Web Analytics
С нами тот, кто сердцем Русский! И с нами будет победа!

Категории раздела

- Новости [9339]
- Аналитика [9113]
- Разное [4401]

Поиск

Введите свой е-мэйл и подпишитесь на наш сайт!

Delivered by FeedBurner

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

Календарь

«  Ноябрь 2026  »
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30

Статистика


Онлайн всего: 11
Гостей: 11
Пользователей: 0

Информация провайдера

  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Главная » 2026 » Ноябрь » 21 » Борис Попов. Из Праги в Прагу. Фрагмент 6.
    03:04
    Борис Попов. Из Праги в Прагу. Фрагмент 6.

    Приобрести книгу в нашей книжной лавке

    https://vk.com/market-128219689?screen=group

    3/7 1961. Кажется уже больше двух или трёх недель не писал. За это время погода из зимней стала тропической. Приехала Гержма и уже сегодня уезжает. Я ничего не видел и не слышал это время: переводил дома в машинку, переводил во время обеденных перерывов, а Саша переписывал (за обеденные перерывы только заработал более 400 крон), переводил с Лёней вместе у него дома.

    Дни шли за днями только одного хотелось: вперёд. И день настал. Страшная кутерьма, вывод на улицу, стройка, разбивка по вагонам - разве опишешь весь этот кромешный ад этапа! Это надо было бы быть Достоевским и память иметь колоссальную. Помню хорошо только длиннейшую колонну, которую я увидел перед собою выйдя из ворот тюрьмы. Не помню по сколько в ряд мы шли - наверно по 10. Шли на вокзал. Он был как-то чуть за городом. В общем несколько кварталов мы прошли по улицам.
    На вокзале нас ждали теплушки. Они были очень хорошо приспособлены для нашего приёма. С обоих сторон от двери части вагона были перегорожены проволочной колючей густой решёткой и обыкновенной из обыкновенной колючей проволоки, прибитой к стенам гвоздями. Посреди вагона стояли несколько ящиков разной величины и сено - помещение для караула. В каждом вагоне было 5 солдат: 4 часовых и один начальник караула. Интересно, что эти разбивки по вагонам сохранились за нами и после приезда во Львов. Там нас кормили «по вагонам», распределяли «по вагонам» пока не пошли в новый этап. А новый - тоже «по вагонам» и несколько дней на Урале тоже мы шли «по вагонам».
    Ну, дальше! В решётке из колючей проволоки у открытых дверей (противоположные были забиты) был оставлен «лазок» в который можно было пролезть на четвереньках, разрывая одежду на спине и рукавах об проволоку, отвернутую в сторону и верх. Когда мы влезли лазок закрыли, натянув проволоку и прибив её гвоздями. Мы были в ловушке. Были там, конечно, 2 окна, как в каждом товарном вагоне в каждой его половине. Те были забиты и затянуты тоже проволокой. В отделении было 2 этажа нар. Первый этаж - пол и потом 2 этажа нар. В отделение нас набили, кажется 40 человек, если не больше, так что в вагоне было, в обоих его половинах более 80 арестантов. Люди бывалые и счастливчики попали на нары. Для этого надо было попасть через лазок в первых 2-х третях, да к тому же иметь силу защитить свою «позицию». Слабых истаскивали просто за ногу сильнейшие - достаточно было иметь причину, что там его товарищ и это было достаточным моральным основанием для применения физической силы. В общем: «Ванька! Иди сюда, ведь мы вместе в камере были. А энтот вниз могёть - он не нашей камеры.» Вначале в вагоне сохранялся камерный патриотизм. Впоследствии мы сжились в вагонный коллектив и образовался «вагонный патриотизм».
    Я был в числе последних, влезавших в лазок. Наверху места не было уже. Внизу места были заняты под нарами, оставался узкий проход между нарами и проволокой, куда меня и втиснули влезавшие за мной, во вторую половину прохода. Я очутился совсем близко к «вагонной параше». (Но всё равно воняло в целом вагоне). Вагонная «уборная» - это целая отдельная глава в жизни арестанта перевозимого по железной дороге. Представьте себе отверстие в полу вагона. Его размеры этак 100*100 мм. В это отверстие встроена деревянная четырёхугольная труба из досок более 20 мм толщиною. Труба эта торчит на высоту около 20 см. (200 мм.) Получается в ней отверстие около 50*60 мм - это тоже своего рода «лазок». Сначала я не представлял себе даже возможности «попасть» в такой «лазок» тем местом, где нет глаз, которым невозможно «прицеливаться». Но оказалось, что это возможно, надо только избавиться от последних остатков брезгливости и согласиться с той простой необходимостью, что «это» должно быть выброшено из вагона, не должно падать мимо «лазка». И оказалось, что возможно всё и даже свободно. Ибо свобода - это осознанная необходимость. А необходимость была ясна и по отношению к товарищам и по отношению к самому себе. Между прочим, впоследствии оказалось, что эта первая встреченная мною вагонная уборная была самой лучшей из тех, что мне пришлось увидеть потом.
    Неудобное попалось мне место. Я сидел спиной к колючей проволоке, а ногами к «параше». Ночью лежал наискосок к колючей проволоке, так как иначе некуда было деть ноги так как на полу с противоположной стороны, из-под нар, торчали ноги. Но оказалось, что место моё было счастливым. Расскажу об этом, когда окончу описание жизни в вагоне. 3 раза в день нам давали есть. Подносили к вагону бочку с супом и наливали в маленькие, изготовленные кустарным способом из жести конической формы, плоские мисочки. Жесть спаянная оловом: \______/.
    (Образец этой страницы рукописи)

