Приобрести книгу в нашей книжной лавке https://vk.com/market-128219689?screen=group Сегодня (12/5-61) уезжают гости-ветераны Отечественной войны, принимавшие участие в освобождении Праги.
Но за ним туда из Праги приехал «СМЕРШ». Этот молодой человек говорил нам, что он состоял раньше в какой-то русской политической партии за границей. Вот и всё, что мы о нём знали.
Тот другой русский, что был уже в комнате, когда меня туда привели, пожилой - тот тоже, по его словам, был членом эмигрантской партии политической, но какой - не помню. Я вообще мало разбирался в партиях, а тем менее в заграничных. Я всегда брал человека, его сущность и степень его полезности в помощи нуждающимися, молодёжи и больным, а также какую атмосферу создаёт он вокруг себя - добра или зла. Это была моя глубокая ошибка и за это пострадал и я и моя семья. Теперь же когда на старости лету меня есть теоретический и практический опыт, он мне совершенно не нужен, т. к. я по старости лет принадлежу уже к «отходам человечества», ненужным уже никому кроме моей семьи.
Но это - «лирическое отступление». Ближе к делу. Больше я никого не помню из тех, кто был в доме немецких сестёр милосердия на Карловой площади. С уходом старика-архивариуса у нас в комнате стало скучнее, недоставало этого высококультурного, интересного человека.
А потом в один прекрасный день пришла и моя очередь. Меня вызвали «с вещами» и отвели в ту тюрьму, что на Карловой площади. Там я попал, после предварительной записи в канцелярии, где был майор Сериков, через какую-то маленькую дверь по каким-то ступенькам в узкий коридорчик, где были советские часовые и потом в камеру. Камера была, по всей вероятности или одиночка или на двоих - не знаю. Но там стояли тесно 4 постели. Перед камерой была какая-то малюсенькая «прихожая» и в ней за дверью в крошечной уборной «параша». Там я впервые познакомился с «парашей». Было там, в той камере, уже, насколько припоминаю, уже 2 человека. Я - третий.
Смутно всё это припоминаю. Я был уже какой-то отупелый, как будто бы ненормальный даже. Помню, что окно выходило на башню. Она была по- праздничному иллюминирована.
(Забыл написать: из дома на Карловой площади было хорошо видно Hrad (Град). В то время, когда я был в этом доме, были какие-то торжества и мы с грустью любовались иллюминацией в Граде и ярко освещёнными окнами).
На эту башню я любил смотреть по вечерам. Окно было маленькое, высоко. Видно, было только кусочек освещённой башни. Но и это радовало, а вместе с тем наводило грусть. Я, между прочим, чувствовал себя как человек попавший в водоворот: крутит и затягивает тебя как щепку, и подмога может быть только извне. Но она не приходила.
Потом мне принесли передачу от Надюшки: бельё, бухты, папиросы, сахар и пирамидон. Разрешили написать ответ, написать, что я получил и что мне нужно. Помню я боялся просить что-либо, т. к. понимал, что у Надюшки нет ничего, что ей нужно кормить двух детей. Мучила эта мысль меня ужасно, и я от этого ходил как сумасшедший. Помню, что у меня была бумага и карандаш. Я стал вести дневник, но событий не было, а для записи своих переживаний не было не было достаточно бумаги. Что я записывал - даже не помню. Между прочим мы в камере заметили, что нам как-то неравномерно дают хлеб. И я стал записывать давки хлеба ежедневно. Это мне потом повредило у следователя, так как мои дневнички - их было два, две книжечки приблизительно 6*9 см, как фотографии - отобрали у меня в Бадене у Вены и присовокупили к делу. И следователь у меня допытывался, зачем я записывал порции хлеба. «Наверно, говорил он мне, хочешь американцам сообщить.» Тоже очень тягал меня за ту поговорку о лагерях, которая была ходячей в СССР и которую я узнал от появившихся в моей камере советских солдат, посаженных за какие-то провинности (что это были за провинности о том они молчали): «Кто не был - тот будет; кто был - не забудет.» Поговорку эту я и потом слышал и в СССР от многих.
А солдат нам в камеру втолкнули через несколько дней после моего туда прибытия. Стало нас 7 в камере. На трех постелях лежали по два. Солдаты принесли с собою вшей и мандавошек. Хорошо, что откуда-то достали американского порошка против этих «грызунов», раздели нас всех, всё прожарили в котле. Мы все стояли в коридорчиках (из всех камер) «в чём мать родила», а всё в камерах пересыпали порошком. Поборола «грызунов» моментально.
