«И познаете истину, и истина сделает вас свободными».



Ин. 8:32.



«Смелая мысль, отчаянная мысль, мысль-ступень: а как сделать, чтоб не мы от них бежали, а они бы побежали от нас?».



А.И. Солженицын, «Архипелаг ГУЛАГ».





«Ite, missa est»[1].



Он произнёс ритуальную формулу, которую повторял тысячи раз. Прихожане отозвались:
— Благодарим Господа, — голоса звучали ровно, безжизненно.
Отец Висенте поднял руку для благословения. Крестное знамение — широкое и привычное. Всёкаквчера — ивсёвремя.



«Benedicat vos omnipotens Deus, Pater et Filius et Spiritus Sanctus»[2].



— Аминь, — звучит в ответ.



Он смотрит, как прихожане поднимаются со скамей, выходят в проход. Женщины, старики. Многие — в трауре. Молодёжь есть, но её меньше, чем год назад.
Те, кого он помнил детьми, кого крестил, венчал, исповедовал, — стали старше на целую жизнь. А их сверстники остались вечно юными — улыбаются с фотографий на школьном стенде памяти. На городском кладбище тем временем прирастает могилами новый участок — флаги, армейская символика. Похороны стали обыденностью. Как и сопровождающие их звуки гимна и прощальные залпы.



Первое отпевание погибшего солдата отец Висенте совершил на второй неделе войны. Тогда казалось — это горе, которое нельзя пережить. Через месяц заупокойные мессы стали рутиной. Проводы в последний путь — как любое другое таинство.



Но есть разница — когда уходит старый человек, проживший своё, и когда гибнет совсем молодой. Особенно если ты знал его с детства.



С каждым днём их становилось всё больше. Те, кто ещё вчера бегал по улицам, сидел за партами, смеялся на проповедях, — теперь возвращались домой в серых цинках.



И это только здесь. Вилья-дель-Соль, где до войны жило около восьми тысяч. Теперь здесь считают не живых, а убитых.











* *










Конечно, исполняя пастырский долг, падре Висенте делал и говорил всё, что должно.



«Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены»[3].



Режим несовершенен, но власть установлена Богом — и сопротивляться ей значит сопротивляться Ему.



Произнося это в проповедях, священник, конечно, мысленно не мог не сочувствовать тем молодым людям, которые, движимые лучшими побуждениями, устраивали антивоенные пикеты и митинги, и их разгоняла полиция. Вопиющий случай – трагедия молодой девушки, которую столичные правоохранители жестоко избили; в результате у неё случился выкидыш. Висенте знал и о других случаях.



Но сказано в Писании:



«Бойся, сын мой, Господа и царя; с мятежниками не сообщайся, потому что внезапно придет погибель от них, и беду от них обоих кто предузнает?»[4]



Молодость – время опасное. Сам падре в юности недолго увлекался марксизмом. Горел, хотел переделать мир. К счастью, дальше книг и споров в кругу друзей не зашло — одумался. А другие его сверстники, те, кто пошёл дальше, кончили плохо. В семидесятые, во времена «Кондора», кого-то убрали, кто-то ушёл в партизаны и убивал таких же, как они сами, — только тех, кто остался верен присяге. Так и сейчас. Мальчишки кричат «нет войне», а те, кто смутил их неокрепшие души, сидят за океаном, в тепле и безопасности.



Как тут не вспомнить апостола Петра:



«Были и лжепророки в народе, как и у вас будут лжеучители, которые введут пагубные ереси и, отвергаясь искупившего их Господа, навлекут сами на себя скорую погибель»[5].



Да будем же крепить меж собой мир и согласие, не дадим раздорам и нестроениям одолеть нас.



Ибо сказано:



«Если царство разделится само в себе, не может устоять царство то; и если дом разделится сам в себе, не может устоять дом тот»[6].



Но как же тяжело смотреть в глаза матерей, потерявших на войне своих детей; жён, ставших вдовами; сирот, оставшихся без отцов. Быть пастырем — значит нести это бремя изо дня в день.



