
В 1918 году в России была издана брошюра, неизвестная громадному большинству не только русских людей, но и граждан Западного мира. Она с предельной точностью устанавливает, кто несет ответственность за войну 1914-18 гг. и снимает ее с Российской Империи. Перевод с немецкого этой брошюры был сде-лан кандидатом экономических наук Петроград-ского Университета Н. Нордманом. Автор очерка: «Моя миссия в Лондоне» князь Карл Макс Лихновский, принадлежавший к знатному германскому роду, участвовавшему в организации Германской Империи, начал свою службу в Прусской армии, в чине майора вышел в отставку и перешел на дипломатическую службу, которую нес в Лондоне, в Вене и в Министерстве Иностранных Дел в Берлине. В сентябре 1912 года в Лондоне скончался германский посол барон Маршал и князь Лихновский был назначен на его место. О своей миссии в Лондоне он и рассказывает в своих записках, составленных им в августе 1916 года, но по понятным причинам, не опубликованных во время войны и вышедших из печати только в марте 1918 года в Берлине. С самого начала войны 1914 года Германия сделала все возможное, чтобы убедить германский народ и весь мир в том, что войну начали союзники с целью сокрушить торговую и военную мощь Германии. В опровержение этого союзниками были опубликованы официальные документы о ходе дипломатических переговоров между Германией и Австрией с одной стороны и Сербией, Россией, Францией и Англией — с другой, возникших в связи с убийством эрцгерцога Франца-Фердинанда и австрийским ультиматумом Сербии, который и послужил ближайшим поводом к войне. Из этих документов было видно, что союзники прилагали все усилия к тому, чтобы прийти к мирному разрешению конфликта. Наоборот Ав-стрия, а затем и Германия заняли совершенно не-примиримую позицию и явно стремились обострить кризис. Князь Лихновский в своей работе совершенно согласен с точкой зрения союзников: он под-тверждает, что: 1) Германия подстрекала графа Берхтольда напасть на Сербию, зная, что это поведет к миро-вой войне, 2) в период 23-30 июля нов. стиля 1914 года Германия отвергла все сделанные ей предложения о посредничестве, а 30-го июля, когда Австрия уже готова была уступить, она поспешно послала России ультиматум, чтобы сделать войну неизбежной. Факты эти известны. Но ценность их заключает-ся в том, что они исходят от германского Посла., который сам участвовал в переговорах, предше-ствовавших войне, поэтому свидетельство его есть прежде всего свидетельство очевидца, что обес-печивает достоверность сообщаемого. Вместе с тем князь Лихновский—немецкий патриот, и потому его нельзя заподозрить в освещении событий в пользу союзников. Если он, искренне любивший свою родину, решился бросить ей обвинение в том, что она умышленно вызвала войну, то это лучше всего доказывает, что виновность ее для него была совершенно несомненна. Эту брошюру-уникум прислал нам наш ува-жаемый сотрудник А. И. Дикий, по его инициативе мы с ней внимательно и тщательно ознакомились и, признавая ее исключительное историческое значение, решили ее отпечатать в «Часовом». После ее напечатания в журнале, она выйдет в свет отдельной брошюрой. и нам кажется, что в интересах всех российских патриотов её надо возможно шире распространить, а имеющих к тому возможность перевести её на иностранные языки, чтобы прекратить несправедливые толки в некоторых иностранных кругах об ответственности за войну Российской Империи. МОЯ МИССИЯ В ЛОНДОНЕ (1912-1914 гг.) МОЕ НАЗНАЧЕНИЕ В сентябре 1912 г. скончался барон Маршал, пробыв на своем посту в Лондоне всего несколько месяцев. Назначение его, состоявшееся по-видимому главным образом благодаря его возрасту и стремлению его молодого помощника попасть в Лондон, было одной из многочисленных ошибок нашей политики. Несмотря на его недюжинные способности и высокую репутацию, он был слишком стар н утомлен, чтобы понять сущность совершенно чуж-дого ему англосаксонского мира; барон Маршал был скорее чиновником и юристом, чем дипломатом и государственным деятелем. Он