Web Analytics
С нами тот, кто сердцем Русский! И с нами будет победа!

Категории раздела

- Новости [9328]
- Аналитика [9096]
- Разное [4375]

Поиск

Введите свой е-мэйл и подпишитесь на наш сайт!

Delivered by FeedBurner

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

Календарь

«  Ноябрь 2026  »
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30

Статистика


Онлайн всего: 13
Гостей: 13
Пользователей: 0

Информация провайдера

  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Главная » 2026 » Ноябрь » 15 » Борис Попов. Из Праги в Прагу. Фрагмент 5.
    20:39
    Борис Попов. Из Праги в Прагу. Фрагмент 5.

    Приобрести книгу в нашей книжной лавке

    https://vk.com/market-128219689?screen=group

    +++
    (Продолжаю через час в Vojanjvych sadech. Мишка спит возле меня в колясочке, птицы поют, воздух напоен ароматом жасмина и расцветающих маслин 26/V 1961).

    +++
    (Ничего из продолжения не вышло так как подбежали какие-то дети с криком и визгом, Мишку разбудили и мне пришлось катать его по дорожкам Vojanovich sadu. А теперь уже 29/V.)

    Забыл ещё написать об одной, характерной для того времени чёрточки в речи того майора, что говорил с нами в первый день приезда (или это, кажется, было уже на другой день. Помню, когда мы приехали то уже темнело и мы легли спать вповалку.) Майор, предложив нам сдать оружие сказал, что делается не для того, чтобы мы не могли покончить жизнь самоубийством. Наоборот, для каждого из нас самоубийство был бы наилучшим решением. И если кто-либо из нас захочет покончить жизнь, то пусть попросит привести его к такому-то майору (он назвал себя, но я, конечно, не помню) и он с удовольствием даст каждому желающему для этой цели свой собственный револьвер, вот этот самый, которым он собственноручно пустил на тот свет уже много подобной сволочи, как мы. Речь была, конечно, цветистее и слово «сволочь» было наиболее мягким и вялым из всех её «цветов». На меня эта речь произвела удручающее впечатление. Но это было всё. Иного действия речь не произвела. Никто не попросил револьвера. Да, думаю, что и «сволочей» - то настоящих, которым не было иного выхода, чем тот о котором говорил майор, среди нас не было уж так много. Потом они может быть и делались, со временем, под влиянием соответствующей «воспитательной» работы отдельных (не всех) людей в чью власть мы были потом отданы. Это возвращение назад к речи майора я сделал для того, чтобы сказать, как нас встретил Баден у Вены.
    Но пойдём далее. Я остановился на изображении бытовых картинок в той комнате - камере куда я попал в Бадене.
    Не мешает описать, например, купание. Купание производилось по камерам. Заводили в бывшую прачечную этой виллы, там были скамьи и деревянные шайки. С этой утварью я впервые познакомился. Обращаться с ней не умел ещё. Перед купаньем давали кусок мыла. Полотенец не было, каждый вытирался чем мог, в большинстве случаев тем бельём из прожарки, которое получали после бани. Раздевались в коридорчике и надевали своё бельё и одежду на кольцо железное. Это всё уносилось куда-то в прожарку. Потом, когда была готова прачечная, загоняли туда, в полутьму. Надо было иметь достаточный навык чтобы успеть вымыться с тем количеством воды, в такой тесноте и темноте и за такое короткое время. Потом привык, но первый раз остался, конечно, недомытый. Бельё ещё не было прожарено. Высыхали в коридоре и ждали его. Потом надевали горячее бельё и одежду. Всё это надо было делать в скором темпе. На словесные поощрения при этом не скупились. Часто оставалось мыло на теле или в волосах - но разве это было столь важно, когда во всём теле и в мозгу сидела тоска и отчаяние. Больше, кажется, никаких развлечений у нас не было.
    Иногда, кого-либо из молодых, отводили помочь поварам на кухне. Но это было редко. Была также обязанность выносить «парашу». Это брали на себя все по очереди. Делалось это при прогулке. Из очереди для относа «параши» исключили, конечно, стариков и полукалек, например, был у нас там один чех, офицер жандармский, в чине полковника, которого немцы вернули в активную, хотя он и был уже на пенсии. У него было близорукость страшная или дальнозоркость. В общем очки «на 30 диоптрий» - телескопы. Их у него отобрали согласно правилам тюремного режима, ну, а он, согласно законам природы тогда ничегошеньки не видел. Потом его отпустили домой и очки вернули. Парашу иногда приходилось выносить и в иное время дня, не в прогулку, если она переполнялась. А это было часто. Но для этого выпускали неохотно. Приходилось поднимать крик, когда текло верхом - тогда только разрешалось вынести. На эту внеочередную прогулку всегда было достаточно желающих и мы, старики, в это не лезли.
    В камере большинство было молодых. Это были солдаты и офицеры советской армии. Как и почему они оказались в камере - трудно сказать. Их собственные рассказы, а рассказывал «как он дошёл до жизни такой» каждый и охотно. Часто даже слишком часто и охотно. Особенной искренностью и простотой веяло от двух рассказов: один офицер молодой был у Власова; другой, солдат убил человека за бутылку водки. Первый, офицер, попавший к Власову, был очень симпатичный молодой человек. Попал к Власову из лагерей немецких, где были голод и издевательство. Потом познакомился с какой-то девушкой, уведенной немцами из СССР на работы. Взял её к себе. Оба попали на запад, к американцам. Когда к ним в лагерь пришли русские, приглашая вернуться (уже после 9 мая), то они сначала боялись, но потом решили вернуться вместе с женою из американского лагеря перешли в лагерь «возвращенцев», а оттуда были вывезены в советскую зону. Причина заставившая их вернуться была проста и вполне мне понятна. Они были русскими и не хотели становиться эмигрантами, поняли, что, оставшись у американцев будут вредны своей Родине, а стать противниками её не хотели. Курышев - это была фамилия молодого офицера - был из Мурманска, северянин. Мне понравилось его открытое, честное лицо и его бесхитростный рассказ. Он не жалел, что ушёл от американцев. Даже тогда, когда их стали арестовывать в советской зоне, то он не пожалел о сделанном шаге. Жалел только того, что его разлучили с женой. Её тоже арестовали, и он не знал её судьбы. Мне было очень жаль эту молодую пару. Я уже в Бадене понял, почему-такие искренние и прямые молодые люди пострадали наравне с преступниками. Ведь те, кто снимал с них допрос, кто их судил, не мог понять и поверить их искренности и невинности. Да и не имели права, так как у них были инструкции и их непрерывно призывали к бдительности и напоминали о том, что враг коварен и изворотлив. А опытности и знаний у этих молодых следователей МВД не было. О них, пришедших 9 мая в Прагу армейцы говорили нам: «Это люди, которые в войсках МВД избавились от самых больших ужасов войны. У них есть инструкции, которые они должны выполнять если не хотят лишиться своего места. Не все, конечно, но большинство из них.» Я не берусь судить, правильно ли было мнение армейцев. Но в своём случае могу утверждать, что мой следователь в отношении меня вёл лишь одну политику: заставить меня подписать тот материал, который он сам вышил на канве моих показаний, чего он в конце концов и добился.
