неожиданно повзрослел. Так бывает. Даже извинялся потом за назойливость. Просто блеск.
Материалы, которые удалось собрать по итогам работы, неожиданно оказались востребованы не только принимающей стороной, но и бывшим агрессором. В Нуэво-Рома вовсю шёл судебный процесс над Савалласом и его окружением. В том числе — чинами армейской разведки. Уже после завершения миссии, Клео, по приглашению из Ла-Грандезе, выступила в суде, ответив на вопросы коллегии, обвинения и защиты.
Интересно, что за некоторые выводы ухватились адвокаты подсудимых— это позволило добиться оправдания их по некоторым пунктам.
В ходе визита в Нуэво-Рома Клео также выступила с лекцией в местном университете, где рассказала о своей работе, ответила на вопросы коллег и журналистов. В зале присутствовала разная публика. Один мужчина в третьем ряду просто заворожил. Вроде ничего особенного. Незапоминающееся лицо, деловой костюм, гладко выбритый подбородок. Но руки…
Пришедшим на лекцию раздали блок материалов: брошюры, фотографии, тезисы. И этот мужчина начал в какой-то момент перебирать эти бумаги так виртуозно и быстро, что Клео на мгновение прервалась. Мелькнула мысль: «Интересно, что он с ними делает?»
Уловив её взгляд, он натянуто улыбнулся и прекратил свои манипуляции. Остаток лекции провёл идеально: молча сидел и внимал.
Её выступление было встречено с интересом. Потом она ещё побеседовала с корреспондентом местного ведущего СМИ — газеты «Столичный вестник», молодой журналисткой Лучианой Росси. Результатом осталась довольна. В отличие от своего коллеги из Эстрелья-Нуова девушка ничего не исказила. Только заголовок дали слишком бульварный.
Оригинал и перевод публикации мисс Риз получила уже в Калифорнии, месяца два спустя. Прочитала, хмыкнула:
— Я же просила без «гробов» и «скелетов в шкафу».
Хотела позвонить в редакцию, высказать. Да вспомнила: та журналистка её честно предупреждала — главред большой фанат эпатажа. Даже, как сказала Лучиана, просил их обеих сняться для интервью почти неглиже. С бокалами в руках. Восхитительно.
Но это случилось позднее. А тогда, в Ла-Грандезе, Клео испытала новый приступ воспоминаний. Память — странная штука. Столько всего навидалась и пережила. Страны, города, континенты. Впору писать мемуары. Однако то и дело перед глазами всплывали Балканы и тот молодой офицер по имени Мартин — с его слишком правильным, книжным английским.
Раскапывая могилы в Эстрелья-Нуова, мисс Риз временами задавалась вопросом: где теперь этот паренёк, как сложилась его судьба на войне и потом? Жив ли? Здоров? Помнит ли он тот вечер?
Но это были лишь мысли. Она не пыталась искать. Конечно, можно было подёргать за нити, поспрашивать. Но зачем? Разовая близость и просто человеческое общение — не повод и не причина для чувств. И уж тем более — для отношений. Последнее — просто смешно.
Однако она не могла абстрагироваться: работа в стране, в которую вторглись, а спустя время — визит в страну, которая вторглась, всё это непроизвольно заставляет задумываться и вспоминать прошлое.
И так получилось, что неожиданно оно само напомнило о себе.



* * *



Вечер был тёплым и тихим. Страна, пережившая поражение и не преодолевшая хаос, не казалась совсем обречённой. По крайней мере, столица республики производила впечатление относительно безопасной. Накануне Клео кое-что почитала, поспрашивала. На месте ей подтвердили: в центральной части гулять можно смело. Никто не ограбит, не изнасилует.
Устав от суеты сегодняшнего дня — лекция, общение с аудиторией, интервью, — мисс Риз решила пройтись по парку, который располагался напротив гостиницы. Жакаранды, которые весной распускаются огнями красивых синих цветов, уже отцвели, но их зелёные кроны были прекрасны. А ещё: величественные сейбы, эритрины и фикусы. Лужайки пострижены, скамейки целы. И почти нет мусора.
Солнце ещё не зашло, и аллея была погружена в нежно-золотистый свет. Клео опустилась на лавочку, на мгновение прикрыла глаза.
Мимо неё прошёл стройный смуглый темноволосый мужчина. Деловой костюм с галстуком, кейс, короткая стрижка, строгие очки — типичный финансовый консультант или управляющий, следящий за физической формой.
Клео не обратила бы на него внимания, если бы не ощутила на себе сканирующий, оценивающий взгляд. Она подняла глаза — и на мгновение ей показалось, что в нём есть что-то знакомое. Линия челюсти? То, как он держал голову? Она не могла объяснить.
Мужчина задержался лишь на мгновение, затем продолжил движение дальше. Шёл спокойно, уверенно.
Не понимая, что делает, Клео поднялась и громко сказала вслед:
— Простите…
Хотя слова были произнесены на английском, которым местный житель мог не владеть, мужчина остановился. Мисс Риз ощутила на себе тяжесть усиленных окулярами ореховых глаз.
Чувствуя себя полной дурой, Клео произнесла:
— Мартин?
Мужчина замер, затем чуть улыбнулся и ответил на слишком книжном английском:
— Сожалею, мисс, вы ошиблись.
Он развернулся и зашагал прочь. Вскоре скрылся из виду.
Клео не стала его преследовать. Слова не имели значения. Взгляд — вот что важно. В нём она увидела узнавание.
А потом вдалеке послышались звуки полицейских сирен, и в воздухе закружил вертолёт. Что-то случилось поблизости.
Уже на следующий день, собирая вещи и готовясь отправляться в аэропорт, Клео поинтересовалась у организаторов о причинах вчерашней активности экстренных служб. Оказалось, в квартале отсюда был убит видный предприниматель. По слухам, связанный с мафией и властями Эстрелья-Нуова. Его задушили, когда он отправился в туалет накануне своего выступления. Работал профессионал. А сирены и полиция — это уже постфактум.
Мисс Риз кивнула. Понятно. У неё в Калифорнии подобного тоже хватало.
Естественно, ту странную встречу с прошлым и этот инцидент Клео никак не связала.

6-7 августа 2026 г.