начал с того, что стал убеждать англичан в безвредности немецкого флота, чем, конечно, усилил обратное мнение. Я не знаю, кому я обязан моим назначением в Лондон. Во всяком случае не всецело Его Вели-честву, так как я не принадлежал к числу его интимных друзей, хотя и пользовался его по-стоянным расположением. Кроме того, я по соб-ственному опыту знаю, что его кандидаты обык-новенно не имели успеха. В сущности фон Кидерлен хотел послать в Лондон г-на фон Штумма. Он сразу меня встретил с нескрываемым недо-брожелательством и пытался запугать меня своей неучтивостью. Фон Бетман Хольвег было ко мне весьма расположен и незадолго до этого посетил меня в Гретце. Поэтому на мне остановились ве-роятно в виду того, что в тот момент не было другого подходящего кандидата. МАРОККСКАЯ ПОЛИТИКА Несомненно, что момент был чрезвычайно благоприятный для новой попытки установить луч-шие отношения с Англией. Наша загадочная по-литика по отношению к Марокко неоднократно подрывала веру в наши миролюбивые намерения, и, по меньшей мере, вызывала подозрения, что мы или сами хорошо не знали, чего хотели, или стремились держать Европу в постоянной тревоге, а попутно, если возможно, то и унизить французов. Один мой австрийский коллега, очень долго живший в Париже, сказал мне: «Как только французы начинали забывать о реванше, вы им неизменно каждый раз напоминали о нем своим грубым каблуком». Так, оттолкнув все попытки Делькассе прийти с нами к какому бы то ни было соглашению от-носительно Марокко и торжественно перед тем заявив, что мы не имеем там никаких политических интересов-точка зрения, соответствующая традициям политики Бисмарка-мы вдруг открыли в лице Абдул Азиса второго Крюгера. И так же, как с бурами, мы посулили ему покровительство могущественной Германской Империи с той же аффектацией и с тем же результатом: обе де-монстрации окончились, как и должны были кон-читься — нашим отступлением, неизбежным раз мы не были намерены уже тогда начать мировую войну. И в этом ничего не могли изменить ни жалкий конгресс в Алжесирасе, ни падение Делькассе. Наше отношение способствовало Русско-Японскому, а позднее и Русско-Английскому сближении}. Перед Германской опасностью все прочие разногласия отходили на задний план. Возможность новой Франко-Германской войны становилась очевидной, а такая война уже не могла бы, как в 1870 году, оставить Россию и Англию безучасными зрителями. Бесполезность Тройственного Союза обнаружи-лась уже в Алжесирасе, бесполезность же подпи-санных там соглашений выяснилась после падения Султана, которое, конечно, нельзя было предотвратить. А между тем среди немецкого на-рода распространялось мнение, что наша внешняя политика слаба и отступает перед «окружением», что мы после громких фраз малодушно отступаем. Заслугой фон Кидерлена, которого, вообще, как государственного деятеля переоценивали, было то, что он ликвидировал Мароккское наследство и принял факты, которые нельзя было изменить, такими, как они были. Предоставляю после этого другим судить была ли надобность вообще пугать мир Агадирским инцидентом. В Германии это происшествие оживленно при-ветствовали, в Англии же оно всех встревожило тем более, что Правительство в течении трех не-дель напрасно ждало выяснения наших намерений. И результатом была речь Ллойд Джоржа с предостережением по нашему адресу. До падения Делькассе и до Алжесираса была еще возможность получить порт и территорию на Западном берегу, после же этих событий это стало невозможным. ПРОГРАММА СЭРА ЭДУАРДА ГРЕЯ Ко времени моего прибытия в Лондон, в ноябре 1912 г., возбуждение по повода' Мароккского инцидента уже улеглось, так как в Берлине уже было достигнуто соглашение с Францией. Правда, миссия Хольдана не удалась, так как мы потребовали обещания нейтралитета, вместо того, чтобы удовлетвориться договором, который бы нас обеспечивал, как от нападения со стороны самой Англии, так и от нападения других стран с английской поддержкой. Но сэр Эдуард Грей не покидал надежды прийти с нами