Возглавлять приход во время войны? То же, что и до неё.



Подъём в пять утра — не для дел, но молитвы и тишины.
Потом — завтрак и новости. Раньше он читал газеты, потом смотрел телевизор. Но уже месяца три как падре Висенте вернулся к бумаге. Бумагу можно фильтровать, и её голос не так нагл и криклив, как тот, что орёт из ящика. В последние годы перед войной сетка вещания испортилась: вместо цензурной, но хоть сколько-то внятной картины — сплошная агрессивная пропаганда. Ведущие рвали друг друга в эфире, словоблудили до хрипоты. Ни душепользы, ни толку.



«Суета сует, сказал Екклесиаст, суета сует, – всё суета!»[7]



Нет, газеты лучше.



В семь — утренняя месса. До девяти.



После — прихожане, кофе, короткий перекус. Часто — единственная пауза за день.



Потом — бумаги: почта, планирование, подготовка к катехизису, встречи с волонтёрами. Частные требы: крещение, венчание, отпевание.



Проводы в последний путь — неизбежность. В военных реалиях они превратились в конвейер. И это ещё если слова, которые падре Висенте доводилось слышать на исповеди от одного из военных, — всего лишь преувеличение, а не факт. Что тела павших доставляют не сразу, а даты их гибели могут отличаться от истинных на целые месяцы.



Но чем больше дней проходило, тем яснее становилось: солдат не ошибся.



Траурные платья на женщинах — пожилых и совсем юных. Застывшие в скорби лица. Заупокойные мессы над безликими цинками. И так — почти каждое утро.



Мэр Вилья-дель-Соль, Эдуардо Моретти, на седьмой месяц войны подошёл к нему после похорон.



— Тяжело, падре. Порой до того, что после всего этого хочется просто напиться.



Висенте понимал. Моретти присутствовал на каждой церемонии. Он пожимал руки, выслушивал, спрашивал: «Чем могу помочь?» — но этот вопрос, изначально живой, теперь звучал как казённая фраза.



И сама процедура стала штампом. Сначала власти обещали: «увековечим, назовём улицу, сделаем почётное место». А потом — только некрологи, серые цинки, дежурные слова и новые портреты в школьном фойе.



Война? Нет. Самоубийство нации.



На бумаге это называлось иначе. Контртеррористическая операция.



Вернёмся к пастырскому служению.



Дни падре Висенте были расписаны до минут. Посещения больных и умирающих. Пастырские визиты в детсад, школу, больницу, приют. Благословение, исповедь, причастие. Затем — бумаги: проповеди, теология, чтение. После полудня — занятия с детьми перед Первым Причастием, с взрослыми перед крещением, беседы о вере. Вечером — исповедь, семейные консультации, встречи с парами перед венчанием, с родителями перед крещением. Вечерняя месса. Административные дела. Молитва. Размышление о прожитом дне. Сон. И так — каждый день.



Но война сместила акценты. Теперь главным в его служении стали похороны и разговоры с теми, кто потерял сыновей, мужей, братьев. Падре утешал — и видел, как горе прибывает, становится всё тяжелее и давит на плотину веры, которую он сам же и возводил годами. Каждую ночь, стоя на коленях перед распятием, он просил сил. Он был пастырем здесь с начала семидесятых. К его слову прислушивались. Ему доверяли.



Но что он мог сказать парню, который ушёл на войну добровольцем, а вернулся без ног, с помутившимся рассудком, и снова и снова рассказывал о джунглях, превратившихся в огненный ад? О том запахе — сладковатом, удушливом, который въелся в кожу, в волосы, в память, и не выветривался даже здесь, в тишине прихода. Перед этим бессильны были все слова утешения — и доводы разума.



А как объяснить молодой девушке, чей парень и младший брат, поверив вербовщикам, ушли на фронт в первые дни войны, а спустя месяцы вернулись с разницей в два дня — в цинковых гробах? Она не убивалась от горя. На исповеди, не дрогнув, сказала:



— Вы говорите, что нет власти не от Бога? Но я не хочу этой власти!