    Второй, обращавший на себя внимание своею простотой и искренностью был солдат. Будучи в двухдневном отпуску в тыл в период передышки в боях он запьянствовал с двумя товарищами. Раз на базаре искали водку. Продал им бутылку один человек. Конечно, за страшные деньги. И на беду ребята заметили, что у него в кармане есть ещё бутылка. А денег не было. Распили купленную бутылку и стали следить за тем человеком. Когда тот, не продав второй бутылки, пошёл с базара, то ребята последовали за ним и догнав пырнули штыком. А водку выпили. Но кто-то видел, донёс и они попались. Но вспыхнули бои, и они в какой-то сумятице бежали и присоединились к своим. Прошли до Берлина или Вены. Был заключён мир. Но их выловили. Вот и ждал этот солдат своей участи.
    Были там у нас несколько эмигрантов, как я уже сказал, человека 4-5. Помню только Горчакова, ---------- и ещё одного, юриста по профессии, но фамилию забыл.
    Был один немец-инженер, доктор технических наук, молодой человек. Работал он в лабораториях в бывшем политехникуме в Дейвицах. Он говорил только по-немецки. Понимал его только я. Он рассказывал, что в Праге осталась у него жена, что ему предлагают подписать контракт с СССР на работу и обещают ему и семье хорошие условия жизни в СССР. О своей специальности он говорил нехотя, мол в лабораториях по изысканиям в области реактивных двигателей. Был он электротехник, кажется. В противном случае, если не согласиться подписать контракт, ему грозили судом. Я советовал ему подписывать контракт. Его вызывали к следователю несколько раз. Наконец пришёл раз и сказал, что согласился и что его повезут на аэроплане в Москву. Не прошло и часа после этого, как его вызвали с вещами.
    Жизнь в камере тянулась томительно. Было лето 45-го, страшная жара и у нас жарко и душно. Изнемогали. Кто мог - спал. Я не умел спать днём. Утром просыпался рано. Чтобы как-нибудь размяться мы с Курышевым стали заниматься по утрам гимнастикой. Это было конечно глупо так как воздух у нас был ужасный, недоставало кислорода, жара и вонь. Но как-то надо было двигаться, обманывать самого себя, Курышев делал армейскую физзарядку, а я вспоминал «Мою систему» Миллера. Моё место было выгоднее - из щелей окна сочился вниз свежий воздух. Но это было, конечно, мало.
    Через довольно продолжительное время меня стали вызывать к следователю. Тот расспрашивал меня о моей жизни в России, о юности и участии в гражданской войне 1918-1920 г.г. о жизни за границей и в частности в Праге. Я рассказывал всё, что говориться «как на духу». Он делал заметки, вставлял вопросы, иногда их расширял. При первом опросе он составил основной лист «Дела» и папку, но потом допросов не записывал и не читал мне. Только после нескольких разговоров он стал составлять письменные допросы. Стал их составлять-таким образом, что рассказанное мною ранее о моей жизни он как-то перекручивал, делал своё собственное изложение, какой-то роман своего произведения на канве моего рассказа о моей жизни. Когда я говорил ему, что это всё неправда, что этого я не рассказывал, что я так никогда не думал и никогда так не жил, как он это описывает он только смеялся.
    Из моих поездок с семьёй из Праги в Брно во время отпуска, к родным, на родину Нади и Лёни он сумел сделать агитационные и пропагандистские поездки с целью пропаганды против СССР и за немцев. Это он устроил из того, что я ему рассказывал перед тем о своей жизни в Праге и о своих поездках в Брно, так как оно в действительности было, то есть в отпуск, к родным, где я, конечно, встречался со своими земляками, с которыми прожил студенческие годы и потом, всего 16 лет. Рассказывал я им, конечно, о том, что делается и что говориться в «русской Праге» и, в частности, и в «казачьей Праге». В предыдущих разговорах упоминалось и о том, что некоторые казаки бежали при приближении советской армии, в частности и из Брно.
    Из всего этого следователь написал, что в результате моих поездок в Брно столько-то казаков уехало при приближении советской армии на Запад. Все мои протесты о перекручивании и искажении приводившихся мною рассказов о моей жизни следователь отводил также, - таким же «логическим» путём, как мой протест против обозначения бытовых организаций, в которых я состоял (например, «Казачьей станице» в Брно или «Сельскохозяйственного союза» как «антисоветской, контрреволюционной такой-то организации». Когда я говорил, что я там не занимался никакой политикой и что по своему уставу эти организации не могли быть политическими, то он отвечал вопросом: «Была эта организация советской?», на что следовал мой ответ «Да как же она могла быть советской, раз это было в Чехословакии?» Следователь отвечал: «Значит она была антисоветской» и затем спрашивал: «Была эта организация революционной?» На что мой ответ, конечно, «Она не была революционной» ни контрреволюционной, так как не занималась политикой, а была просто бытовой». Ответ следователя был: «Ты признаёшь, что она не была революционной – значит, она была контрреволюционной».
    Так и при записи о моих поездках с семьёй он отвечал на мои протесты: «Ты же признался, что ездил в Брно?» - Да. «Ты же признался, что говорил со своими знакомыми.» - Говорил. «Ты же признался, что некоторые казаки, среди которых были и твои знакомые, уехали и на запад и может быть и в Северную Италию?» - Говорил и это. «Значит ты ездил в Брно агитировать и в результате твоей агитации столько-то, приблизительно, казаков с семьями уехало на запад и в Северную Италию. Я всё пишу с твоих слов, что ты сказал. Подписывай!» - Нет, не подпишу эту ложь. «Ну не подпишешь так иди подумай. Боец! Отведи арестованного в камеру!» И меня отводили обратно в эту духоту и вонь, вечно голодного и разбитого морально.
    Потом, днём, вечером, ночью - опять вызывал. Сажал напротив себя и иногда бросая короткий вопрос, на который я мог ответить только «Да» или «Нет». На этом «Да» или «Нет» он писал страницы.
    Помню я раз сказал ему по поводу одной его записи: «Поймите, ведь мы - русские, не убежавшие на Запад, ждали прихода Советской Армии ещё с большим нетерпением, чем чехи, потому что шли к нам соотечественники, шла наша русская армия.» Тут его издевательству не было границ: «Ты меня будешь уверять, что ты ожидал с нетерпением русскую армию? Ты, живший при немцах как барон будешь говорить, что под владычеством немцев изнывал?» - и пошёл, и пошёл непередаваемыми словами.
    Всего не вспомнишь, что пришлось перенести мне от следователя. При том всё это, конечно, произносилось увесистым русским языком и переходило в оплеухи, от которых стоял звон в ушах и в пощёчины с угрозами послать в «обработку» в иное место, о котором я, наверно мол читал в книжке, кажется, Солоневича «Россия в концлагере» или может быть не так. Ведь я не читал той книжки, что нашумела тогда, когда Солоневич её написал, убежав из архангельских кажется лагерей в Западную Европу.