    Мисочки давались по счёту и отбирались по счёту. Ведь железом можно прорезать дерево. Там я услыхал, что опытно было исследовано и доказано, что арестант может прорезать двойной настил пола в вагоне при помощи простой железной пуговицы от брюк за «Х» часов беспрерывной работы. Ну, а миской это было бы, конечно, скорее. Мы были как на ладони у конвоя. Несколько раз за день подавалась команда: «Встать, садиться к одной стороне, садиться к другой стороне, поднять с пола и стен вагона всё, чтобы было видно, что мы ничего не режем.
    Утром раздавали по 600 гр. хлеба и по 2 кусочка сахару. Это был дневной рацион. Суп, конечно, был «потрясающий». Но ведь и время было послевоенное, потрясающее. Всюду, всюду были солдаты. Везли не только нас. Везли всё. Буквально всё. Через открытые двери (была тёплая осенняя погода, октябрь) мы видели составы наложенные и животными, и мебелью, и всяким заводским оборудованием, и канцелярским оборудованием. Теплушки полные пишущих машинок, счётных машин, телефонных аппаратов с оборванными шнурами. Видели и разборку целых фабрик и погрузку. Помню особенно ярко целый парк перед какой-то станцией: какие-то трубы, аппараты, резервуары, конструкции. Море железа, обозначенного белыми цифрами. Не то химическая фабрика, не то сахарный завод. Всё это мелькало как в калейдоскопе до самых границ СССР. Ведь согласно договорам, всё на территории освобождённых земель, притянутое туда или выстроенное там немцами после 1939 года принадлежало в советской зоне - СССР, а в западных зонах - тем западным. И всё это везлось. Конечно, как было видно из вагона и как пришлось впоследствии столкнуться с фактами на месте везлось с огромными потерями. Но ведь иначе и быть не может, особенно у нас русских. Ведь время было после страшной войны, разрушившей и повредившей и материальные и моральные ценности, уничтожившей и самое даже дорогое - жизни без счёта и числа. Так что же вы хотите?
    Пишу это как факт, чтобы вы не думали никогда, что всё можно сделать стройно и в порядке в-таких условиях. Что немецкое «сокращение фронта»- было бегство, а какое-нибудь сообщение о планированном и полном отвозе и воссоздании на месте - тоже надо расшифровать.
    Но это было вне вагонов. А внутри мы под стук колёс должны были жить. Жизнь проходила грустно и противно. Время народ коротал рассказами под сурдинку о доме, о войне, о девушках, о геройстве и о деньгах во всех их формах. Порою бывали перебранки тоже потихоньку. Конвой поддерживал порядок. Ночью все тяжело спали со стонами, вздохами и вскрикиваниями. Дни шли, люди изнемогали оттого, что находились в полускорченном положении, не говоря уже о голоде и «параше».
    Как я уже писал, у меня был на дорогу в резерве целый хлеб двухкилограммовый и ещё кусок. Я разделил в уме то на кусочки и каждый день прибавлял к своей пище по кусочку. Время тянулось так нудно, что голод давал себя знать особенно сильно. Я боялся лишиться своего «богатства» и ломал хлеб тайком, в мешке, в большинстве случаев ночью. Но в первую же ночь в вагоне оказалась та выгода моего отвратительного места в вагоне.
    Я говорил, что конвой в каждом вагоне состоял из 5 человек. Всё это была в большинстве молодёжь. Начальник нашего конвоя был молодой солдат с нашивками на погонах, с простым круглым лицом и вздёрнутым носом. Оказалось впоследствии, что он сибиряк. Вот с ним то мне и пришлось познакомиться, в нём я увидел того русского человека, который пронёс свою человечность через все ужасы войны, и она его не испортила.
    Солдаты нашего конвоя промышляли как могли, дополняя своё, тоже скудное довольно, питание чем могли, а также добывая себе, что могли по дороге на родину. Своим назначением в конвой они были очень недовольны. Они теряли много возможностей пребывания заграницей и завидовали тем своим товарищам, что оставались в своих частях. Это их недовольство переносилось и на нас, так как это были мы, кого они должны были конвоировать и отвезя в Львов снова возвращаться в свои части обратно. Они ещё не ехали домой. Демобилизация постепенная уже шла, но до них эта очередь ещё не доходила. Они хоть чем-либо скрашивали своё убогое пребывание в конвое. Доставали, что могли и как могли. То съестное, то какие-либо вещи. Что-то меняли на базарах. Помню раз приволокли целые кипы мотков бумажной пряжи, с какой-то мануфактурной фабрики, очевидно. Эту пряжу меняли на базарах. Та шла довольно ходко, хотя была для машинной работы. Наверное, люди, покупая её потом ссучивали - не знаю. Раз принесли за пряжу банки консерв. Литровые жестяные консервы, блестящие без виньеток. Откупорили - картофель. Простой консервированный, несолёный и наваренный, чищенный и порезанный картофель. Полуфабрикат. Банка больше стоила чем содержание. Очевидно, немецкая выдумка. Плевались солдаты. А потом решили на следующей станции на базаре выдавать эти консервы за свиную тушёнку. Торговля пошла. Солдаты улыбались. А потом вдруг засуетились и стали прятать оставшиеся консервы под своими ящиками - столами и стульями. Оказалось, что пришла жалоба и велось расследование. По счастью для них расследование ни к чему не привело. И впоследствии, немного отъехав далее, солдаты «тушёнку» распродали и повыменяли всю. Иногда приносили и более интересные вещи, уже разделённые между собою, завёрнутые, которые они укладывали в свои сумки и чемоданы.
