Приобрести книгу в нашей книжной лавке https://vk.com/market-128219689?screen=group В одно «прекрасное утро», очень рано мы были в камере разбужены. Вызывали «с вещами». Вызывали сразу большое количество народа. Вызвали и меня. Стояли все в коридорах и ожидали дальнейших распоряжений. Потом стали отводить по одиночке тех, у кого были в каптёрке мешки или чемоданы. Выдавали это на руки. Значит куда-то уезжали мы. Приказывали взять с собою и старое бельё. У меня в нём была завёрнута коробка с шахматами для Нади. Я просил каптёрщика передать Наде хоть эту коробку, но он не согласился.
Нам выдали еду на дорогу. Значит уезжаем далеко. И без того было тоскливо на душе, ну а теперь сердце совсем упало. Конец.
И действительно это был конец, продолжавшийся 11 1/4 лет.
Нас вывели по коридору вниз в проезд. Ворота были закрыты. В проезде стояли 2 грузовика. Нам приказали лезть в них и садиться «ёлочкой». Я не знал, что это «садиться ёлочкой». Но были среди нас опытные, видавшие виды. Да и солдаты караула помогли быстро разобраться, что это такое, сопровождая свои объяснения «матом». Выезд почему-то задержался, и все солдаты нервничали. «Ёлочкой» в грузовой автомобиль входило очень много народа. Первый ряд садился спиною к передней стенке кузова и раздвигал ноги. Входило в ряд не то 4 не то 5 человек - не помню точно. Им между ног садился на дно второй ряд и тоже раздвигал ноги - таким образом сидели все тело к телу. Было, конечно, страшно неудобно, ноги сводили порою судороги - но на то и арестант. Над нами был брезент, но он был и порван и плохо натянут так, что видно из-под него было хорошо. Но мы всё же были закрыты от посторонних взоров.
Ворота раскрыли, автомобили тронулись. Уже было довольно светло. Поехали из ворот, что выходят на Карлову площадь, направо, потом повернули налево и поехали возле Чёрного пивовара, Чешского политехникума, дома Фауста и Эмауз на Слуни, потом выехали на шоссе, что ведет наверх на Панкрац и быстро были на Площади суда. Уже было совсем светло, но, конечно, раннее утро. Кое-где шли прохожие. Я смотрел не увижу ли знакомого - крикнул бы, не удержался. Ведь проезжали в 100 метрах от моей квартиры! Что в эту минуту со мною делалось - невозможно описать.
Но Судебная площадь промелькнула и исчезла. Ехали знакомой дорогой на Табор. Куда? Вот проехали Богадельню в Крги, поднялись наверх и покатили по вольному шоссе. Куда? Брезент сняли, окрестности Праги промелькнули, и Прага уже исчезла из вида. Солдаты стали спокойнее, стали разрешать нам вольности: подниматься на ноги, садиться на борт кузова. угощали махоркой.
Я забыл ещё сказать о том адъютанте Серикова. Он был очень, страшно похож на моего товарища по гимназии и приятеля большого Лёню Кораблинова (Его и моё обязательство вызвать меня на свою свадьбу записана в моей книжечке «33» записной, той, что я привёз ещё из России с собою.) Когда он меня опросил, то я ему сказал, что он похож на Кораблинова. Сказал, что я думаю, что он сын Лёни. Может быть, он не имеет права говорить кто он арестанту? Он заинтересовался, расспрашивал, когда я учился с Кораблиновым и где. Потом загадочно сказал: Вы правы я не имею права говорить кто я, но могу сказать, что Вы в своих догадках не ошиблись. После этого он мне подал руку на прощание. Я глядел как зачарованный на этот конец разговора. Ушёл убеждённый, что это действительно сын Лёни Кораблинова. Не знаю была ли это правда.