    Вспоминаю разговор об этой книжке. Следователь вообще говорил обо всём утвердительно. Сказал мне что я её читал, при каком-то разговоре. На мой отрицательный ответ стал вынимать из ящиков стола и со столика брать и бросать себе на стол вороха каких-то журналов и газет и кричать на меня: «Так скажешь, что и этого ты не читал. Да я покажу тебе твою подпись в этих журналах: ты не только читал, а написал много статей против Советской власти.» И стал мне называть казачьи журналы, издававшиеся в разное время в разных городах и странах. О большинстве я даже понятия не имел. Вольноказачьи журналы знал потому, что с «Вольным казачеством» и сам боролся активно, но другие не знал. Некоторые названия пражских помнил из рассказов Игоря. К этой политической литературе я никогда склонность не имел, да и времени у меня не было на это чтение при учении, семье и работе. Куда там! Мой следователь писал в протокол: «Писал антисоветские агитационные статьи в антисоветских журналах и газетах». По его логике это была правда. А что было в этой «правде» правдой? В доносе на меня из Брно, с которым приехал за мною «СМЕРШ» в Праге было сказано, что я писал в журнале «Казачий путь», издававшемся «Сельскохозяйственным союзом».
    Давным-давно, в 1924 году, когда я приехал в Прагу из Югославии и жил около месяца у дяди Сани произошёл такой случай. Раз вечером, при разговоре с дядей Саней было упомянуто о причинах самоубийства Каледина. И я рассказал тогда дяде Сане о том «молчаливом смотре», который произвёл Каледин партизанам-чернецовцам, уезжавшим на фронт. Дяде Сане понравился этот рассказ, бесхитростная передача малоизвестного факта. Он попросил, чтобы я написал, как помню об этом «Немом смотре». Я написал и дал дяде Сане. Потом я уехал в Брно, где учился - в Праге остаться не удалось, так как электротехническое отделение было переполнено. И вдруг мне принесли показать журнал с напечатанным моим воспоминанием. Вот это-то и была моя литературная деятельность. Я даже не знал, написавши дяде Сане о «Немом смотру», что это попадёт в журнал. Но этого факта было для моего следователь достаточно для «главы его романа», романа, создавшего мне такую «славу» у суда, что он изрёк приговор, в котором говорилось о «самом закоренелом и подлом враге СССР». Приговор был так расписан, что я был оглушён не 10 годами лагерей, к которым он меня присуждал, а тем содержанием моих преступлений против СССР, которые он расписывал яркими красками. Когда меня после приговора спросили, что я хочу сказать напоследок, то я только сказал: тот, кого вы описали и осудили - это не я.»
    И как же было этим бедным судьям не написать такой приговор. Ведь это была всё молодёжь, да ещё среди них 2 молодые девушки. Они верили непреложно всему, написал следователь и не спрашивали как и почему все эти «романы» подписал я. А подход следователя к моему делу обозначился после первых разговоров тем, что он стал кричать на меня, что я хотел восстановления старого строя в России, что я сам хотел быть потом министром, что это ему досконально известно и что мне нечего думать опровергать. Просто и понятно стало всё мне это уже потом: кого-то надо было осудить, надо было показать, что НКВД выловил среди эмиграции тех самых злейших контрреволюционеров, заклятых врагов СССР, что им не удалось укрыться от «карающей десницы». Ну, а настоящие-то «птички улетели». Тогда, согласно Салтыкову-Щедрину, были сделаны «заклятые враги». И мне удалось попасть в их число - это было моё несчастье. Согласно канве, был расписан узор, «подписано и с глаз долой». Позже, в лагере уже, при чтении романа «Емельян Пугачёв» мне вспомнилась моя история, когда я читал те страницы, где описываются размышления Пугачёва после казни нескольких из выловленных захудалых помещиков, не имеющих возможностей на бегство, или просто не имевших причины для бегства. - Прочтите это место романа. Прочтите и Салтыкова-Щедрина, его ----.
    До некоторой степени правы были эти суды - по условиям момента было это необходимо делать. Но было страшно обидно сидя в лагере читать о приезде специального парохода из Франции, на котором возвращались эмигранты в СССР и как их торжественно встречали там с флагами и оркестрами музыки. Ведь там были и действительно «махровые», куда более «виновные», чем я. Вопрос был только во времени - и больше ничего. Точно также было обидно видеть людей тоже более «махровых», чем я, более «достойных» тех эпитетов, которыми чествовали меня в приговоре, которых я увидел здесь в ЧССР после возвращения в 1956 году, которые пользовались почётом и уважением, и были даже членами здешней партии.
    Но пока довольно об этом. Продолжу рассказ.
    В один прекрасный день нам всем было сказано, чтобы мы «приготовились с вещами». Мы думали, что будет этап. Но было только «великое переселение народов». Вызывали по спискам и переводили из камеры в камеру. Вызванных выведя ставили лицом к стенке и в это время заводили в камеру иных. Почему и зачем это делалось, для нас, конечно, осталось неизвестным, как неизвестно бывает насекомому, когда зоолог переносит их из одной коробки в другую. Начальство лучше знает, зачем это делалось.
    Меня вызвали вместе с несколькими иными и потом, беря от стенки, нас разводили по камерам. Я попал в другую виллу в продолговатую, менее блестящую камеру, в которой было одно окошко - это был благоустроенный сарай над домом служивший ранее для угля. Возле были котлы центрального отопления, по всей вероятности целого ряда вилл - большие довольно. В камере было уже человек 10-12. Лежали на соломе вдоль одной стены. К другой стене оставался проход около метра. Тех людей, что были там я не знал кроме одного. Этот один был Балдин, одессит, спортсмен-футболист, юрист (русский юр. фак-т), член национального театра в Праге - балет, трепач и хорист-любитель. По хору им. Архангельского, в котором и я пел ка хорист-любитель, я его и знал. Там он был известен как капризный хорист, более о себе воображающий, чем имеющий ценность в отношении голоса (я вспомнил толстовское определение человека ка дроби в числителе которой находиться действительная ценность, а в знаменателе самомнение) неисправимый, но «на безрыбье - рыба».
    Вторым эмигрантом там был бывший член Кубанского краевого правительства, фамилию его забыл. Это был человек на 10 лет старше меня», а может быть и более. Всё время стонал, жалуясь на свою судьбу и невинность - мне было жаль его, но и досадно. Я ему откровенно сказал своё мнение о нём. (Вообще камера и заключение предрасполагают к большей откровенности, если человеку в действительности нечего скрывать). Он всегда, когда через окно издали обычно к вечеру слышался голос какой-то маленькой девочки, с тоской говорил: «Это моя внучка!» - Я ему на это: «Вот её то мне действительно жаль, что она потеряла дедушку. А нас с Вами - тьфу! Особенно если человек как Вы, рассказываете о своей политической работе и там и заграницей да ещё о продаже «кубанского парохода с имуществом в Италии, куда Вас для этого командировали» с присвоением части суммы в свою пользу - чего же жалеть - сами натворили. Ведь подумайте, сколько неправд Вы натворили, а Вы говорите - нив чём невиновен? Это уж действительно «кулацкая психология». Он обиделся, страшно обиделся, но потом был ко мне очень мил - очевидно дошло. Очевидно понял, что его грехи больше моих и что они и других делали грешными. И в действительности и в глазах судей теперешних.