    Их молодой начальник отпускал своих подчинённых на остановках. Сам редко уходил. В большинстве случаев на остановках он сам сторожил. У него было несколько книжек и книг, тетрадки, карандаши. Он читал и писал что-то. Писал часто долго до ночи предоставляя возможность часовым спать. Мне не спалось, думы не давали покоя и подолгу наблюдал за ним лёжа за проволокой на полу. Скоро я узнал, что он читает.
    Это было в одну из ночей. Всё уже спало. Только он писал, а я лежал с полузакрытыми глазами и смотрел на него. Он поднял голову и долго смотрел на меня. Потом спросил, почему я не сплю. Когда я объяснил ему причину, он стал расспрашивать дальше. Оказывается, он уже знал, что я эмигрант. Спросил меня, знаю ли я эту книжку - подал мне через проволоку маленький томик. Стали говорить о Пушкине, о русских поэтах. Разговор стал совсем человеческий, как будто бы между нами уже и не стало колючей проволоки. Потом он признался, что сам пишет стихи. Протянул мне сквозь проволоку тетрадку. Стихи были неумелые, слабые. Но мысли были в них красивые и сильные, и яркие, и вечные. Понравились мне они по своей глубине мыслей. Там была и мать, и родина, и товарищи, и походы, и бои, и любимая девушка, и размышления в боях и на отдыхах (привалах). Поэтом этот солдат в душе был безусловно. Но дать своим мыслям форму, выразить их стихами, он не умел. Во-первых, он не получил достаточного образования, не умел вообще хорошо владеть языком. А потом у него совершенно не было понятия о системе создания стихов. Всё это я ему в осторожной форме сказал. Он не обиделся. Наоборот, признал, что всё это правда, что иначе и быть не могло в его положении: школа была у него короткая, потом работа, война, отсутствие кого-либо, кто мог бы ему сказать, что ему надо делать. Просил у меня совета. Я откровенно сказал, что из меня советчик неважный, но могу его всё же натолкнуть на правильный путь: во-первых, учиться и главное учиться русскому языку; во-вторых, учится механике складывания стихов. Сказал ему, что из его стихов видно, что он ищет только рифму и находит ее с трудом и посредственно, что видно не знает ничего о ритме, который имеет в стихах большее значение чем рифма, что можно соединять рифму с ритмом, но создавать только рифмы без ритма нельзя, хотя наоборот - можно. Можно писать даже белыми стихами, стихотворениями в прозе. Сказал о сжатости речи, которую требует поэзия - насыщенность мыслью и образами при возможно большей краткости. Особенно он заинтересовался ритмом. Это было для него полное откровение. Но разговор о ритме пришлось отложить так как, было уж очень поздно. На сон грядущий «урядник» молодой снабдил меня краюхой хлеба. Съел я её с огромным удовольствием: это была настоящая «поэзия». И уснул я с хорошими мыслями, отлучившись хоть на время от действительности, «сполоснув душу» разговором с человеком, для которого колючая проволока между нами не была преградой для задушевного, человеческого разговора. Конечно, перед сном вспомнил Надюшку и своих сыновей - никогда ни разу за все эти годы я не засыпал без мысли о Вас. Всегда, что бы ни было, воспоминание о Вас было моей «вечерней молитвой», если даже за целый день в заботах, работе и всяких передрягах я не успевал вспомнить вас. Но таких дней, по-моему, никогда не бывало. Всегда и везде я думал о Вас, сопоставлял своё время с Вашим и представлял себе, что Вы могли бы делать в это время. Только это представление всё время становилось беднее и беднее так как я не знал условий Вашей жизни и воспоминания становились всё отвлечённее. Конечно, воспоминания о Вас, какие Вы в настоящий момент. Воспоминания же прошлого не носили отвлечённого характера. Только многое постепенно стиралось из памяти. Оставались отдельные или особо яркие картины или же по какой-либо, часто непонятной ассоциации, встававшие образы. Эти воспоминания были сладко-мучительные. Думать о возобновлении жизни с Вами как-то даже объяснялся: 10 страшных лет обреченности стояли передо мною ужасной, казалось непреодолимой чередой. Если являлась такая мысль, то со страхом её отряхивал с себя. Разве можно было мечтать о будущем в том ужасе, в котором был в настоящем. Болело, страшно болело, тупея лишь постепенно, чувство того, что оставил Вас на произвол судьбы, оставил с малюткой Сашей. Чувство страшной вины за это мучило и угнетало, тупея, как я сказал, лишь постепенно, годами....
    А вагоны постукивали, поезд то бежал, то тянулся, медленно переползали разбитые мосты, часто подолгу стояли на станциях.