Автомобили (их было 2 грузовика с сидящими в них «ёлочкой», с часовыми, сидящими на борту и в кабинах во главе с пожилым старшиной - все из войск НКВД) катились на юг. Куда - неизвестно. Высказывались предположения, что в Австрию, Я был весь поглощен отчаянием и ни на что не обращал внимание. Проехали Бенешов, Табор, оставили вправо Ч. Будейовицы и приближались к -----------. Справа, слева были большие пруды. Мы были измучены ездой в грузовике. Но вот последовал приказ остановиться. Остановились на знакомом месте перед ----------. Протекал ручей, вправо шла дорога в лес в направлении к Борованам, где жил Игорь. Проходили с шоссе и сворачивали на эту дорогу в лес пешеходы. До Игоря было километров 5-6, кажется. Билась мысль подать ему весть о себе. Но это было невозможно. Часовые отгоняли пешеходов от группы арестантов, сидевших и лежавших, разминавших члены движениями в границах разрешённого. Мы пили воду из ручья, ели свой паёк хлеба - больше у нас ничего не было, лишь немного усиленная порция хлеба дорожным пайком. Потом команда рассаживаться, и мы снова покатили, мучаясь на оббитых об твёрдый пол автомобиля частях тела, стараясь сидеть на тех местах, которые не были созданы для сидения лишь бы избавиться от боли в местах оббитых. Проехали ----------, где не так давно, три года назад, мы с Лёней ели жаренного карпа и пили вино, когда ехали в гости к Игорю на велосипедах. Скоро подошла и граница. Мы догадались, что уже в Австрии по изменившемуся, чужому виду селений и городков. Не знаю, как остальные, но я уже почти ничего не внимал и ничем не интересовался. Всё было сосредоточено на старании избавиться от боли. Подкладывались руки, пробовали все совместно принять позу в полулежа на спинах и боках.
Уже не помню, как долго мы ехали. Не помню ночевали ли мы. Кажется, не ночевали. Помню подъехали через пригород Вены к Дунаю. Там нас повели через мост пешком. Говорили, что мост повреждён и поэтому нельзя ехать. Автомобили катились с нами. Мост был длинный, совершенно открытый, широкий как улица. В Вену он входил со стороны Пратера. Пратер был виден слева. Узнали мы его по большому Пратерровскому колесу. Оно было тоже разбито, как и вся Вена, которую мы увидели за мостом. За мостом опять погрузились. С высоты было лучше видно разбитое колесо-качели. Потом въехали в улицы. Прогулка по мосту подействовала благотворно - члены и мясо, и все внутренности немного отошли, не так болели. Поэтому разбитая Вена произвела сильное впечатление - таких картин мне ещё не приходилось видеть: остовы домов без крыш; крыши на соседних домах или перекрывающие между домами узкую улицу; стены, висящие только на арматурах железобетона, грозящие каждую минуту рухнуть; кучи щебня, кирпичей и железа вместо домов; дома без передней стены с обнажёнными квартирами - ужас! И вдруг, среди этого «первозданного» хаоса на маленькой площади какой-то маленький, весь из белого камня костёл совершенно не тронутый. «Тронутых» встречалось больше, но этот поразил своей нетронутостью и чистотой. Были и «нетронутые» дома только с выбитыми стёклами. Но их было мало.
Потом наш путь по Вене кончился и началось шоссе с домиками возле и домиками в стороне, поля, рощи. Потом мы въехали опять в улицы. Проехали какими-то закоулками и остановились. Стали вызывать по списку и отводить в какие-то виллы, стоявшие вокруг, Богатые, красивые.
Нас заводили вниз, в подвальные этажи. Я попал в одну из этих вилл, стоявшую в саду. П ступенькам вниз, в коридор. Потом открылась дверь в комнату, где на соломе сидели и лежали люди и была сильная вонь. Через эту комнату был вход в другую, куда меня и втолкнули.
Комната была около 5*5 метров. 2 окна. Облицована белыми метлахскими плитками с глазурью. Вокруг, вдоль всех стен спиной к стенам сидели люди один возле другого. Меня встретили какими-то восклицаниями, но я ничего не понял. Указали место на сене на полу посреди комнаты. Я сел.
Но нет, не так это было. Надо исправить. Сначала всех нас с автомобиля выложили и по списку проверили. Потом отвели в одну виллу направо, где поместили со всеми нашими вещами в трёх комнатах и там нас накормили. Спали там вповалку. Потом утром пришёл какой-то майор МВД и обратился к нам с речью. Речь была направлена к нам к «a priopi» установленным злодеям, подлецам, врагам СССР и т.д. В ней было сказано, что здесь, в этой институции (какой? - я не способен был понять в том своём состоянии да ещё убитый и уничтоженный формой обращения, в которой было много матерных слов) мы будем допрошены и суждены. Потом он потребовал сдать имеющееся оружие, грозя, что если затем при обыске будет обнаружен нож или ещё что-либо, то это повлечет за собой тяжёлое наказание. Мы все сложили к его ногам оружие - это было несколько ножичков и ножей, в том числе 2 ножа цинковых из тех, что мы сделали в камере в Праге. Одного солдатика из камеры тоже привезли. Через некоторое время нас повели на обыск в какую-то большую комнату. Там у меня были отобраны и выброшены на свалку и таблетки Пирамидона и шахматы из хлеба и мой чемоданчик - всё полетело на свалку. Там же были обнаружены мои 2 книжечки - дневнички и как письменный материал сданы майору и потом очутились в моём деле.