    Был там ещё один эмигрант. Но он как-то и не был похож на эмигранта. Говорил, что учится на историческом факультет в Праге. Но в летах был уже в моих - поздно для ученья. Вечный студент? Я расспрашивал. И вот раз, ночью, когда все спали, он рассказал свою историю. Это был один из тех, кто пошёл в 1920 году в Константинополе, на призыв «иезуитских отцов в католическую семинарию для русских эмигрантов». Закончил её, был посвящён в тайные священники униатского толка для работы в польской Украине. В периоды свободного времени учился в Праге на историческом факте. Писал работу о славянах на о. Кипре. Знал несколько языков. Был на католических конгрессах в Риме. Рассказывал о тенденциях Рима по отношении к территории и населению на востоке после свержения Советской власти. Рассказывал о подготовке «drang nach osten» Рима, проводившейся в польской Украине, о кадрах и диспозициях подготовлявшихся Римом в период войны, да и перед нею. Я слушал «лупая глазами и ушами». А когда он рассказал всё и спросил, что я об этом думаю, то я ему сказал, что по-моему из всех здесь находящихся он то уж действительно посажен за дело, на 100% правильно. Страшно обиделся и «шипел» на меня потом всё время. Между прочим, я слушал его, совершенно веря, каждому его слову. «По себе судим о тебе». Но потом, познакомившись ближе с тем, что это такое заключение, значительно позже, послушав людей и столкнувшись с жизнью неприкрытой лично сам, я стал сомневаться в его правдивости. И даже иногда меня глодал червь ещё большего сомнения. «Уж не «наседка» ли была это?» - Не знаю, да откровенно сказать и знать не хочу.
    Был в новой моей камее интересный советский военный. Генерал Калинин (вспомнил фамилию 5/6 1961!), сподвижник Щорса, героя борьбы с белыми на Украине в двадцатых годах. Этот генерал попал к «Власовцам». Он говорил, что не был «власовцем» по идее, а просто разрешил возить себя и показывать во «власовской» генеральской форме, что это у него было «затмение». Раз жаловался, что его на фронте при первом отступлении советской армии бросили на произвол судьбы, так что он не виноват, что попал в плен. В плену, говорил, был в лагере для высшего командного состава. Было голодно и тяжело. Поэтому и согласился показываться во «власовской» форме. Говорил, что там видел сына Сталина, попавшего тоже в плен. Немного упоминал о своих поездках в генеральской форме в Югославии и Франции, кажется, насколько помню. Говорил, что у него жена - член Верховного Совета и что он писал й из заключения, что его должны подвергнуть осмотру специальной медицинской комиссии для проверки его психического состояния и что после этого отпустят домой. Говорил, что Мамедова будут «крепко судить, так как у него не только большая вина, но он ещё к тому же не русский, «черножопый», как он говорил - он не любил восточных людей и евреев. Себя считал невиновным. Это, между прочим, общая черта для всех заключённых. Я не мог признавать правильность этого. Считал себя безусловно виновным в гражданской войне и потенциально виновным за пребывание за границей. В возводимых на меня следователем выдумках, конечно, виноватым себя не признавал, но становясь в положение следователя отчасти оправдывал его.
    Не мог оправдать только в отказе привлечения свидетелей для оправдания, так как тогда оказалось бы ясным следователю неосновательность его предположений и основанных на этом теоретических построений выливавшихся на бумагу в виде его, следователя, сочинения романа о мне, который я должен был по утверждению следователя подписать и который будет предложен суду. Но что было делать?
    Были в камере два человека, советских офицера, техники по образованию, которые работали в Тодтовых организациях свою вину не признавали. Говорили, что они там занимались вредительством Тодту. Верю, что работали они у Тодта не с радостью - это понятно. Верю даже тому, что (как говорил один из них) они, набирая из библиотеки большое количество справочников в душе злорадствовали над тем, что этих справочников потом не хватает для работы, что эти они хоть немного тормозят дело. Но не верю, чтобы они верили сами, что это может служить для их оправдания. Они были суждены раньше меня, и я узнал о судьбе их: дали им по 15 лет.
    Был там один белокурый великан, большей частью молчал. Только раз разоткровенничался и сказал, что был по профессии в СССР грабителем и вором. На фронт попал добровольцем из лагеря. НЕ погиб в ударных частях, а попал в плен. Там продолжал свою работу «по профессии». Пошёл в немецкие иностранные части, там командиры сразу сообразили, что он ним может принести пользу. И он стал с командировками от них и с награбленным на фронтах или в «лагерях жидовских» вещами разъезжать по всей Европе выменивая для них то, что им требовалось, и в Югославии, и во Франции, и в Норвегии и т.д. и свозя это к их семьям. Конечно, как говорил, и себя не забывал. С ним я потом встретился в 5 лаготделении. Он получил 10 лет и был в лагере отличным бригадиром. Между прочим, в его бригаде на лесоповале в 5 лаготделении в Мордовии работал одно время и тот симптоматичный мурманец Курышев, с которым я познакомился в первой камере, в которую попал в Бадене у Вены. Курышев тоже получил 10 лет.
    Ещё там, в камере были человека 3-4, которые совершенно молчали и всё время лежали или спали или притворялись спящими.
    Один раз к нам на несколько дней втолкнули молоденького немца из войск «SS». Он был очень удручён. Я пытался утешить его, говорил ему, что он попал по вине своих руководителей и хотел ему доказать бессмысленность вражды против СССР. В общем хотел ему «исправить мозги» и сделать из него мирного немца. Мы пришли к соглашению, что при их «SS» руководстве от этого нельзя избавиться, признал, что СССР больше имел права защищаться, чем немцы нападать. Я был рад, что заронил в него сомнения относительно правости «гитлеровского дела».
    В этой новой камере режим был такой же, как и в иных. Допросы шли своим чередом. Вызывали в разное время. Одного чаще, другого реже. Иногда у кого-либо начиналась частота вызовов.