    Вечера были единственным радостным моментом. Когда все засыпали, то мы с «урядником» начинали болтать. Второй вечер мы посвятили ритму. Я вспоминал, что мог из гимназии о стихах. Показывал ему на бумаге как изображается ритм, рассказывал какие были старинные классические ритмы стихов. Показывал разницу между этими, большею частью тяжеловесными ритмами и ритмом Пушкинских стихов. В общем, сам мало разбираясь в поэзии хотел дать возможно больше тому, кто совсем в ней не разбирался, а был только поэтом в душе. «Ученик» мой был понятливый и усердный. И кроме того проявлял свою благодарность тем, что подкармливал меня. Чаще всего это бывал хлеб, но иногда и варёная солдатская снедь и кусочек сала или колбасы. Микроскопический, конечно, но это было неважно.
    Так мы коротали вечера. Ехали по Венгрии. Всюду были следы боёв, разрушения, остатки после пожаров, танки разбитые. Всё это удавалось видеть мельком, когда солдаты открывали двери.
    Один раз ночь произошёл страшный переполох. Раздались винтовочные выстрелы, очереди из автоматов. Поезд остановился в пусте. Забегали люди с фонарями. Кутерьма была ужасная. Опять и опять вспыхивала стрельба. Ночь была тёмная, пасмурная. Было уже часа 2-3 ночи. За стенами вагона слышался гомон. Наши солдаты кроме одного тоже были там. Наконец шум сосредоточился возле нашего вагона, со стороны тех дверей, что не открывались, в той половине, другой, не там, где был я. Послышались удары о железо. Потом в вагон вошёл офицер с солдатами, расплели часть колючей проволоки и влезли на верхние нары, согнав половину арестантов друг на друга.
    Всё выяснилось: на противоположной от нас стороне вагона тот арестант, что лежал как раз возле забитого и затянутого проволокой (колючей) окна, бежал. Как ему удалось снять проволоку и открыть железную ставню окошка и открыть железную ставню окошка товарного поезда, как удалось спустить сначала ноги, а потом протянуть себя всего, повиснуть на руках и соскочить с идущего поезда - это осталось неизвестным, как никто из его соседей по нарам (а мы были там спрессованы как сельди в бочке) не слышал и не видел как он открывал окно и как вылезал. Было, конечно, совершенно ясно всем, что соседи его, по крайней мере 2-3 человека, если не все обитатели верхних нар, должны были видеть и слышать. Но все упорно отрицали это. Двух ближайших его соседей взяли сразу, но ничего не могли поделать. Те уверяли, что попали на те места на нарах после того, как офицер с солдатами согнали оттуда всех, что потом всё перемешалось. Этих арестантов отводили на допрос, возвращали, но в конце концов всё же увели от нас - наверно заперли в «Бур» (барак усиленного режима - мы были не в бараках, а в вагоне, поэтому надо было бы этот вагон усиленного режима называть «Вур»).
    Так в конце концов, никто ничего не узнал. По крайней мере мы ничего не знали.
    Наша стража тоже ничего не знала. Её тоже таскали несколько дней на допросы, но всё обошлось благополучно. Никто не пострадал. Несколько дней (я впоследствии установил на основании опыта, что-такие распоряжения действуют в течении 3-х дней после издания, а потом «затухают») были большие строгости, осмотры и проверка крепости запоров, особенно тщательные, ночные офицерские проверки. Но скоро всё вошло в нормальную колею. И больше стрельб и осветительных ракет не было. Никого, конечно, не нашли, где было найти притаившегося в траве венгерской степи. Собак с нами не было. Да и место, где человек соскочил, нельзя было точно установить. Пока поднялась стрельба, пока поезд остановили - то место было неизвестно где, а беглец, безусловно не ждал.
    Это происшествие на некоторое время нарушило наши беседы с «унтером». Мы успели проехать Будапешт и въехать в закарпатскую Украину (подкарпатскую Русь). Будапешт я увидел мельком из полураскрытой двери. Сначала грязные крыши и домам окраин, потом какие-то развалины и наконец, когда переезжали через реку Дунай, то вид набережных. Было это мельком, но всё же вид был не такой красивый, что я видел в кино и на открытках. Чего-то там не хватало и оставшееся было какое-то побитое.
    Потом за стенами вагона послышался русинский говор, солдаты говорили, что с тамошними девчатами легко договариваться, что это уже наши. Да и территория-то уже это была новая советская.
    Проехали Ужгород и потом уже почти без остановки докатились до Львова.
    Наши разговоры с «унтером» подходили к концу. Оба мы привыкли друг к другу. Он несколько раз повторил мне своё имя, отчество и фамилию и адрес. Записать мне их было и некуда, и нельзя. Но выучил это наизусть. И долго помнил. Даже когда возвращался в 1956 году домой, то проезжая (пролетая) через Свердловск зашёл на улицу Мамина-Сибиряка N 2 и спрашивая его. Но соседи его мне сказали, что он в гостях с матерью и женою где-то не то в Тюмени, не то в Томске. Жаль. Тогда я ещё помнил его фамилию. И куда-то записал её, когда кушал мороженное в кондитерской в Свердловске, но не помню, где эта запись и фамилию уже забыл.