к какому-нибудь соглашению и прежде всего попытался это сделать в области колониальных и экономических вопросов. При посредстве способного и делового поверенного в делах фон Кюльмана уже начаты были переговоры о возобновлении Португальского Колониального соглашения и о соглашении о Месопотамии (Багдадская железная дорога), скрытой целью которых было разграничить в названных колониях и в Малой Азии сферы влияния. Британский государственный деятель стремился после разрешения старых спорных вопросов с Францией и Россией достигнуть подобных же соглашений и с нами. Он хотел не изолировать нас, а наоборот, сделать и нас, по возможности, участ-никами уже существовавшего сообщества наций. Подобно тому, как ему удалось преодолеть англо-французские и англо-русские разногласия, так же он хотел, по возможности, уничтожить и англо-германские противоречия и закрепить сетью договоров (в которые, вероятно, в конце концов, вошло бы и соглашение относительно самого на-болевшего вопроса о сокращении военного судо-строения) всеобщий мир, после того, как наша прежняя политика привела к созданию группы наций — «Согласия» — которое в сущности ЯВЛЯЛОСЬ взаимным страхованием от военной опасности. Такова была программа сэра Эдуарда Грея. По его собственным словам: он стремился, не нарушая уже существующих дружественных соглашений с Францией и Россией, которые не преследовали никаких агрессивных целей и не заключали в себе никаких связывающих Англию обязательств, достичь дружественного сближения и взаимного понимания с Германией: «по возможности сблизить обе группы наций». В то время в Англии, как и у нас, существовало в этом отношении два направления-оптимистическое, верящее в возможность достижения такого соглашения, и пессимистическое, считавшее войну ранее или позже неизбежной. К первой принадлежали гг. Асквит, Грей, лорд Хольдан и большинство министров радикального Кабинета, также как и руководящие либеральные органы, как Westminster Gazette, Manchester Guardian, Daily Chronicle. К пессимистам принадлежали главным образом консервативные политические деятели, как например, Бальфур, который мне это неоднократно давал понять, также видные военные, как лорд Гобертс, которые указывали на необходимость всеобщей воинской повинности («The Writing on the Wall»), далее пресса Нортклиффа и известный английский журналист г. Гарвин из The Observer. Но во время моего пребывания в Лондоне они воздерживались от всяких нападок и держались, как в личных отношениях, так и в политике, дружественного тона. Однако, наша морская политика и наша позиция в 1905, 1908 и 1911 годах создали у них убеждение, что в конце концов война неизбежна. В настоящее время в Англии, совершенно так же, как у нас, первых упрекают в близорукости и простодушии, вторых же считают настоящими пророками. АЛБАНСКИЙ ВОПРОС Первая Балканская война привела в свое время к поражению Турцию, что было несомненной неудачей нашей политики, которая уже много лет была связана с этой страной. После того, как выяснилось, что спасти Турцию в Европе нельзя, остались два способа разрешения вопроса о ее наследстве: мы могли или заявить о нашей полной незаинтересованности в том, как будут ус-тановлены новые границы, предоставив Балкан-ским государствам установить их самим, или под-держивать наших «союзников», проводя на Ближнем Востоке политику Тройственного Союза, и этим самым, выходя из роли посредника. Я с самого начала советовать принять первое решение, Министерство же Иностранных дел тем решительнее стояло за второе. Наиболее важным вопросом был Албанский. Наши союзники желали образования независимого Албанского государства, так как Австрия не хотела допустить сербов к Адриатическому морю, а Италия была против доступа греков к Валоне и к северу от Корфу. В противовес этому Россия, как известно, поддерживала сербские желания, а Франция — греческие. Мой совет был считать этот вопрос не касаю-щимся союза и не поддерживать ни австрийских, ни итальянских желаний. Без нашей же помощи создание