Падре пытался возразить, но та не слушала.



— Эта страна и прежде была лживой и коррумпированной. Теперь она ещё и в крови. Своей и чужой. Единственный выход — сместить эту власть. Долой Савалласа! Да здравствует Андреа Новелли!



Он пробовал её переубедить, но Мариэтта — так звали девушку — стояла на своём.



В конце года её арестовали. С поличным: она распространяла листовки с призывами выходить на протесты.



Чем больше дней проходило, тем очевиднее становилось: страна катится к катастрофе. Поражение в войне было лишь вопросом времени. Маленькое государство в глубине континента с картонной армией могло бы одержать победу над соседом — если бы не реакция Вашингтона. И мирового сообщества.



Удивительно: конфликт затянулся, а режим держался. Но недовольство росло — и проповеди падре всё больше смещались к темам мира, согласия, преодоления скорбей.











* *










Новый год начался. Армия, несмотря на очевидный крах, всё ещё выполняла задачи — порой даже наступала и одерживала мелкие победы. Но это была агония.



В конце декабря новости всколыхнула трагедия в Вилья-Эстрелья. Городок, оставленный три недели назад, отбили. То, что открылось военным, а затем и пропагандистам, напоминало и нацистские практики, и сюжеты фильмов ужасов: виселицы, расстрельные рвы и — воплощённый кошмар — «разделочный цех». Бойня, где вместо скота были люди.



На этом фоне померкло то, что случилось в Ла-Торре в ноябре — ракетный удар, накрывший детский сад и очередь за хлебом.



Всё это пропаганда преподносила крикливо, грубо и истерично, обсасывая каждую подробность. Языком, который не пробуждал гнев, а только глушил людей, погружая их в страх и апатию.



Дальше — хуже. Росалес-Эсте оставлен. Остатки армии отступали к границе. Глава Белого дома уже не намекал, а говорил прямо о скором вмешательстве. Призрак новой реальности обретал плоть и кровь.



И всё это время продолжали приходить цинки.



Отец Висенте говорил с другими священниками. Один из них, преподобный Варела, до войны служил при кладбищенской церкви. Ежедневно — проводы в последний путь. Конвейер. Чин отпевания — наизусть, на автомате. Но даже этот довоенный поток мертвецов теперь вспоминался почти с ностальгией.



Всё чаще падре видел перед собой одну и ту же картину: война — не конфликт. Это фабрика. Место, где производят мёртвых. Сырьё упаковывают и доставляют по адресу — к скорби родных. Иногда быстро. Иногда — спустя месяцы.



То, что тот военный на исповеди не сгущал красок, теперь стало очевидно. Гробы прибывали. Но сколько ещё павших ждали своего часа в фурах-холодильниках?



К концу января механизм поставок дал сбой. Вместо регулярных, но малых партий в соседние городки стали привозить по десятку цинков за раз. В Вилья-дель-Соль пока было тихо. Но Висенте чувствовал: эта чаша не минует и его приход. Ежедневно он утешал прихожан, чьи сыновья, мужья, отцы, братья ушли на фронт и не подавали вестей. Речь шла о двух десятках мужчин. Для небольшого городка — это много. Тем более что почётный участок на кладбище продолжал разрастаться.



И вот наступил февраль. А с ним — момент истины.











* *







Тот день выдался мрачным и пасмурным. Армия, страна, режим — всё катилось в бездну. Президент США уже не намекал — он выставил ультиматум. Откликнулись и в Ватикане. Официально — призывы к миру, неофициально — рекомендация: строить проповеди так, чтобы в них не было явной поддержки правительства. Идеальный баланс: не лоялизм, но и не призывы к восстанию. Ориентиры из Рима дошли до отца Висенте через епископа — без подписей, но с ясным смыслом. Он и сам пришёл к этому ещё с конца прошлого года.



Ночью раздался телефонный звонок. Моретти. Голос — сухой и бесцветный. Попросил приехать. Немедленно. Священник всё понял, но до последнего надеялся, что ошибся.