    Очень мне помог этот «урядник». И морально (говорили мы как люди) и материально, едой. Хорошая память о нём у меня осталась. Да думаю и он меня не забыл. Помню, как он исправлял и переделывал некоторые свои стихи. И они становились «удобоваримее», красивее, понятнее и звучнее. Нет, он не должен был меня забыть.
    Всё, что я рассказываю о дороге из Венгрии (из тюрьмы г. ________ ) в Львов, конечно, не полно. Я совсем не упомянул о том голодном состоянии, в котором мы находились во всё время пути, не рассказал о тех неприятностях, которые несли с собою «посещения параши», как собственное, так и остальных. Сорок человек в нашей половине вагона - это значит всё время кто-либо «сидит» на «параше» («сидит» - это не то слово, надо сказать «возносится над нею «прицеливаясь» во время хода вагона, что не так-то легко). Но ничего, за время долгого пути научились. Но бывало и хуже. Раза 2-3 случалась с какими-то «сотоварищами» рвота - тут надо кисть художника, чтобы описать картину или какое-то огромное умение владеть словом. Описать это сейчас я совсем не могу так как осталась только бледная картина за вуалью прошедших лет.
    А страдания от неподвижности, невозможности расправить члены, не только пройтись. Кто не испытал этого вынужденного пребывания «сельдей в бочке», тот не поймёт того тяжёлого физического и морального состояния, в котором мы были, подъезжая ко Львову.
    Между прочим, я был одним эмигрантом в вагоне. Поэтому был центром любопытства арестантов, которые расспрашивали меня о жизни заграницей, о том, как я там очутился, что этому предшествовало и т. д. Я старался удовлетворить любознательность «сотоварищей» и рассказывал им о том, что они хотели знать. Но слушали не только арестанты. С интересом слушали и солдаты конвоя. Ведь все они, и арестанты, и конвой, были молодёжь, в возрасте 17-30 лет. 30-ти летних было мало - всё более молодые. Иной день такие расспросы были очень длинные. Ведь арестанту нечего делать. В этой части пути «блатной» элемент, по крайней мере в нашем вагоне, не очень себя обнаруживал. Было, конечно, видно, что есть и среди нас люди специфического сорта, но у них не было организованности, не было сил и они терялись среди нормальных людей. Ведь среди нас, собственно, не видно было настоящих преступников. Были бывшие пленные, совершившие проступки под пьяную руку или не заметившие конца войны, черты проведённой окончанием войны, были «власовцы» и «дезертиры по недоразумению», то есть просрочившие отпуска. Но настоящих преступников я не видел. Конечно, может быть, настоящие таились? - не знаю. Но не думаю, что кроме 3-4 человек, которые бросались в глаза, были ещё какие-либо преступники.
    А тот бежавший? - Да может быть, он тоже был как мы, только более активный и случайно попавший к плохо закреплённому окну.
    Но вот и Львов. Какие-то запасные пути, потом недалеко от разбитой станции платформа, на которой нас вывели из вагонов. Вокруг редкая цепь автоматчиков. Нас предупредили, чтобы мы помнили номера своих вагонов, но вообще позволили немного двигаться.
    Я увидел кое-кого из Пражан. Помню хорошо, что увидел Твёрдого Николая Николаевича и, кажется, Прокопова тогда же. Они мне сообщили, что в дороге, между Ужгородом и Львовом, умер Маракуев Сергей Владимирович. Старик слабый и больной, бывший на диете ещё дома, не вынес пути. Он был не один умерший в пути, но остальных я не знал.
    После долгого томительного и голодного ожидания нас построили в колонну по 10, и мы тронулись в город. Смутно помню путь сначала вдоль какого-то забора от вокзала по улицам с бульваром посредине. Потом вышли на площадь и там некоторое время стояли. Старинный костёл с какой-то странного вида крышей, формой похожей на скуфью. Зелень меди. Какой-то замок и монастырь. А потом дальше через город и возле какого-то высокого каменного забора, забора тюрьмы, в эту тюрьму. Возле тюрьмы - железная дорога. Да и тюрьма ли это - может тут был когда-то лазарет или склады. На тюрьму не похоже. Пустые здания. Нас заводят во двор, считают и разводят по этим пустым зданиям. Сказали, что будут кормить. Действительно, после долгого ожидания мы получили по черпачку супа (вернее воды с шелухой гороха) и хлеб. Это было всё. Потом нас оставили на произвол судьбы. Мы стали знакомиться с географией помещений. Нашли затопленные водой, мочой и экскрементами уборные. Потом была ночь. Кошмарная ночь в закрытых душных бараках, на полу вповалку один возле другого в притирку. Свет - одна лампочка возле выходной двери. Надзирателей никаких. Все легли в четыре ряда по длине барака: один ряд головой к стенам; проход шириной 20 см.; другой ряд головой к середине помещения; третий головой к предыдущим головам; опять проходик 20 см и последний ряд головой к противоположной стене. Наступила полная почти тьма, когда спустилась ночь. Окошки были как-то под потолком - совсем как в складах.