независимой Албании, нежизнеспособность которой легко было предвидеть, было невозможно. Сербия тогда получила бы доступ к морю, и нынешняя мировая война была бы избегнута. Франция и Италия разошлись бы серьезно в Греческом вопросе, и италианцам, в случае их нежелания одним воевать с Францией, пришлось бы примириться с расширением Греции к северу от Дураццо. Культура в большей части Албании — греческая. Южные города греческие всецело; во время конференции послов в Лондоне прибыли делегации от больших городов, чтобы настаивать на присоединении их к Греции. Даже в нынешней Греции имеются албанские народности, и так называемая национальная греческая одежда — албанского происхождения. Поэтому включение в греческое государство албанцев, которые в большинстве православные и мусульмане, было бы лучшим и самым естественным разрешением вопроса, если бы при этом Скутари и север Албании были бы предоставлены сербам и черногорцам.
БЛИЖНИЙ ВОСТОК И ПОЛИТИКА ТРОЙСТВЕННОГО СОЮЗА В .конце концов мы должны были порвать с роковой традицией проведения политики Тройственного Союза и на Ближнем Востоке и признать ошибочность отожествления нас на юге с турками и на севере с австро-венграми, так как продолжение такой политики, начатой нами со времени Берлинского конгресса и с тех пор не-уклонно проводимой, должно было привести со временем к столкновению с Россией и к мировой войне, особенно если руководящие сферы не об-ладают достаточным искусством. Вместо того, чтобы прийти к соглашению с Россией на основе признания независимости Султана (которого в Петербурге также не хотели удалять из Констан-тинополя) и, отказавшись от военных и полити-ческих захватов, ограничиться защитой наших интересов на Ближнем Востоке и разделением Ма-лой Азии на сферы влияния, мы из политического тщеславия добивались господства над Босфором. В России создалось мнение, что пути к Константинополю, а следовательно к Средиземному морю лежат через Берлин. Вместо того, чтобы способствовать мощному развитию Балканских государств, которые будучи освобождены, становятся менее всего русскими, и в отношении которых наши опыты были вполне удачны — мы встали на сторону турецких и венгерских притеснителей. Ошибочность политики Тройственного Союза и в частности политики на Ближнем Востоке, бро-сившей нашего естественного лучшего друга - Россию в объятия Франции и Англии и оттолкнувшей её от политики расширения в Азии — была тем более очевидна, что предположение о воз-можности нападения со стороны Франции и России, которое одно только и оправдывало политику Тройственного Союза, могло быть совершенно исключено из наших расчетов. Ценность союза с Италией нуждается в разъяснении. Наши деньги и наши туристы будут нужны Италии и после войны — все равно будет ли она в союзе с нами или нет. Можно было заранее предвидеть, что она нам изменит в случае войны. Поэтому союз с ней не имел ценности. Австрия нуждается в нашей защите как во время войны, так и мира, и не имеет другой поддержки. Ея зависимость от нас вытекает из политических, национальных и экономических соображений, и чем ближе наши отношения с Россией, тем она больше. Это доказал кризис в Боснии. Со времен графа Беуста ни один венский министр не держал себя по отношению к нам так самоуверенно как граф Эренталь в последние годы своей жизни. А между тем, если бы мы вели правильную германскую политику и поддерживали хорошие отношения с Россией, то Австро-Венгрия была бы нашим вассалом, зависела бы от нас всецело, без всякого союза или вознаграждения; неправильная же политика делала нас зависимыми от Австрии. Поэтому этот союз не имел основания. Я был слишком хорошо знаком с Австрией, чтобы не знать, что возвращение политики князя Феликса Шварценберга или графа Мориса Эстергази было там совершенно немыслимо. Как мало любят нас тамошние славяне, так же мало стремятся они войти снова в состав Германской Империи, даже с Габсбургско-Лотарингским монархом. Они борются за устройство в Австрии федерации по принципу национальности, что