В кабинете мэра сидели двое. Военный — не из местных. И второй — в штатском, начальник охранки, сеньор Росарио. Висенте узнал его сразу: недавно он крестил его детей. В воздухе висел табачный дым, хотя Моретти бросил курить много лет назад. Пепельница была полна окурков.



Когда священник сел, мэр бросил коротко:



— Вчера вечером прибыл груз. Двадцать цинков. Опознаны.



Висенте похолодел. Моретти дёрнул щекой:



—Часть семей уже уведомлена. Остальных оповестим утром. Постараемся сделать так, чтобы это не вызвало напряжения.



— Это невозможно, — сказал Висенте. — Если, конечно, похороны не будут растянуты.



Росарио поправил галстук:



— Мы понимаем, падре, что это создаёт напряжение. Но у нас нет возможности попридержать груз.



Военный кашлянул:



— Инструкции. Сроки. Мы не можем увезти часть обратно.



Моретти был бледнее своей рубашки. Он потянулся за сигаретой, но передумал.



— Сегодня и завтра будут тяжёлыми днями, падре. Вам придётся говорить с людьми. Готовить их. Утешать. Некоторые без вас не перенесут.



Висенте помолчал. Потом сказал тихо, но твёрдо:



— Я сделаю всё, что смогу. Но если люди взорвутся — я не смогу их остановить.



Росарио кивнул:



— Мы понимаем, падре. Но вы попытайтесь.



Сутки, предшествующие траурной церемонии, прошли в напряжении. Священник как мог утешал и напутствовал. Говорил с теми, кто был особенно уязвим и нуждался в поддержке.



Ночь накануне провёл без сна — в молитве и размышлении. Просил Всевышнего укрепить себя и других.



Мрачное февральское утро. Завершение мессы. Вскоре после неё — начало прощания.



С десяток тёмно-зелёных автобусов въехали на площадь. Военные в парадной форме выносили цинки, поднимали на плечи и несли к храму. Внутри — запах ладана, свечи.



Родственники стоят в первых рядах. Кто-то держится, кто-то уже плачет. Траурные платья, костюмы. Чёрный цвет стал господствующим — не потому, что так модно, а потому что война принесла смерть и скорбь.



Всё, что происходило дальше, священник делал на автомате. Чин отпевания: «Requiem aeternam dona eis, Domine…»[8]— голос ровный, без дрожи. Он старался не смотреть в глаза женщин и мужчин в чёрном, на их побелевшие лица.



Но когда подошло время проповеди, Висенте поднял глаза. И встретился взглядом с матерью, которая стояла у третьего гроба. Её сыну было девятнадцать.



И тогда слова пришли сами.



— Возлюбленные во Христе. Мы собрались здесь, чтобы проводить в последний путь наших братьев. Они ушли на войну, как им сказали, — защищать Родину, мир и безопасность нашей страны. Они верили, что это их долг. И мы стоим сейчас над их телами.



Обычно в таких случаях говорят: «Они пали на поле брани. Они отдали жизнь за Отчизну. Их души теперь в руках Божиих». И это правда. Но её слишком мало, чтобы утешить вас.



Я не буду говорить вам, что их смерть была нужна. Потому что не знаю. Но двадцать матерей сегодня будут плакать, а завтра их станет больше.



В Писании сказано: «Нет власти не от Бога». И это правда. Но тот же апостол, сказал: «Начальник есть Божий слуга, тебе на добро. Если же делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч»[9].



А святой Ириней, ученик апостолов, пояснил это так: если правители будут действовать к ниспровержению справедливости, нечестиво, противозаконно и тиранически, то за это и погибнут, потому что праведный суд Божий равно простирается на всех и никого не минует[10].Повиноваться таким властям — значит предать Бога.



Я не призываю вас к мятежу. Но сказано в Писании: «по плодам их узнаете их. Собирают ли с терновника виноград, или с репейника смоквы?Так всякое дерево доброе приносит и плоды добрые, а худое дерево приносит и плоды худые.Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые.Всякое дерево, не приносящее плода доброго, срубают и бросают в огонь»[11].