Когда мы так долго стояли в коридорчиках, то я в первый раз услыхал вопли где-то вдали. Из слов нашего караула (солдаты говорили между собою вопли) я понял, что в тюрьме есть и немцы, которые находятся под чешским караулом. Советские солдаты возмущались издевательством и избиениями, которым подвергали немцев чехи-надзиратели и следователи. Я видел раз на прогулке, куда нас вывели преждевременно, не уведя ещё немцев, группу этих немцев. Это было кость и кожа - они стояли голые во дворе, возле котла, в котором «прожаривалась» их одежда и бельё. На этих костях и коже были и всяческие «следы» - «корпусы деликты.» Не знаю - может быть те немцы это и заслуживали. Но пусть мне никто никогда не говорит, показывая пальцем на нашу, русскую, трагедию в 1917-1920 г.г. «У нас, культурных людей, этого не могло бы быть.» Возможно всё, всегда, когда к этому дойдёт, у всех и всюду! Молчите, не хвастайтесь и не унижайте нас «русских дикарей»!
Ну дальше о жизни в камере тюрьмы. Там был один русский эмигрант. Он служил в университетской библиотеке, в отделении сношений с заграницей: знал 7 языков. За что его взяли - я не знаю, или может быть не помню. Помню только, что мы с ним играли в шахматы и разговаривали. Ему было, что порассказать о библиотеке, о её устройстве, технике, об отделе уникатов (уникальностей), о некоторых уникатный (уникальных) книгах. Теперь то я уже всё перезабыл. Когда втолкнули русских солдат к нам в камеру, (нас стало семеро - на 3-х постелях спали по двое, на узких), то беседа не вязалась. Это была молодёжь, которая, конечно, ничего не понимала, но всё хотела понять, а потому ввязывалась в разговор ежеминутно и сводила его на объяснения элементарных вещей. Стало тоскливо, тем более, что с новой молодёжью мы не могли найти точек соприкосновения в наших интересах. Мы их расспрашивали. Они нам кое-что рассказывали о тех местах, где родились и жили, но это были бедные по содержанию рассказы. Правда, я там впервые узнал о рыбе Горбуше, водящейся в реке Амуре, о жизни хозяйской в крае вечной мерзлоты, но мало. Чуть копнешь глубже - и ничего не знают дальше. Молодёжь, да ещё из глуши. Но зато виртуозно ругались. И в разговоре, просто без злобы и нужды, просто по привычке, как я потом я убедился общей для всех молодых да и старых солдат в СССР, пересыпали свою речь «цветистыми» русскими словами. Чаще всего употреблялось слово «блядь». То шло в любом разговоре за каждым словом, каждое второе слово было «блядь». А если присчитать к этому иные «матерные» словца и длинные ругательства, то по моему подсчёту, какой я стал делать, около 60% слов были «матерные». Я страшно больно воспринимал эти слова, так как соприкоснулся с ними вплотную при первом допросе и дальше и в таком положении, что не мог реагировать на них надлежащим образом. Я, конечно, особенно в начале, протестовал, говорил «им», что «они» могут меня застрелить, но ругать не имеют права. Но в ответ был смех, вернее «гоготанье» и недоумение, и непонимание, и гнев и всё что угодно. Не выдержал я, наконец, и с этой молодёжью в камере тюрьмы. Привёл им проведённую мною статистику о «пёстрости» их речи, выразил недоумение и удивление и эстетическую боль. Сначала удивились солдаты, а потом дошло. И почти перестали «матить». Порою вырывалось словечко, но укорачивали сами друг друга, напоминали друг другу. Я даже был растроган.
Но всё же беседы с тем «библиотекарем» (я не помню ни имени его, ни фамилии) уже не вязались. Молодые солдаты были лишены самой элементарной тактичности: прислушивались к каждому разговору и ввязывались в него. И часто даже не с вопросами, а с замечаниями. Например: «Охота говорить о таких глупостях!» Мой собеседник тогда стал учить меня английскому языку. В это время в камеру втолкнули немца - огородника из окрестностей Брно. Тот был молчаливым наблюдателем.
Уроки английского языка шли успешно и через неделю мы вели уже обыкновенный «комнатный» разговор. Но скоро моего полиглота вызвали с вещами.