Из этой большой комнаты нас потом повели через двор и улицу, уже отдельными группами в виллы, где и втолкнули меня в ту комнату.
Когда я осмотрелся в той комнате и удовлетворил любопытство сидевших там, спрашивавших откуда, за что, кто я и «как я дошел до жизни такой», я заметил, что были там 2 знакомых лица. Одним оказался Горчаков - учитель гимназии, а другим - ------------, бывший директор гимназии. Я их знал очень мало, хотя они знали и дядю Саню, а Горчаков, кажется и мою семью в Новочеркасске. Свидание было нерадостное да к тому же я так был подавлен всем и измучен, что был почти в невменяемом состоянии. Чтобы как-нибудь помочь себе я стал заниматься по утрам гимнастикой. Благо, кого-то увели, и я поместился на освободившееся место прямо под окном, из которого стекал вниз свежий воздух. Но окно потом закрыли и источник свежего воздуха почти иссяк.
Воздух в комнате был отвратительный. Было там больше 30 человек, а может быть и все сорок - не помню. Но самое ужасное - была там «параша». Простое ведро, накрытое какой-то деревянной покрышкой. Вонь из него шла ужасная. Мы договорились ходить на «парашу» только в самых нужных случаях. Но были люди и старые. Из-за питания у них был понос. Да и у молодых иногда не выходило. Режим у нас был, конечно, нездоровый. Во-первых, питание: утром давали два куска сахару или песок в таком же приблизительно весовом количестве и кипяток в миске. Одновременно давали дневную порцию хлеба - 400 грамм. Большинство, конечно, съедало хлеб и сахар запивая «чаем». Я оставлял половину хлеба и половину сахару. В обед давали полную миску густого супа, почти каши с лёгкими и селезенкой - это было регулярное и единственное неизменное блюдо. Было этого полусупа-полукаши не менее литра, а то и больше. Некоторые старики и не съедали. Но оставить нельзя было - миски забирали. Молодые доедали. Но это им было не на пользу, так как за один раз на день целый не наешься. А вечером разносили и давали тому кто хотел опять кипяток. Вечером, пока человек не заснул, ворчало в животе. Ежедневно, после чая утром, начинали выводить на прогулки, которые заканчивались часам к 12. Камер много. Прогулка 15 минут. (Конечно, всегда была меньше.) Первым делом вели к ровику. Это была большая продолговатая яма, от которой шла вонь и в которой гудели мухи. Яма делалась глубиной больше метра и постепенно заполнялась. Сидеть на корточках спиною к яме было разрешено очень ограниченное время. Многие не успевали. На моё счастье у меня желудок работал нормально. Только раза 2 мне пришлось садиться на парашу, когда я пропускал прогулку будучи вызван на допрос. Ужасный вопрос был с бумагой, пипифаксом. Собирали украдкой гильзы от выкуренных папирос во время прогулки, чтобы на следующий день был кусочек бумаги, рвали низ рубашки и кальсон, подкладку пиджаков, срывали листья с деревьев. Как в первом, так и в последнем случае подвергались страшным ругательствам так как арестант во время прогулки должен был «не вертухаться», чинно ходить гуськом с заложенными за спиною руками и даже не смотреть по сторонам. Но как же было можно иначе добыть кусок бумажки. А если возле дорожки лежал окурок папиросы или сигареты, то ярые курильщики и из-за этой страсти пагубной готовы были подвергнуться любым нарушениям.
Курильщики! В Бадене у Вены я бросил курить так как не было притока сигарет от Надюшки, как в Праге. Но для курящих, например, было праздником, когда вызывал следователь на допрос, так как он в большинстве случаев давал курить, если арестант был покладист и отвечал так, как следователю было нужно. Я, например, не получал папирос, когда согласился подписать все «романы» следователя, то он стал давать мне папиросы. Я относил их товарищам по камере.
Помню раз следователь ушел, оставив при мне солдата. На столе следователя стояла большущая пепельница, полная пепла и окурков. Солдат сказал мне: «Забери окурки («бычки»)». Я забрал - было их много и в камере курили.
Курили тайком. Курить запрещали и огня не давали. Но у кого-либо находилась спичка. Её резали на 4 части, раскалывали каким-то микроскопическим кусочком ножа от безопасной бритвы. И 4 раза зажигали. Или «катали вату». С этим «первобытным» способом добывания огня я впервые познакомился в камере в Бадене. Катать вату! Выдергивалась вата из ватных телогреек, из разных мест, у нескольких людей. Её надо было целую пригоршню. Потом эта вата плотно скручивалась в цилиндрик. Кусок доски был нужен для катания, как рубель для катания скалки при катании белья.
|