Если власть сеет смерть и называет это порядком — это беззаконие и бунт против Бога. И тогда наша обязанность — не внимать лжепророкам.



Двадцать юношей сегодня лежат перед нами в цинках. Они пошли воевать, потому что их убедили: это их долг. Но так ли это? Кому нужна их смерть? Генералам, которые сидят в тылу? Чиновникам, чьи семьи припеваючи живут за границей?



Мы все — соучастники, если молчим. Ибо молчание — не выбор, но орудие. Против правды.



Блаженны миротворцы — сказал Господь, — ибо они будут наречены сынами Божиими[12]. Но мир не в том, чтобы не сопротивляться. А в том, чтобы бороться за истину там, где ей подменяет насилие.



Когда последние слова прозвучали, под сводами храма повисла звенящая тишина. Мэр, присутствовавший на церемонии, смотрел на Висенте с застывшим на лице немым изумлением. Лицо Эдуардо, и прежде бледное, теперь уподобилось в своей белизне погребальному савану.



Шок от проповеди был столь силён, что на время оттеснил боль потерь. Церемония прошла без эксцессов. Однако у входа в храм Висенте заметил двух людей в штатском. Он всё понял. И был готов.



Вечером за ним пришли.











* *














Офицер охранки — структуры, которую даже законопослушные граждане предпочитали не поминать всуе, — сеньор Росарио сейчас менее всего походил на представителя власти. Висенте видел перед собой растерянного обывателя. Мужчину, чьих детей он крестил.



— Что вы наделали, падре?



— Я сделал, что должно, сын мой. Исполняйте свой долг. Кесарю — кесарево.



Священнику прежде не приходилось бывать в стенах местного управления директората, поэтому он с любопытством разглядывал кабинет. Ничего необычного: стол, вращающееся кресло, компьютер, шкаф с папками. В углу — государственный флаг. На стене — портрет президента: немолодой, лысоватый, с аккуратной бородкой, взирающий с отеческой снисходительностью. Как и подобает лидеру нации.



Росарио пожевал губами.



— Вы понимаете, чем вам это грозит?



Висенте уверенно склонил голову.



— Понимаю. Но сказано в Писании: «Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное»[13]. И ещё: «Не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить»[14]. Так что, сын мой, делайте своё дело. А я — своё.



Росарио поднялся.



— Завтра в полдень вас перевезут в столицу, в центральный аппарат. Мой совет: не упорствуйте, честно признайтесь во всём. По чьей указке вы действовали, что вам пообещали взамен. Вы человек немолодой — вряд ли выдержите.



Висенте тихо рассмеялся.



— Я поступил по совести и воле свыше. Смерти я не боюсь.



Офицер вздохнул.



— Отец Висенте, мне жаль. У вас есть ночь, чтобы подумать над моими словами. Признание и готовность сотрудничать смягчат вашу участь.



Висенте вздохнул и, глядя на портрет президента, тихо сказал:



— Господь не в шуме битв, не в огне бомбардировок. Не в страхе и принуждении. И не в оговорах. Он в тишине сердца, которое отказывается ненавидеть. Ибо грех — не только в том, что мы делаем, но и в том, что мы позволяем делать другим.



Росарио покачал головой и распорядился увести священника в камеру.











* *














Он сидел один. При свете электрической лампы читал про себя «Отче наш» и думал о словах и Деяний Апостолов: «Должно повиноваться больше Богу, нежели человекам»[15]. Он понимал: слова Росарио — не пустая угроза. Мужчина предупреждал честно: признание, даже ложное, означало готовность сотрудничать — а это уже не побои, не пытки.



Но падре не мог отречься и пойти против совести.



Единственное, что мучило, — мысль о прихожанах, которые останутся без пастыря.



Всю ночь он не сомкнул глаз.



А наутро понял: снаружи что-то происходит. Топот ног, хлопанье дверей. Мимо его камеры пробежали двое с автоматами. Ему показалось — или снаружи донесся сухой треск? И ещё гул, похожий на шум прибоя. Но точно он не мог сказать.