    Особенно часто вызывали Балдина. Он там бывал иногда целый день, приходил только на обед и возвращался глубокой ночью. Он нам рассказывал о своих похождения в СССР. Там я узнал, что он поступил переводчиком к немцам. Когда пришли в Орёл они его сделали полицейским. Он присутствовал в Орле при посадках евреев в душегубки - автомобили, в них газы отходили в камеру куда сажали евреев, вернее плотно ставили. К концу поездки содержание камеры, как он рассказывал по рассказам немцев - участников, высыпалось в ямы, так как люди были на смерть отравлены. Об этих вещах он подробно писал в своих показаниях. Ему даже давали иногда бумагу в камеру продолжать свои показания. Той работы полицейским Балдин не выдержал и основываясь на том, что он поступил переводчиком, добился увольнения. Уехал обратно в Прагу. Тогда-то я с ним и познакомился на спевке хора. На той спевке я задел его гордость, так как старый хорист не выдержал импровизаций Балдина. Он на меня тогда очень обиделся. В камере меня узнал, но отношения у нас остались настороженные. Рассказывал он также, и писал в показаниях, что был на службе после возвращения в Прагу в канцелярии у --------, где велась эвиденция всех эмигрантов. Забыл название этой канцелярии и фамилию «ляйтера». Тот «ляйтер» тоже получил 10 лет и остался в СССР - работает там и теперь, как мне говорил Кохановсков. Балдин рассказывал, что активно участвовал и в Пражском восстании. Потом будто бы ему посоветовали ретироваться в Пильзень, где тогда были американцы. Он там жил у знакомых, переписывался с Прагой. Однажды ночью к дому, где он жил в Пильзене подъехал советский грузовик. В дом вошли советские солдаты, завернули Балдина в ковёр, вынесли, положили в грузовик, сели на свёрнутый ковёр и поехали. Балдин слышал, как разговаривали с американцами при выезде из Пильзеня, как американцы осматривали грузовик. Потом поехали дальше и он очутился в Праге, потом в Балатоне в Венгрии, и наконец в Бадене у Вены. Рассказывал, что в Балатоне ему «приходилось плохо» потому, что он не хотел признаваться, что был с немцами в СССР. Показывал следы на теле. Теперь же, как говорил, с ним обращаются очень хорошо так как он во всём признался. Конечно, что в этом было правды, а что ложь - я не знаю. Мне казалось, что Балдин говорит сущую правду о всём. Впоследствии я видел «через глазок» в двери, как Балдин шёл перед зарёю на свой последний путь. Потом при отъезде моё обмундирование дополнили его шляпой - ту узнал не только я и там были его инициалы на овальных металлических жетончиках внутри на коже шляпы, как это тогда делалось в Чехословакии. Остальные части его костюма и пальто получили другие, когда нас «дообмундировывал» перед далёкой дорогой. Его будущую судьбу мы узнали ещё в камере. Объясню как.
    Мы в камере договорились, что после суда (осуждённый не возвращался, направлялся прямо в камеру осужденных) будем выцарапывать свои инициалы и полученный срок на... столовых ложках. У нас не было своих ложек, да и вообще ничего не было кроме одежды. Во время выдачи пищи нам давали эмалированные глубокие миски и ложки. В большинстве это были или алюминиевые, или железные луженые или оцинкованные ложки. Нацарапать на них было легко. А царапать можно и иголкой, которая всегда была у опытных арестантов у каковых бывал кусочек ножа безопасной бритвы. Были-такие специалисты. А в крайнем случае можно всегда найти кусочек стекла на полу или подоконнике. Достаточно размер 2-3 миллиметра - арестант и этим напишет. Так вот эти то миски и ложки постепенно при раздаче пищи раздавали в камерах. Количество ложек и мисок было ограничено, и они неминуемо в течении нескольких дней все проходили через каждую камеру. Это было доказано при ближайшем же случае. На суд взяли того белокурого великана. Он исчез из нашего поля зрения, но ложка появилась у нас через день с его инициалами и с цифрой 10. и так каждый раз.
    Когда впоследствии взяли на суд Балдина, то ложка с его инициалами долго не появлялась. Прошло 5-6 дней. И, наконец появилась. Там было ясно нацарапаны его инициалы и за ними крест (могильный) «+». Сомнений не было: «вышак». Но говорили, что сейчас, как правило «вышак» не применяется. Что подаётся прошение о смягчении наказания и всегда удовлетворяется. И даже если сам осуждённый не хочет подавать прошения, то за него это делает прокурор. Говорили это опытные люди, попавшие к нам в камеру прямо с воли, из армии, те кто был в плену, сидел в лагерях немецких и потом после освобождения армией вливались в армию и шёл дальше, доходил и до Берлина. А после 9 мая их стали выбирать из армии. Были в нашей камере и-такие - попали к нам как «пополнение» после увода на суд людей. Один только и говорил: «Зачем я, дурак, не перескочил на запад. Ведь сам служил раньше в этом учреждении, знал, что иначе не может быть. А вот не ушёл!»
    Следом за первой ложкой Балдина стали у нас появляться его ложки одна за другою, иногда их было несколько. На всех был после его инициалов тот же крест, как показало будущее, в его случае помилование не было применено.
    Да! Я забыл упомянуть ещё об одном интересном арестованном, о Мамедове. Его фамилию я как-то недавно случайно вспомнил, прочтя об артистке Мамедовой из Баку. Не была ли это его мать? Или сестра? Он тоже был азербайджанец из Баку. Инженер - электротехник, энергетик. Очень культурный, образованный, начитанный, с большими музыкальными знаниями. С ним было интересно поговорить, когда он рассказывал о Баку, о южном Кавказе, о жизни там, о музыке, песнях. Он знал на память целые арии из опер и русских и азербайджанских композиторов. Напевал их рассказывая. Мне особенно, в том моём состоянии, понравилась одна ария горного пастуха восточного напева. С ним интересно было говорить, все слушали с интересом, когда он рассказывал. Ведь в камерах принято рассказывать, коротать время. Только не любил его слушать наш генерал, не терпевший евреев и «черножопых», как он говорил. Мамедов говорил по-русски хорошо с лёгким восточным акцентом. Относительно своего дела рассказывал тоже охотно. Он попал в плен, попал в лагерь «инородцев», которых поддерживали немцы. Они делали из крымских татар, ингушей, азербайджанцев специальные полувоенные образования. Раз я видел такой отряд кавказцев на работах по укреплению мостов и удобных для обороны дорог. Даже заговорил с ними по-русски. Было видно, что понимают меня. Но отвечать по-русски не хотели. Потом подошёл какой-то их же и сказал по-немецки, чтобы я не отвлекал людей от работы - это было перед каким-то небольшим мостом в 1944 году, где-то, кажется у Раковника, куда я ездил для осмотра изоляционных работ нашей фирмы и за заказом на какую-то текстильную фабрику. Тогда уже на Чехословакией стали летать «kotlari», ястребки советские и западные, останавливающие поезда и изрешетиваюшие котлы паровозов и вообще постреливающие разные котлы и резервуары. Потому их и называли «kotlari».
    Так вот Мамедов попал не в эти отряды, а как высоко культурный, образованный и развитой азербайджанец в штаб этих немецких образований, в мозг этой организаций для азербайджанцев. Мамедов говорил, что работать там ему было тяжело, так как он ясно понимал кому и для чего служит, был с этим несогласен в душе, так как был по культуре полурусским, а не германофилом. Подробностей не рассказывал, говорил только вообще о тех направлениях, которые им давали немцы и которые слишком сильно отдавали «drang nach osten». Раз рассказывал о романе в Берлине с одной немкой, которая его спасла от немецкой расправы, когда немцы при битве, кажется, на Одере обнаружили в их штабе крамолу. Немка прятала Мамедова и потом увезла в деревню на восток. Там он присоединился к подошедшим советским войскам и затем участвовал при взятии Берлина. А месяца через два после взятия попал сюда и снова потерял звание и ордена. Может быть, за давностью времени что-либо и путаю - не ручаюсь за точность.