    Тут «воры» начали себя показывать. У кого-то что-то потянули. Поднялся крик о помощи. Крик повторился и из другого и из третьего конца. Кто-то стал защищать своё «добро». Его стали бить. Некоторое время продолжался этот кошмар. А потом двери хлопнули - воры с «добром» удалились. Куда - неизвестно. И откуда они были - тоже неизвестно. В общем началась «радостная жизнь».
    Следующий день принёс и мне первое «знакомство» с «ворами». Утром нас переводили в другой барак. Я как-то замешкался и выходил последним. Перед выходом из помещения меня остановили двое арестантов и потребовали меня показать им мой мешок. Там у меня были 2 пары белья, носки, носовые платки. Остановившим меня «ворам» не приглянулось ничего из моего «добра». Тем первое знакомство и закончилось.
    В новом бараке были те же грязь и вонь, те же затопленные уборные. Но в этом бараке начались составления списков. Только этим отличалась наша жизнь там. После составления списков нам было разрешено выходить из бараков. Конечно, мы сразу воспользовались этим разрешением. Да, забыл сказать, что второй день в первом бараке был посвящён бане. Это были души, довольно приличные, действовали почти все, было и мыло, было и время для купанья. Нечего, конечно, говорить, что это было райское блаженство. После бани я встретил Твёрдого. Он мне сказал, что они с Прокоповым видели, как производили вскрытие трупа Маракуева, только что. Повёл меня к этому бараку - лазарету. В подвальном этаже был морг. Трупы вскрывали возле полуподвального окна. Когда Твёрдый привёл меня туда, то вскрытие было уже закончено. Труп Маракуева ещё лежал на столе, но уже был прикрыт простынёй. Торчали из по неё только босые ноги.
    От лазарета мы вернулись в свой барак. На следующий день, после перевода в новый барак, мы могли немного погулять. Была уже довольно холодная, но солнечная погода и мы немного насладились солнцем. Пражане и вообще «чехословаки» судачили «о том, о сём». Рассказывал кое-кто, что узнавали о том, что через Львов уже проехало много наших. Говорили, что в Львове долго не задерживаются. Говорили о том, что видели здесь Петринского, что тот будто бы работает на строительстве электролампового завода во Львове. Говорили, что там же работал и инженер-химик Теш из Брно, фабрикант Красон. Что он работал будто бы бригадиром. Что ему удалось наладить связь с женой, она ему послала денег и он при их помощи устроил побег вместе со всей своей бригадой. В 1960 г. я видел Теша в Брно и узнал, что правда только та, что он работал на постройке электролампового завода как бригадир, но никуда не бежал.
    Рассказывали ещё разные «были и небылицы», но я, конечно, всё это давно забыл.
    Во Львове мне пришлось долго задержаться. Скоро стали составлять этап, и я попал туда. Попал один из всех эмигрантов из Чехословакии и, конечно, это меня не особенно порадовало.
    Перед составлением этапа я второй раз столкнулся с «ворами». Им понравилось моё чёрное пальто. Сначала пришёл какой-то «ворёнок» и сказал мне, чтоб я принёс пальто «его величеству» вору такому-то и показал мне его. Я ответил, что ничего никуда не буду носить. Тогда «его величество» явилось само с адъютантом. Предложило мне снять пальто. Я отказался, заявив, что уже холодно. Они были обескуражены «моею дерзостью», угрожали словами и тыкали два пальца мне к глазам. Но публика вокруг меня знала ещё по вагону и выказала неодобрение действиям воров. Тогда они предложили мне «махнуть». Бывалые из публики посоветовали согласиться, иначе мол украдут. Я послушался совета. Мне «ворёнок» принёс порванную окровавленную русскую шинель как замен. Я с негодованием отказался. Ворёнок побежал обратно к «его величеству» и к вечеру пришёл «адъютант» и принёс новёшенькую иностранную шинель. Я снял пальто. Но когда его снял и получил шинель, то «адъютант» заметил мой костюм. Это был тот серый, что я купил готовый у «Рольного». Костюм был приличный ещё. Адъютант удалился, пощупав костюм. После его ухода я долго не ждал и пошёл в тёмную уборную. Был уже вечер. Откуда у меня явилась такая смётка - не понимаю до сих пор. В уборной я порвал лацкан пиджака и разорвал по шву брюки. Только что я вернулся, как пришло «его величество вор» с адъютантом смотреть мой костюм. Я нарочно разорванную штанину повернул вперёд, чтобы показалось, что не по шву порвано, а спереди, и указал «его величеству» и на порванную материю на лацкане. Я порвал её углом и угол подвернул внутрь. «Его величество» согласилось, что «для него» такой костюм не подходит и для продажи не годится. Костюм был спасён.
    На следующий день я пошёл в этап в новой шинели и своём костюме. Это было как раз 6-го ноября. Дату эту я помню не потому, что был вечер перед праздником октября, Октябрьской революции. Когда мы сидели на земле у вокзала ожидая посадки, то в небе реяли аэропланы, готовясь к завтрашнему параду. В городе, как мы видели по дороге, тоже шла подготовка к торжествам: флаги, транспаранты, трибуна на площади. У нас же, конечно, настроения праздничного не было. Снова в вагоны, снова в сидячем или полулежачем положении целые дни и ночи.