Потом — шаги. Взволнованный, бледный Росарио в сопровождении охранника со связкой ключей. Лязг замков. Дверь распахнулась.



— Выходите, падре.



Висенте молча поднялся.



— В столицу?



Росарио дёрнул шеей.



— Вы — пастырь. Ваше слово важно, чтобы не случилось непоправимое.



Они покинули этаж. Гул, который на периферии был едва слышен, теперь стал отчётливее, громче. В коридорах — вооружённые люди в штатском. Растерянные. Испуганные.



Когда Висенте вывели на балкон, он всё понял. И изумился.



Площадь перед директоратом была заполнена людьми. Казалось, собрался весь город — стар и млад. Но главное — лица. На них была решимость. Ни тени страха.



В стране, где люди исчезали бесследно за одно только высказанное мнение, это казалось немыслимым.



— Велите им разойтись, падре, — глухо сказал Росарио. — Я не хочу кровопролития.



Когда толпа увидела священника, площадь взорвалась:



— Отпустите падре! За что арестовали? Сатрапы!



Отец Висенте поднял руку. Шум немного стих.



— Этот сеньор, — священник кивнул на Росарио, — просит вас разойтись. Прошу вас: подчинитесь, во имя Господа.



Толпа ответила:



— Не уйдём! Отпустите! Убийцы! Выродки! Палачи!



И тогда Висенте услышал, как стоящий рядом офицер тихо, почти про себя, сказал:



— Я никого не убил…



Падре заметил также: полиции было мало. И те, кто приехал, явно не горели желанием разгонять протестующих.



Росарио стоял рядом, глядя на площадь. Во взгляде офицера священник прочитал то, что испытывал сам: принятие неизбежности. Стоящие на балконе мужчины видели перед собой не людское море, а что-то другое. То, чего уже нельзя остановить.



— Отец Висенте, — тихо сказал начальник охранки, — вы говорили о совести. Не знаю, есть ли она у меня. Но я не хочу трупов. Их и так слишком много.



Он помолчал.



— Мы уступаем силе. Мне придётся за это ответить. Но помните: этот акт ничего не меняет. Сегодня вы выходите, завтра — послезавтра — вернётесь назад. Это только начало.



Висенте посмотрел на Росарио. В глазах офицера не было злобы — только усталость и пустота.



— Благодарю вас, сын мой, — тихо сказал священник. — Я запомню ваши слова.



Мужчина быстро кивнул, а затем объявил, обратившись к толпе, что падре будет отпущен «в порядке исключения и в связи с профилактической беседой». Он добавил, что власти ценят верующих и не хотят эскалации.



Когда отец Висенте вышел на крыльцо, толпа взорвалась. Кто-то плакал, кто-то кричал, кто-то просто стоял с поднятыми руками, глядя на него, как на чудо.



Священник поднял руку — гул стих, толпа замерла, и в наступившей тишине зазвучал его ровный голос.



— Дети мои, я прошу вас: расходитесь с миром. Но не дайте гневу возобладать. Я не хочу, чтобы из-за меня пролилась хоть одна капля крови.



Люди молчали. Кто-то опустил голову. Но никто не уходил.



— Идите домой, — повторил падре. — Молитесь. Думайте. Не дайте ненависти стать вашим пастырем.















* *











Отец Висенте вернулся в свой дом. Его охраняли вооружённые прихожане — кто с дробовиком, кто с двустволкой, кто с револьвером. Они стояли у калитки днём и ночью.



— Падре, мы никуда не уйдём, — сказал один из них. Остальные молча кивнули.



Первые дни прошли в напряжении. Священник и его паства ждали, что охранка попытается взять реванш. Но вместо этого — тишина.



Уже на следующий день после освобождения Висенте узнал: запад страны охватили беспорядки. Люди в масках громили вербовочные пункты. К ним присоединялись обычные граждане, вышедшие на улицы из-за дороговизны, нехватки продовольствия и лекарств.