Потом стал изливать своё недоумение немец. Жаловаться, что его ни за что ни про что арестовали. Он всего-навсего служил в «SS». Был шофёром в политическом отделе. Правда, ездил арестовывать и отвозил на казнь, но это были всего лишь его служебные обязанности. Чехи передали его советской разведке. Чем кончилось его дело - не знаю. Меня увезли раньше.
В камере мы коротали время и шахматами. Это было позволено. На малюсеньком столике под окном, в проходе между постелями шириною в 40 см., была нарисована кем-то, когда-то шахматная доска. Сначала мы играли в шашки. Но я стал экономить кусочки хлеба и лепить из них шахматные фигуры. Малюсенькие и форма, конечно, должна была быть приспособлена величине: пешки были конусы и остальные упрощены, но довольно изящны. Кони были хороши. Но, главное было - где взять чёрную краску? Но в камере в углу стояла разбитая печка и было отверстие в трубу в стене. Там, в глубине, я нашёл остатки сажи. Высохшие фигурки слюнились и пальцам натирались сажей. Вышло очень хорошо.
Солдаты обратили внимание на то, что старая печка не железная, а цинковая. Это был податливый материал. Нашлись на печке полоски, которые можно было сорвать. И вот у всех нас появились... ножи из цинка, которыми мы резали хлеб. Для иного они не годились. Обрабатывали мы эти ножи тем способом, что форму оббивали на гранях железных конструкций постелей, а точили тоже обиванием, как косы, а доводили с помощью какого-то камушка, подобранного на дворе во время прогулки.
После того, как первый комплект шахматных фигур был готов, я стал делать второй комплект. Хотел их передать Наде на волю к её дню рождения. Фигуры вовремя были готовы, положены в коробочку от какой-то Надиной передачи, но им не суждено было попасть к Наде, так как меня увезли внезапно в Вену перед 27 июля.
(Да, обивание ножей было очень трудоёмким делом, так как наши часовые, несмотря на их безалаберность, всё же обращали внимание, если стук был продолжительным. Возникали большие пазы.) Наши прогулки были регулярные: раз в день на 15 минут. Не помню в какое время они были - кажется до обеда. Но может быть и ошибаюсь. А может быть и не всегда только в одно и тоже время - не помню точно. Помню только, что иногда эти прогулки, которые были большим, конечно, удовольствием, были меньше 15 минут. Солдаты иногда торопились. Идти на прогулку разрешалось только с заложенными назад руками, ходили мы чинно по двору кругом, гуськом. Я часто просил разрешения пробежаться. Иногда часовой разрешал мне это - это тоже было большое удовольствие, пробежаться, размяться. Прогулки делались так, чтобы мы не встречались и даже не виделись издали в коридоре, с другой камерой. Когда происходила неувязка, то бывал большой крик и загоняли обратно.
Раз в неделю нас водили мыться. В тюрьме были души. Но все они, почти без исключения были испорчены, вода не текла, а капала, или в лучшем случае бежала тонкой струйкой. Да и была, в большинстве случаев холодной. Ежедневно мы в камере могли слегка умыться. Для этого каждое утро 2 человека по команде часового хватали «парашу» и ведро и бежали вылить «парашу» и набрать в ведро воды. Это было тоже удовольствие. Молодые были быстрее и иногда долго стояли наготове. Мне только раз удалось пройтись так, но большого удовольствия я при этом не испытывал.
Одним из событий в камере, которое играло плохую для меня роль и впоследствии, был «хлебный бунт». Как я уже говорил, я стал вести дневничок, где записывал и хлебные рационы. Те были очень неравномерные. Мы получали хлеб нормальными чешскими двухпиловыми хлебами. И вот эти то хлебы мы получали разделёнными то на 4 части, то на 5, то на 6. Порция хлеба была неравномерная. Пока у нас не было тех молодых советских солдат, то мы к этому относились довольно равнодушно: судьба, мать наша такая. Но когда к нам втолкнули молодых советских солдат, то взгляд на эту неравномерность изменился. Они заявили нам, что арестант получает определенный паёк, а поэтому хлеб мы должны получать ежедневно одно и тоже количество. Весов у на не было, но мы, люди из Чехословакии, и без весов знали, что хлеб (буханка, здесь и далее примечания переносчика в компьютер) весит 2 килограмма. Молодые солдаты стали возмущаться, что нам хлеб недодан. Однажды, когда нам дали один только хлеб на всю камеру, разделённый на 7 частей, то уже возмущались все и отвергли принять хлеб. Когда принесли нам суп, то мы отказались и от супа и потребовали начальника тюрьмы. Перебранка с солдатами-часовыми шла довольно долго, но наконец всё же появился какой-то офицер, которому мы изложили нашу претензию и предъявили полученный утром нетронутый хлеб, разрезанный на 7 частей. Результат был потрясающий. Караулить нас пришли иные солдаты, хлеб (и суп) были взяты обратно и нам выдали снова, на этот раз буханка хлеба была разрезана так, что нам приходилось по 600 грамм хлеба: В каждой буханке был вырезан кусок, а остаток был разрезан на 3 части. Одна из порций бывала составлена из 3-х вырезанных частей. Так потом выдавали хлеб всегда - порядок был наведен.