    Так теперь, кажется, все о камере. Нет, ещё надо сказать. Генерал и Мамедов ознакомившись с моей историей уверяли меня, что я отделаюсь лёгким наказанием, а может быть просто меня отвезут в СССР. Я мало на это надеялся. Но они на основании (91 своих предположений о моей судьбе, на основании прогноза о своих делах говорили, что я во всяком случае попаду в СССР раньше их. Оба тосковали по семье. Генерал тосковал по жене и дочери, жившим в Ленинграде. Мамедов всё время вспоминал свою мать старушку в Баку, которая не имела от него вестей уж несколько лет после его плена. Оба просили меня написать их родным, что я видел их в КПЗ (камера предварительного заключения в Бадене у Вены). Мне была понятна их тоска и я обещал исполнить по простоте душевной их просьбу. Я совершенно не предполагал, что это роковым образом отзовётся на всей моей судьбе в лагере ИТЛ (исправительно-трудовой лагерь) в СССР. Так как записать адрес было невозможно, то я ежедневно по несколько раз затверживал с Мамедовым и с генералом адреса матери и жены. Это был ужасный труд в том моём состоянии. Память висела на ниточке - вот, вот перервётся совсем. Путём ежедневного повторения я в конце концов так эти адреса затвердил, что помнил их до приезда в «Широкстрой». К сожалению потом, последующие переживания стёрли эти адреса. А то бы написал по обоим - интересно вернулся ли генерал к жене и Мамедов к Матери, не погибли ли оба. Знаю, что генерал был в «Дубравлаге» - его имя раз упомянул там кто-то и я вспомнил его. Но потом опять забыл его фамилию. Вспомнил! Калинин!)
    С генералом мы занимались в камере гимнастикой. Один из его приёмов военной физзарядки времен Щорса мне очень понравился, и я включил его в свою «Мою систему». Туда же я включил несколько приёмов от Курышева. Воздух в нашей камере был немного лучше, чем в той, где я сидел раньше. Были щели в окне и в двери и лучше обмен воздуха поэтому. Часовой иногда прерывал нашу гимнастику заметив это в «глазок», но в большинстве случаев относился к этому добродушно - смотря кто это был, по характеру. Наши же сотоварищи убеждали нас не тратить энергию на гимнастику, слабо мол возмещается затрата нашим полуголодным пайком.
    Действительно, мы были вечно голодны. Всегда мечтали о хлебе и обеде. Это был предел наших мечтаний. Правда, у курящих была ещё мечта о папиросе.
    Между прочим, в этой камере я познакомился с венгерской сигаретой марки «Симфония». Это действительно была сигарета: от второй затяжки ходила голова кругом. После того как я попробовал эту сигарету я совсем перестал курить. Лучше гимнастику, чем сигарету.
    А жизнь между тем шла. Мы с Калининым уже бросили гимнастику. Было слишком голодно, да и вообще стало тоскливо и тяжело. Я стал невероятно быстро худеть, появились опухоли на ногах, стало тяжело вставать, ходьба даже на так прежде желаемых прогулках стала страшно утомлять.
    Виною всему были мои тяжёлые переживания во время допросов. Чтобы заставить меня быть покладистее следователь показал мне раз фотографию Саши (ту, где он «пасёт конички» голенький). Я разрыдался. Следователь даже сначала был даже как будто бы испуган действием фотографии. Дал мне даже закурить папиросу. А потом дал мне фотографию, на мою просьбу, в руки. Я опять разрыдался. Следователь отобрал фотографию и держа её напротив меня стал уговаривать: «Вот видишь, если подпишешь протоколы, то отбудешь наказание, вернёшься домой и снова встретишься с семьёй, с сыном, женой. А если не подпишешь так «подохнешь здесь!» (повысил голос). «Посмотри, на кого ты уже похож. Посмотри в зеркало (тянул к умывальнику) - ты уже весь синий как мертвец, долго не протянешь. Ну, а я могу ждать». (Вынул колбасу и хлеб и стал закусывать). Покушав, продолжал приводить свои резоны дальше. Потом отослал и кричал вдогонку: «Подумай!». Потом стал вызывать и дополнять допросы. Выпытывал сколько я людей убил во время гражданской войны, скольких расстрелял собственными руками. Когда я ему ответил, что попадал ли я перестрелках - не знаю и что не расстреливал, то он посылал назад. Раздавали обед - снова вызывал: «Где был на фронте во время гражданской войны, когда, где убивал, когда?»
    На ответы мои, что за давностью лет не помню, где и когда я был, а убил ли кого - не знаю, следователь смеялся и посылал обратно в камеру. Миска с супом стояла холодная, ложка была убрана - приходилась холодный суп пить из миски, вымазывать пальцем. И снова к следователю: «Так я за тебя написал, если не помнишь» и зачитывал новую главу романа. «Подпишешь? - Нет. - Так иди подумай». Снова дополнения. Теперь о «работе» у Балабина: «Рассказывай подробно, что там делали.» - Я рассказал, «Так это ты вообще, а ты расскажи подробно на каком заседании что решали». Повторяю, что был я всего на 2-3 собраниях, которые можно было бы назвать заседаниями, когда подготовлялся казачий вечер. Тогда решали, где он будет, когда, кто будет петь и что т.д. «Нет ты подробно, что на первом, что на втором, что на третьем. Ведь это было так давно, как гражданская война - это можешь помнить. Не помнишь? - Так иди вспоминай. Вспоминай день и ночь и когда вспомнишь - скажи часовому, чтобы я тебя вызвал.» У меня голова лопалась, что я мог вспомнить? И вот несколько дней без вызова. Я наконец не выдержал, застучал в дверь: «Скажи следователю такому-то (тогда я ещё помнил его фамилию), чтобы он вызвал Попова.» Опять ничего. И наконец-то вызов: «Ага, вспомнил?» - «Раньше Вы писали роман, а теперь пишите тот роман, что я буду говорить, «Ну романов я не пишу. Иди опять вспоминай правду.» - Так пишите это вместо правды.» - «А подпишешь? - Подпишу. - Ну ладно!» Я надиктовал что могло происходить, приблизительно, на этих трёх собраниях. Записано, подписано. «А остальное подпишешь? - Подпишу всё. Пора кончать. Пора ехать куда-либо, работать, что-то делать. Иначе я умру. «Ну наконец-то. Так иди, а когда у меня будет время, то я тебя вызову и прочту тебе всё и будешь подписывать. На тебе папирос. - Я не курю уже. - Так дай их товарищам, они будут рады, что ты «раскололся». Эти диалоги, конечно, не дословны, может быть, были иные слова и конечно нет в них «цветистости», нет русского «мата». Но смысл был тот.
    По возвращению в камеру я сказал, что обещал следователю всё подписать. В камере все почти одобрили моё решение. Только некоторые говорили, что лучше было бы умереть, что я потом пожалею. Нет, не пожалел. Было действительно пора кончать пребывание в КПЗ.
    Скоро следователь вызвал меня. Читал мне страницу за страницей, а я каждую страницу потом «оптом» подписывал.
    Потом отпустил меня сказав, что вызовет подписать (кажется 194) статью о предании суду.
    Вызвал. Дал подписать. А потом говорит: «Подожди». Вышел, пробыл там некоторое время. Потом вернулся. Через несколько минут открылась дверь и вошёл какой-то плотного сложения полковник (кажется, две полоски помню). Он остановился в дверях. Следователь скомандовал: «Встать! Пришёл прокурор.» Я встал. Вошедший поднял руку и указав на меня сказал: «Ты нам не нужен. Ты слишком стар. Не за своё дело взялся. Вот отбудешь 4 пятилетки по 2 с1/2 года, а потом посмотрим, что с тобою сделаем.» Эти слова точные. Смысл их был мне почти понятен, кроме слов «не за своё дело взялся». Что эти последние слова означали я до сих пор не понимаю. Полковник вышел, а меня увели. Когда я рассказывал в камере о словах прокурора, то никто не мог объяснить зачем он эту речь произнёс и что означали загадочные слова. Мамедов, между прочим, высказал предположение: они считают, что Вы не ушли на запад с целью остаться здесь и попасть в СССР для шпионажа, но неужели они за это время не поняли, что Вы к шпионажу не способны. Не знаю, что на этом правды.