в Германской Империи еще менее осуществимо, чем под Двуглавым австрийским Орлом. Австрийские же немцы видят в Берлине центр германского могущества и культуры и понимают, что Австрия никогда уже снова не станет господствующей державой. Они желают самого тесного сближения с Германской Империей, а не антигерманской политики. Поэтому нам не нужно было совершенно счи-таться с желаниями наших «союзников»; они были не только не нужны, но даже опасны, так как приводили к столкновению с Россией, коль скоро мы начинали рассматривать восточные вопросы через австрийские очки. Превращение союза, образованного для одной специальной цели, в союз общего характера, такой при котором интересы союзников во всех областях оказываются слитыми, было лучшим способом вызвать войну, т.е. как раз привести к тому, что дипломатия должна была предотвратить. Такая союзная политика должна была повлечь за собой потерю симпатии молодых, сильных и развивающихся балканских государств, которые были готовы перейти на нашу сторону и открыть нам свои рынки. Нужно было сделать выбор между властью Правящего Дома и Национального Государства, между династическим и демократическим прин-ципами, и мы, по обыкновению, пошли по ложному пути. Король Карл сказал одному из наших пред-ставителей, что он вошел в союз с нами лишь при условии сохранения руководящей роли за нами, если же руководство перейдет к Австрии, то это изменит самое основание взаимоотношений и при таких условиях, он не будет в состоянии остаться в союзе. Такое же отношение было и к Сербии, где мы, в ущерб своим собственным экономическим интере-сам, поддерживали австрийскую политику. Мы всегда ставили на ту лошадь, неудачу ко-торой можно было предвидеть заранее: Крюгера, Абдул Азиса, Абдул Гамида, Вильгельма Вида и — кончили самой роковой ошибкой, поставив, очертя голову, на конюшню Берхтольда. Вскоре после моего прибытия в Лондон, в конце 1912 года, сэр Эдуард Грей предложил устроить частное совещание, чтобы предотвратить возможность превращения Балканской войны в Европейскую, после того, как мы в начале войны, к сожалению, отклонили предложение Французского Правительства сделать формальное заявление о нашей незаинтересованности. Британский государственный деятель с самого начала заявил, что Англия совершенно не заинтересована в Албании и ни в каком случае не желает допустить, чтобы из-за этого вопроса возникла война. Он хотел, как «честный маклер», быть посредником между двумя группами и облегчить таким образом устранение возникающих затруднений. По-этому он отнюдь не стал на сторону «Согласия». и в течении всех переговоров, продолжавшихся около 8 месяцев, его доброжелательство и влияние, которым он пользовался, много способствовали достижению соглашения. Мы же, вместо того, чтобы запять положение аналогичное английскому, защищали точку зрения, продиктованную нам из Вены. Граф Менсдорф руководил политикой Тройственного Союза в Лондоне, я же занимал подчиненное положение. Моя задача состояла в том, чтобы поддерживать его предложения. Умный и опытный граф Сцегиени (Szogyenyi) вёл дела в Берлине. Его любимыми словами были: «Тогда наступает casus foederis (вступают в силу союзные обязательства). Когда же я однажды осме-лился усомниться в правильности этого заключения, меня строго упрекнули в «австрофобстве». Во всех вопросах: по поводу Албании, сербского порта в Адриатике, Скутари, а также и при определении границы Албании, мы становились на точку зрения Австрии и Италии, в то время как сэр Эдуард Грей почти никогда не поддерживал французской или русской. Он даже часто присоединялся к нашему мнению, чтобы не дать повода, который позже был дан убитым эрцгерцогом. Так при его помощи удалось выманить из Скутари короля Николая. Вез него уже из-за этого вопроса возникла бы мировая война, так мы наверное не решились бы убеждать нашего «союзника» уступить. Сэр Эдуард руководил переговорами с осмотрительностью, спокойствием и тактом. Когда какой-нибудь вопрос грозил осложнением, он предлагал