Один из наших заключенных умел перестукиваться - это был какой-то опытный арестант. Ему отвечали на его стуки, и он нам рассказывал иногда, что узнал, но редко. Сказал, между прочим, что скоро будет этап - это исполнилось, когда и меня увезли в Вену. Узнал он также, что наш «хлебный бунт» помог и остальным - всюду увеличились порции хлеба.
Хлеб - это основа жизни арестанта. Я получал еженедельно передачи от Надюшки. Она мне присылала бухты (буханки?), сахар, папиросы, бельё. Прислала и много таблеток Пирамидона, но голова у меня, после нервных переживаний первых дней совсем перестала болеть и не болит до настоящего времени. Надя прислала мне Пирамидон так как знала, что у меня раза два в неделю бывают сильнейшие головные боли. Эти-то боли и исчезли.
Я немного давал бухт и сахара своим «сосидельцам» - товарищам по камере. Особенно им дорого было, что сигареты все мы раскуривали сообща. Курение было коллективное: сигареты делились полосками, обозначенными карандашом на семь частей (на число человек в камере - иногда оно было и меньше, когда кого-либо вызывали «с вещами») и начиналось курение. Каждый выкуривал свою часть и передавал следующему. Очередность изменялась ежедневно так как самым качественным считалось последнее деление, пропитанное под конец никотином. Но его надо было и уметь выкурить. Правда оно делалось всегда больше. Но опытный человек, зажав окурочек в соломинку, вытянутую из матраса и сложенную вдвое, выкуривал эту последнюю часть до конца. Особенным уменьем, которое я постиг значительно позже в Бадене у Вены, тянуть дым прямо в лёгкие, не набирать его рот, просто вдыхать из этого окурочка. Конечно, это было очень вредно, но ведь ещё вреднее было сидеть в камере и все последствия этого.
Жизнь в камере страшно бедная. Каждое микроскопическое явление - уже «событие» в жизни камеры. Хлебный бунт - это революция. Раскуривание сигареты - это тоже событие. Сядет воробей на окошко - это не только событие, но и предзнаменование. Камерный народ страшно суеверен. Да и как не быть суеверным, когда предзнаменования подтверждаются. Сел у нас воробей на окошко - солдаты уже говорили: кто-то пойдет из камеры. Куда? Ну это, говорят, не знаем, а пойдёт. И действительно: моего «лингвиста-полиглота» вызвали с вещами. Я осиротел, как эмигрант осиротел. Нас всё ещё осталось шестеро в камере, но всё это были неинтересные или же замкнутые в себе люди, или та советская молодёжь - солдаты, о которой я писал, с которой никак не мог найти точек соприкосновения, кроме делания ножей, хлебного бунта и познания камерных суеверий. Как я уже писал, пробовал расспрашивать их об их жизни дома, но много не узнал. Только помню рыбу - горбушу.
За всё время сидения в тюрьме на Карловой площади меня беспокоили только 3 раза: первый раз вызывал Сериков для каких-то дооформлений документов, второй раз вызывали дать справку о каком-то нашем казаке - эмигранте. Я его не знал. Только раз слышал, как он читал свои стихи на вечере, что устраивал Балабин. Стихи мне не понравились. Следователю я так и сказал, что человека не знаю, что один раз только видел его на подмостках, но, что я не поэт и поэзии не понимаю, а поэтому ничего о его стихах сказать не могу. Следователь почему-то расспрашивал особенно упорно, поэт ли это и известный ли это поэт. Ну что я мог сказать? Третий раз меня вызывали в кабинет Серикова. Но Серикова там не было. Был его адъютант, о котором я уже писал при описании жизни в доме немецких сестер милосердия на Карловой площади. Этот капитан только дополнил что-то в моих документах и передал мне что-то от Нади, кажется письмо или фотографию Саши - не помню. Это были все мои выходы из камеры, за исключением прогулок и «купания».
|