    Между прочим, зачитал мне следователь и показания Твёрдого Николая Николаевича, данное обо мне. Он писал, что я был представителем Брненской станицы у Балабина. Когда я заметил, что это не точно, что я был представителем станицы в Праге вообще, а Балабин меня к себе вызывал на этом основании и что я не был командирован станицей в представители к Балабину на что бы не пошёл, то следователь похлопал по делу и сказал, что это мне может быть совершенно всё равно, когда я подписал всё дело.
    Этим закончился период допросов, и я стал ждать суда.
    Он не заставил себя долго ждать. Было это уже конечно после капитуляции Японии. Залпы по поводу торжеств победы над Японией я слушал ещё из окна КПЗ. Тогда я один угадал смысл залпов. Все в камере смеялись: невозможно, чтобы Япония капитулировала так скоро. Но на ближайшей же прогулке этот факт подтвердился.
    Скор меня вызвали на суд. Я попрощался с сотоварищами и меня привёл солдат в комнату суда. Это была обшарпанная комната в той вилле, где я сидел сначала, в таком выступе со многими узкими окошками.
    Мне там задали вопросы о моей личности, спросили сам ли я подписал протоколы допроса. Я сказал, что подписал, но что их содержание не соответствует действительности. Мне было отвечено, что это надо было говорить перед подписанием и выслали из комнаты. Ждать пришлось довольно долго. Потом позвали обратно и зачли мне длиннейший приговор, в котором я был так расписан, что не узнал себя, о чём и заявил суду. Суд зачёл и срок: на 10 лет принудительных работ. Это я слышал ясно. Меня потом уверяли, что это ошибся читавший - я не знаю. На 10 лет принудительных работ не приговаривают, говорили мне в камере осужденных. Приговорили к 10 годам исправительно-трудовых лагерей (ИТЛ). Не знаю - я слышал приговор ясно.
    Затем меня отвели через двор и через улицу, в тот дом, где был следователь мой, только в подвальный этаж. По тёмному коридорчику ввели прямо поперёк поперечного коридора в камеру осуждённых. Там было мало народа. Говорили, что этап как раз ушёл и что нам придётся долго ждать. Действительно я там на стене прочёл: В.Д. Белый - 6 лет и дата недавняя. Значит Белый получил «только» 6 лет. Он был всё время у Балабина, он редактировал его журнал и публиковал в нём свои работы по казачьему фольклору. И «только» 6 лет. Значит умел отбрехаться - не даром он юрист. Мне должны были дать, если бы я умел отбрехиваться, максимум 5 лет - хоть на год меньше, чем Виктору Дмитриевичу. А между тем.... я получил 10. В. Д. принимал живое участие в политической жизни казачества в Праге. Значит умел отбрехаться. Его счастье. Он уже уехал вперёд. Пока что в камере знакомых не было. Камера пополнялась довольно быстро и через несколько дней была полна. Народ был разношёрстный, были и явные злодеи, просто уголовники без всякой политики. Большинство подавляющее получало «полную катушку», то есть срок 10 лет. Но были и с 15 летами. Меньше 10 лет в нашей камере не было ни у кого. Жизнь текла неинтересно и противно шумно. Уголовники затевали всякие бесчинства: шум, лёгкие драки, споры на всю камеру безразлично в какое время, днём и ночью. Я впервые столкнулся с этим элементом, не разбирался в их делах, но чувствовал, что происходит какая-то борьба за главенствующее положение в их среде. Понемножку начиналось воровство и просто присвоение. Одному «элементу» понравилась моя серая кепка от того серого демисезонного пальто, что теперь мало и Саше. Это была кепка из той же самой материи, шитая на заказ, с резиновой прокладкой вшитой в козырьке - там был не картон, а резина какая-то. «Элемент» осмотрел и прощупал кепку и предложил «махнуть». Я отказался. Элемент махнул рукой, зевнул и отвернулся. А утром я своей кепки не нашёл. Всё было ясно. «Элемент» со смехом советовал просмотреть солому в том месте, где я сплю, наверно мол завалилась. На это я ему сказал, что если просматривать солому, то только в том месте, где спит он и махнув в свою очередь рукой отвернулся. Зевать мне уже не надо было, потому что я свою кепку «прозевал». Это было начало знакомства с «ворами» и «блатными». Наша камера в полуподвальном этаже не была единственной. (Между прочим в этой камере я впервые познакомился с тем, что такое «козырёк». «Козырёк» - это закрытие окна (деревянное обыкновенно) расширяющее кверху: Свет проникает в камеру, но из камеры человек ничего не видит кроме неба, да ещё иногда верхушек деревьев.) Были камеры и налево и направо по коридору. И интересно, как всё становится известным заключённым: мы знали, что кроме нормальных камер есть вправо в конце коридора «камера смертников», где сидят осуждённые к смерти. Там, очевидно, был и Балдин. Между прочим я по прибытии в камеру осуждённых 2 или 3 раза нацарапал на ложке свои инициалы и полученный срок. Я продолжал и просматривать ложки и узнавал судьбу бывших сотоварищей по камере. Инициалы Калинина и Мамедова до самого моего отъезда из Бадена у Вены не появились.
    Однажды ночью, под утро, мы были разбужены шумом в коридоре и звяканьем оружия. Время приближалось к этапу и мы были насторожены. Бросились к «глазку». Часовые были заняты иным и не препятствовали наблюдениям через «глазок». Было видно, что выводят каких-то заключённых. Вели с той стороны, где была камера смертников. Конвой был в коридоре сильный. Нам стало ясно, что ведут на расстрел. Проник к «глазку» и я. Как раз заключённых выводили. Я узнал среди них и Балдина. Он, правда, шёл от меня, я видел его в спину, но сомнений не могло быть: его фигура, голова, его пальто, шляпа - это Балдин. Последовавшее затем при этапе «дообмундирование» недостаточно одетых подтвердило это. Как раз в нашу камеру попади части одежды Балдина.
    Камера осуждённых переполнилась. Видно было, что надо ожидать этапа. И, наконец, «час настал». Пришёл каптенармус и составил список с отметкой какая часть одежды у осуждённого отсутствует. Был уже октябрь, а поэтому надо подумать о том, чтобы арестанту было тепло. У меня было всё, кроме головного убора, так как кепку мою украли «блатные». Вечером нам принесли «дообмундирование». Это были части одежды всё «с бору да с сосенки», и штатские и военные вещи. Мне сунули какую-то коричневую шляпу. Мне она показалась подозрительно знакомой. Присмотрелся - не было сомнения, это была шляпа Балдина. Даже внутри на кожаном пояске подкладки были его инициалы на овальных металлических щитках - тогда была принято, при покупке шляпы у тебя спрашивали инициалы и прикрепляли эти щиточки. Я сказал сотоварищам по камере, чья это шляпа. Мне предложили осмотреть все полученные части одежды и я нашёл среди них пиджак, пальто и ботинки Балдина. Ведь мы более месяца просидели в одной камере, лежали рядом на соломе и ботинки его стояли на полу прямо передо мною - трудно было не изучать все вещи.
    Было немного жутко и я не надевал шляпу до самого выхода на улицу. Потом привык - ведь человек тем и отличается от остальных животных, что ко всему привыкает.