    Перед отходом из тюрьмы нам, конечно, произвели большой шмон. Отбирали всё металлическое, даже алюминиевое. Пояса оставались без пряжек. Но бывалые люди говорили, что это ещё пустяки, не строго. Строго, мол, тогда, когда и пуговки с брюк отрезывают и все их надо заменять каким-либо шпильками из дерева, или подвязывать всё верёвочками. Но и верёвок большой длины нельзя было иметь. Выбрасывалась такая так как могла служить для повешения. Когда мы были в предварительном, следственном заключении, то тот майор в Бадене у Вены по приезде нашем предложил, если у кого будет охота, свой револьвер, чтобы желающий мог застрелиться. Но теперь мы были уже осуждённые казённые люди и конвой должен был следить, чтобы мы доехали живыми до места назначения.
    Но вот дошла очередь и той части комнат (?), где был я, садиться в вагон. Вагоны были и нормальные «40 человек, 8 лошадей» и «пульмановские», четырёхосные, двойные. Я чуть не попал в простой. Но по какому-то непонятному признаку несколько человек передо мною изъяли из колонны и перевели назад. И я попал, снова одним из последних, в большой, пульмановский вагон. Нас втолкнули туда 90 человек. Было опять, как в том первом этапе, 2 ряда (по высоте этажа) нар из толстых досок, положенных поперёк вагона. Но нар было больше: в одном конце вагона, в другом конце и посередине. Свободные пространства между нарами, эти 2 улички, были заняты бочкой с водой, закрытой деревянной крышкой, обрезанной бочкой, ка оказалось впоследствии, для мытья посуды. В этой бочке лежали стопки жестяных мисочек, - таких железных (?) нам давали и прежнем вагоне. В другом проходе стояла посредине железная печка. Нет вру. Были 4 группы нар: 2 направо и 2 налево. Между ними узкие улички. А средина, на ширину дверей, была пустая. Там-то стояли все эти бочки, посредине печка, а на стороне забитых дверей была «параша». Параша была немного другой конструкции. Это были две доски шириной сантиметров 15, толщиной 3 см, и между ними с двух сторон вложены планки из доски толщиною сантиметра 4 - не больше. Получалась труба продолговатого, четырехугольного сечения. Эта труба была пропущена в дверь, отсунутую на толщину этой трубы и косо выходила из вагона. Конец её в вагоне был срезан почти горизонтально. Щель, получившаяся между отсунутой дверью и стенкой вагона была забита доской, хотя, конечно, из этой щели даже руку было бы трудно выдернуть. Это «орудие пытки», то есть эта «параша», были ещё хуже, чем в том вагоне при первом этапе.-такие обрывки мыслей болтались» у меня в голове, когда я растерянно стоял в вагоне и искал место, куда мог бы опустить свои «бренные останки». Нары, конечно, были заняты. Под нарами тоже полно. Место было только в проходе возле печки, бочек и «параши». Двери уже были захлопнуты, снаружи гремел запираемый замок. Моя растерянная фигура обратила на себя внимание и привлекла град насмешек и советов, бывших один другого «лучше и цензурнее». Было ясно, что мне снова придется поместиться возле «параши». Но перед тем, как отправиться к параше я ответил всем «советчикам» и заорал, поворачиваясь на все стороны: «Почему издеваетесь? Ведь Вы-такие же несчастные, как и я. Разве Ваше несчастье лучше оттого, что Вы лежите на нарах, а я буду лежать возле «параши»?» Заорал и в наступившей тишине пошёл к «параше». Но тут раздался один голос: «К параше, отец, не ходи. Вон там могут пододвинуться и найдётся место для тебя». Говоривший, какой-то молодой, сидевший на боковых нарах, показывал мне на место на полу, не возле «параши», а с другой стороны. Я посмотрел туда. Действительно, там, где не было места, когда я его искал, было теперь свободное место. Я сел туда. А человек добавил: «И не обижайте, отца».
    Только позже я узнал, что это был один из «высокопоставленных» воров. Публика своя, советская, сразу поняла по его тону, что «он здесь хозяин» и сразу покорилась. И действительно «он» там был хозяином и вся свора воров и воришек бывших в вагоне, а через них и весь вагон, очутились в его власти. Своими последними словами он изъял меня из «сферы действий» своих «подданных». И, действительно, за время всего пути меня и мою бедную суму не трогали.
    Впоследствии я заметил, что в вагоне были ещё 2 организованных группы. Одна - моряки, сгруппировавшиеся вокруг мичмана (или как его там) Шадрина, состояла из молодых сильных матросов знавших, что такое воры и заявивших им прямо, чтобы они их не трогали, иначе будет плохо. А если не будут трогать, то до остальных им дела нет. Впоследствии оказалось, что Шадрин сам был какой-то «полублатной», «ktery se dobre vignaval v tlacenici» - это я констатировал потом в течении ряда лет. Вторая группа была - человек 8-10 солдат - фронтовиков, как-то державшихся сплочённо. Почему - не знаю. Может быть, были в одной части, может быть, соединились для противодействия «ворам». Во всяком случае, их тоже не трогали. Попробовали раз, но те «втихаря» наломали сунувшимся бока - на этом проба закончилась. Но серой массе в вагоне приходилось плохо. То там, то здесь, в течении всей дороги, что-то пропадало, слышалась иногда и возня, а бывали и полюбовные сделки: приносилась «жертва» и принёсший её откупался этим на всю дорогу. И надо признаться, что «воры» держали обещание и добровольно принесший жертву, приношение главному «ему» мог быть спокоен за своё добро. А добро кое у кого действительно было. Были среди нас украинцы, местные люди из Западной Украины, осуждённые за провинения большей частью «специфические»: «кулак», «сочувствующий и помогающий», «агитировавший», «неудержавшийся от проявления недовольством» и т.