согласительную формулу, которая верно схватывала сущность и всегда принималась. Его личность пользовалась у всех участников одинаковым доверием. В действительности мы опять успешно вышли из одного из тех многих испытаний, которыми характеризуется наша политика. Во всех случаях Россия должна была отступить перед нами, так как она никогда не могла добиться осуществления сербских стремлений. Албания была создана в виде вассального государства, а Сербия оттеснена от моря. Поэтому эта Конференция была новым унижением русского самосознания. Как в 1878 г., так и в 1908 г. мы противодействовали русским планам, несмотря на то, что немецкие интересы даже не были затронуты. Бисмарк сумел смягчить эту ошибку Конгресса тайным договором и своим поведением в Баттенбергском вопросе, мы же в Лондоне продолжали идти по тому же опасному пути, на который вступили в Боснийском вопросе и не сошли с него даже тогда, когда он привел к пропасти. Недовольство, господствовавшее тогда в России, проявилось во время конференции в нападках русской прессы на моего русского коллегу и русских дипломатов. Недовольные крути, конечно, воспользовались его немецким происхождением, католическим вероисповеданием и репутацией друга Германии, а также случайным обстоятель-ством, что он приходился родственником, как графу Менедорфу, так и мне. Не будучи яркой личностью, граф Бенкендорф обладал качествами, которые необходимы хорошему дипломату — тактом, искусством держать себя в обществе, опытом, учтивостью и простым взглядом на людей и вещи. Он постоянно стремился избегать обострения отношений и был в этом поддерживаем Ан-глией и Францией. Впоследствии я однажды ему заметил: «Должно быть в России сильно антинемецкое настроение». На что он возразил: «Там есть также и очень сильные и влиятельные пронемецкие круги, но все настроены против австрийцев». Едва ли нужно прибавлять, что наше крайнее Австрофильство не могло способствовать ослаблению Согласия (Entente) и возвращению России к ее интересам в Азии. БАЛКАНСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ В то же самое время в Лондоне заседала Балканская Конференция, и я имел случай войти в соприкосновение с руководителями Балканских государств. Самой выдающейся личностью был. конечно, Бенизелос. В то время он был совсем не германофобом, навещал меня неоднократно и особенно любил носить ленту Красного Орла... Его чарующая приветливость и манеры светского человека завоевали ему всеобщие симпатии. Наряду с ним значительную роль играл Данев — в то время болгарский премьер и доверенное лицо графа Берхтольда. Он производил впечатление ловкого и энергичного человека, и весьма вероятно. что отклонение им русского посредничества и вовлечение его в безумство второй Балканской войны произошло благодаря влиянию на него его венских и будапештских друзей, над лестью которых он, при случае, любил подсмеиваться. В Лондоне бывал также довольно часто Таке Ионеско, аккуратно меня навещавший. Я его знал со времени моей службы в Бухаресте в качестве секретаря. Он принадлежал также к числу друзей Кидерлена. В Лондоне, путем пере-говоров он пытался добиться от Данева уступок в пользу Румынии, и в этом его поддерживал очень способный румынский посланник Мишу. Известно. что эти переговоры разбились о противодействие Болгарии. Гр. Берхтольд (и конечно мы вместе с ним) были всецело на стороне Болгарии, иначе удалось бы, вероятно, давлением на Данева добиться желаемых Румынией уступок и этим сделать ее обязанной нам: окончательно она была оторвана от Центральных Империй австрийской политикой в продолжении и после второй Балканской войны, чтобы положить конец невозможному положению. К сожалению в тот момент я не понял важности этого известия. Я думал, что из этого опять ничего не выйдет, и что дело легко будет уладить, даже в случае угрозы со стороны России. Теперь я глубоко раскаиваюсь в том, что не остался в Берлине и не заявил тогда же, что не могу принять участия в такой политике. Позже я узнал, что 5-го июля, на