А затем в центре страны вспыхнуло восстание. В городке Ломас-Бланкас вооружённые мятежники захватили телецентр, мэрию, полицейский участок. На их сторону перешёл местный гарнизон.



Режиму стало не до новых репрессий. Но пропаганда продолжала транслировать привычные нарративы — о скорой победе, о грядущем распаде США. Тотальная утрата связи с реальностью.



Через несколько дней трансляция центральных каналов прервалась. Наступила тишина. Затем по радио объявили: американцы нанесли массированный ракетный удар по столице.



Ещё спустя время вещание возобновилось. Резервная студия. Усталый, растерянный диктор зачитал: президент арестован, власть перешла к временному правительству, начаты переговоры о мире.



Висенте перекрестился и тихо сказал:



— «Всему своё время, и время всякой вещи под небом»[16].











* *











Новое не равно идеальному. Послевоенная реальность ужасна: наркотики, криминал, неопознанные трупы на улицах. Нищета, неустроенность. Это печально, трагично. И это не «издержки».



Висенте продолжал пастырское служение. Внимание прессы было неизбежно — как и новых властей. Первые стремились взять интервью, вторые — через епископа и напрямую — хотели, чтобы он возвысил голос во славу молодой демократии. Падре не отказывал ни тем, ни другим.



После войны городок, пусть и испытавший общие тяготы, всё же… Здесь не было так, как в других регионах. Даже люстрации, железной метлой прошедшиеся по государственным органам, минули Вилья-дель-Соль стороной. Сеньор Росарио, например, сохранил должность, и теперь, будучи главой местного отделения реорганизованной спецслужбы (Агентство национальной безопасности), при виде священника приветливо здоровался, кивал. Его благородный поступок стал частью формирующейся мифологии. Состав территориальной структуры охранки остался неизменным — всё из-за того эпизода. Акт милосердия, ставший практически диссидентством.



Так бывшие функционеры свергнутого режима вписались в новую жизнь. Не палачи — просто люди, вынужденные подчиняться преступным приказам, но по мере сил пытавшиеся их саботировать.



В этот нарратив неожиданно встроилась история Мариэтты. Отправленная в столицу, где пережила пытку электрическим током, угрозу групповым изнасилованием и вполне реальное избиение, девушка не свидетельствовала против местной охранки. И это тоже была правда: те не издевались, не били. Они лишь арестовали и передали. Бывшая узница не имела претензий.



Такова жизнь, где возмездие — категория относительная. Реальные преступники были осуждены. А их соучастники – нет.



Но главное: жизнь стала мирной. Поток гробов с фронта, наконец, прекратился. Однако последствия бойни давали о себе знать ещё долгие годы. Хаос, усиленный демократией, был неизбежностью. Платой за самонадеянность и глупость властителя.



И всё же падре Висенте с оптимизмом смотрел в будущее. Священник проповедовал: порядок и лад – не только дар свыше, но и дело рук человеческих, ведомых Всевышним. И даже когда люди сталкиваются с испытаниями, Господь преобразует их во благо, как сказано у пророка Исайи:



«Господи! Ты даруешь нам мир; ибо все дела наши Ты устраиваешь для нас»[17].



И это укрепляло и направляло.











28 августа – 1 сентября 2026 г.







[1] (лат.) «Идите, месса окончена». [2] (лат.) «Да благословит вас Всемогущий Бог — Отец, и Сын, и Святой Дух». [3]Рим. 13:1. [4]Притч. 24:21–22. [5]2 Петра 2:1-2. [6]Мк. 3:24-25. [7]Еккл. 1:2. [8] (лат.) «Вечный покой даруй им, Господи». Начало традиционной католической молитвы за усопших. [9]Рим. 13:4. [10]Ириней Лионский. Против ересей, V.24.2. [11] Мф. 7:16-7:20. [12] Мф. 5:9. [13] Мф. 5:10 [14] Мф. 10:28. [15] Деян. 5:29. [16]Еккл. 3:1. [17] Ис.26:12.