д. Этим местным людям шли в тюрьме Богатые передачи: сало, мясо, колбасы, хлеб и пр. Кроме того их на дорогу снабдили мешками с одеждой и бельём, с кожухами и валенками. Ворам было где поживиться. И они использовали эти возможности, использовали постепенно, под руководством «самого». Тот сидел как Богдыхан. Ему приносили «добро». Ему подносили еду. Казённая, вагонная пища им потреблялась не всегда. Добро он сам осматривал, назначал цену, переводил её на количество съестного, питья и курева и... вызывал конвой. С этим «самим» конвой был за «панибрата», говорил с ним не так, как с остальными. Без отказа исполнял его «заказ»: брал «добро» и приносил пищу, курево, а иногда и питьё. И всё честно, без обиды. «Сам» назначал цену такую, на которой мог поживится (сверх нас) и тот, кто выполнял поручение. А поэтому сделки шли честные. Сразу было видно, что принцип «заинтересованности» давно был понят сторонами. Ничего не поделаешь. Надо отдать справедливость философии исторического материализма. Всё совершалось по её законам. То, что ещё не созрело для падения, то не могло ещё упасть. А то, что ещё не созрело до цветения, то не могло цвести и давать затем плоды. Я наблюдал всю эту картину с жутью. Ведь это было приблизительно так, как чувствовал себя «pan Broucek», очутившись в 15 столетии. Смотреть на совершавшееся с юмором я не мог, так как ведь одной из сторон проходившей передо мною действительности я сам и моя семья были брошены в ничтожество. И не только я и моя семья. Может быть, это и было нужно с высшей точки зрения, которой не принимаются во внимание страдания единиц. Я признавал даже, что действительно это с той точки зрения нудно, а действительность создавала нелепейшие необходимости, даже государственные необходимости, которым должны были подчиняться люди, не хотевшие даже творить-таких ужасов. Просто они иной возможности не имели. Настоящее, действительность эта, которую они может быть и сами по неопытности создали, но частью получили в наследство от более далёкого прошлого, эта действительность не давала им иного выбора, иных возможностей действия.
    Я сказал, что наблюдал жизнь нашего вагона с жутью. Иного слова не подыщешь. Я невыносимо страдал, наблюдая эту жизнь, но не мог оторваться от этого наблюдения. Я должен был наблюдать ту среду, в которой мне придется прожить много лет. Я верил, что это будет изменяться и изменяться только к лучшему. Я верил в то, «что всё течёт, всё изменяется», верил может быть больше, чем творцы этих философских теорий. Я верил и правильность этой философии, так как наблюдал всю жизнь, что делается вокруг меня и видел, что проповедуется, а что творится. Философия истории исторического диалектического материализма была мною уже давно принята и только ею я руководствовался, наблюдая вокруг себя. Признаюсь всё же, что своими поступками я не руководил на основании этой философии. И вот это-то и было то, в чём я обвинял себя. Если бы и свои действия я строил на основании этой философии, то не попал бы в лапы «СМЕРША» и не ехал бы теперь в этом вагоне. Зачем мне нужно было кому-то помогать, о ком-то беспокоиться, жить коллективной жизнью, а не обособленной? Зачем мне нужны были те, кто от меня всегда взял (брал), но мне никогда ничего не дал? Вот и получилось теперь, что я оставил на произвол судьбы тех, кто мне был дороже всего на свете и кому я действительно был нужен и кто любил меня.
    Трудно передать все думы, продуманные мною за эту дорогу. А думать было когда. Колёса постукивали, поезд шёл, а потом постаивал на станциях и опять шёл. Я был совершенно один в этой людской каше, совершенно одинок. Думать можно было.
    Были, конечно, и иные думы и иные переживания, но они тоже ничего кроме страданий не приносили. Это было вечное ка мир: пища и освобождение от неё. И то и другое здесь в вагоне было невыносимо тяжело.


    Категория: - Разное | Просмотров: 83 | Добавил: Elena17 | Теги: РПО им. Александра III, русское зарубежье, Вторая мировая война, мемуары
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Подписаться на нашу группу ВК

    Помощь сайту

    Карта ВТБ: 4893 4704 9797 7733

    Карта СБЕРа: 4279 3806 5064 3689

    Яндекс-деньги: 41001639043436

    Наш опрос

    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 2114

    БИБЛИОТЕКА

    СОВРЕМЕННИКИ

    ГАЛЕРЕЯ

    Rambler's Top100 Top.Mail.Ru