    Утром на стали выводить во двор. На улице стояло несколько грузовиков. Нас собралось из разных камер гораздо больше, чем нас ехало из Праги. Разместили, выдавши сначала личные вещи отобранные при приезде в Баден, по автомобилям. Была опять «ёлочка». Конвой нам говорил, что поедем недалеко, не устанем. Действительно, путь был короче, чем из Праги. Привезли нас только в какой-то город в Венгрии. Этот город там известен своей тюрьмой, построенной каким-то особым способом. Может быть потом вспомню название этого города - оставлю место -----------.
    Подъезжая к тюрьме, мы её всю выдели с высокого грузовика как на ладони. Высокий бетонный забор с колючками, с башнями по углам, а на длинных сторонах и посредине, несколькоэтажное здание не то крестом, не то звездой, с козырьками на окнах, с решетками, конечно. Во дворе службы с большой трубой - очевидно паровое отопление. Потом оказалось, что там и прачечная и баня, и мастерские. Всё, конечно, побито войной и кое как залатано.
    Привели нас через охранявшиеся ворота в охранявшиеся двери. Вошли мы в большой вестибюль. Там нас подержали довольно долго, и мы могли рассмотреть тюрьму изнутри. Из вестибюля была видна вся тюрьма. Стены в расходящихся во все стороны корпуса были с вырезами. Через эти вырезы были видны пространства от пола до крыши шириной метра 2. Вестибюль тоже был высотою под крышу. По сторонам этих пространств были площадки с перилами железными и с этих площадок шли двери в камеры. Площадки соединялись по этажам лестницей, шедшей по той стене с вырезами, что была к вестибюлю. В общем видно всю тюрьму изнутри.
    Тюрьма была в страшно запущенном виде, и я был рад, что не сразу попал в неё, а прошёл школой грязи и вони в Бадене. Было не так тяжело привыкать к мерзости тюрьмы в ----------.
    В вестибюли нам учинили большой шмон с раструшиванием вещей по грязному и с выворачиванием карманов и с основательным прощупыванием. Было страшно противно - это было «впервой», а потому тяжело переносилось.
    Попал я в нижнем этаже, в числе 12-ти человек в камере - одиночку со входом непосредственно из вестибюля. Это, наверно, раньше была камера для особых целей или для особых заключённых. Мебели там кроме «параши» и двух этажей нар во всю ширину камеры никакой не было. Нары были длиною в человеческий рост. Оставалось там пространство метра полтора по длине камеры и на всю её ширину. А ширина камеры была такая, что «разлегшись» на нарах по 6 человек мы были на них спрессованы между стенами камеры. Когда лежал на боку, то потом не мог повернуться на спину, так как надо было отвоёвывать пространство. В стене противоположной входу было узенькое окошко на высоте верхних нар. Высота камеры была большая - метра 3 с 1/2 - это ещё было счастье.
    (19/6 1961. Уже целую неделю не писал. Мы с Лёней «интенсивно зарабатывали» - трудились не покладая рук над большим переводом. Заработали за целый день 12/6, вечера 13/6, 14/6, 16/6, после обеда до вечера (Суббота) 17/6 и до обеда 18/6 (воскресенье) по 487 крон (nrubeho). Чистых будет крон по «около 400» - хорошо.)
    Потом, позже, нам втолкнули ещё 4 человека. Два ещё втиснулись между нас, а 2 должны были спать на полу.
    Географическое положение нашей камеры оказалось очень удачным: напротив окна через двор была пекарня. Как-то сразу наладили через окно и подставленные снаружи строительные козлы связь с работниками пекарни и оживлённый «товарообмен». Кто заказывал хлеб, а кто и курево. В обмен шли рубахи, штаны - всё что было лишнее. Мне тоже удалось приобрести 1 с 1/2 буханки хлеба. Уж не помню, что я отдал взамен, но было это что-то неважное, с дырами. На противоположной стороне окна, через окно на ощупь, это было оценено в 1 и 1/2 буханки. Я не виноват, что по рассмотрении мой «торговый партнёр» возвращался назад и ругался в окошко. Я «товар» не расхваливал, а только дал пощупать, цену сам не назначал, а только сказал, что это за часть туалета. Главное, в моём мешке (уж не помню, где я раздобыл этот зелёный, военный мешок) завелось 1 и 1/2 буханки хлеба. Я решил его сберегать к этапу, о трудностях которого уже наслышался от бывалых людей, уже побывавших в прошлом в «нашем учреждении».
    Интересен был режим в тюрьме в отношении умывания, уборной и еды. Всё здесь должно было идти «на рысях» так как тюрьма была попорчена бомбардировкой и вообще во время войны была в заброшенном состоянии, а потому все её устройства и обслуживания не хватали на рассчитанное количество заключённых. А тут заключённых «впёрли» в несколько раз больше нормы. Что делать? Ну и нашли выход: 1) утром из камеры бегом в уборную (уборная это была большая решетка из железа, на которой когда-то были деревянные доски для сидения «орлом», открытая площадка, может быть когда-то и была под крышей, размером около 4*6 метров. Теперь досок не было и можно было легко упасть вниз в яму, находившуюся под решеткой и потонуть.) Оттуда к находившимся возле кранам, прикреплённой прямо к длинной трубе, проложенной на столбиках. Когда-то над этим местом была крыша и под ногами деревянные решетки и под кранами желоб, в который стекала вода от умывания (желоб был разбит и вода стекала теперь прямо на ноги). На эту всю процедуру давали три минуты. Успел - хорошо, не успел - твоё дело. Все мы, конечно, были грязные и с грязными (и без того грязными) кальсонами. Но разве это имеет значение? Бегом обратно. Еда была три раза в день: утром суп, в обед каша и вечером суп - все эти блюда только по названию были таковыми, а в действительности: неразбери - бери. Было невыносимо голодно, и я за те несколько дней, что пробыл в _______________ всё же съел 1/2 хлеба, не уберёг. Еда была тоже «на рысях». Не успели подать налитые миски - давай их обратно. О еде ложкой нечего было думать. Суп выпивался, а «каша» сгребалась в рот из миски.
    В камере, конечно, параша. И на этот раз параша всегда была полна и весь пол был залит. Ведь прогулок не было, а 3 минуты утром не хватали даже и при нашей скромной еде, на то, чтобы сделать то, что полагается, хотя штаны расстёгивались ещё в камере перед выходом на умывание или по дороге.
    Внизу мы прожили дня 3 и нас «перегнали» потом в большие камеры, рассовали по камерам. Я попал на верхний этаж. Там стало ещё хуже, так как приходилось бегать умываться с третьего этажа. Сознание как-то притупилось и все эти «неприятности» переносились как-то тупо, сказал бы даже «легче» чем вначале. Всё в прошлом было «оборвано», осозналась полная невозможность вырваться из-под накатившегося кошмара и хотелось только вперед, дальше, туда куда обречён. Всё совершающее принималось как переходное, временное.

    Категория: - Разное | Просмотров: 11 | Добавил: Elena17 | Теги: РПО им. Александра III, мемуары, русское зарубежье, Вторая мировая война
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Подписаться на нашу группу ВК

    Помощь сайту

    Карта ВТБ: 4893 4704 9797 7733

    Карта СБЕРа: 4279 3806 5064 3689

    Яндекс-деньги: 41001639043436

    Наш опрос

    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 2112

    БИБЛИОТЕКА

    СОВРЕМЕННИКИ

    ГАЛЕРЕЯ

    Rambler's Top100 Top.Mail.Ru