решительном совещании в Потсдаме, Венский запрос получил безусловное одобрение всех руководящих лиц, причем было даже добавлено, что дело бы не изменилось, если бы из за этого возникла война с Россией. Так по крайней мере было записано об этом в австрийском протоколе, полученном в Лондоне графом Менсдорфом. Скоро после этого фон Ягов был в Вене, чтобы обо всем переговорить с графом Бертхольдом. Вскоре затем я получил указание воздействовать на английскую прессу, чтобы она заняла благожелательную позицию, когда Австрия нанесет «смертельный удар» великосербскому движению, и помешать по возможности тому, чтобы общественное мнение Англии обратилось против Австрии. Воспоминание об отношении Англии во время аннексионистского кризиса, когда общественное мнение явно симпатизировало сербским правам на Боснию, и благожелательная поддержка англичанами национальных движений лорда Байрона и Гарибальди, делали вероятность сочувствия предположенной карательной экспедиции против убийц эрцгерцога настолько малой, что я был вынужден сделать серьёзные предостережения. Я также предостерегал и против проекта в его целом, называя его авантюристическим и опасным, и советовал рекомендовать Австрии умеренность, так как не верил в локализацию конфликта. Фон Ягов ответил мне, что Россия к войне не готова, что конечно это произведет некоторый шум, но чем упорнее мы будем стоять за Австрию тем больше отступит Россия, Австрия и без того обвиняла нас в слабости, а потому мы не можем покинуть её в затруднительном положении, что с другой стороны, настроение в России по отношению к Германии становится всё враждебнее и что поэтому мы должны рискнуть. Ввиду такого положения, которое, как я после узнал, основывалось на донесении графа Пурталеса, что Россия ни в каком случае не выступит, и которое побуждало графа Берхтольда к самым энергичным действиям, я решился искать выхода в английском посредничестве, так как я знал, что влияние сэра Эдуарда Грея можно было использовать в пользу мира. Поэтому я воспользовался моими дружественными отношениями к Министру, чтобы просить его доверительно посоветовать России быть умеренной, если бы Австрия, как по-видимому к тому шло, потребовала от Сербии удовлетворения. Первоначально настроение английской прессы было спокойное и к австрийцам дружелюбное, так как убийство осуждали, но постепенно все слышнее делались голоса, указывающие на то, что как ни важно наказание преступника, использование его с политическими целями не может быть оправдано. Австрии при этом настойчиво советовалось быть умеренной. ВТОРАЯ БАЛКАНСКАЯ ВОЙНА Поражение во второй Балканской войне Болгарии и победа Сербии вместе с вторжением Румынии, несомненно, были унижением для Австрии. По-видимому, мысль изгладить его походом на Сербию возникла в Вене весьма скоро после этого. Это доказывают итальянские разоблачения и весьма возможно, что маркиз Сан Джулиано очень метко назвавший этот план pericolosissima aventura (чрезвычайно опасная авантюра), избавил нас от вовлечения в мировую войну уже летом 1913 года. При близости русско-итальянских отношений весьма вероятно, что план Вены стал известен и в Петербурге. В0 всяком случае, как мне сообщил Таке Ионеску, Сазонов в Констанце открыто заявил, что нападение Австрии на Сербию был бы для России поводом к войне. Когда один из моих подчиненных, осенью 1913 г. вернулся из отпуска из Вены, он рассказал мне о заявлении Чирского, что скоро будет война... В действительности со времени Бухарестского мира в Вене как будто существовало намерение добиться силой пересмотра договора и видимо там ждали только благовидного предлога. Само собой разумеется что венские государственные деятели могли рассчитывать на нашу поддержку. Они об этом хорошо знали, так как их неоднократно упрекали в недостаточной твердости. В Берлине настаивали даже на «реабилитации Австрии». ЛИМАН ФОН САНДЕРС Ко времени моего возвращения, после довольно продолжительного отпуска, в декабре 1913 года в Лондон, вопрос о Лимане фон Сандерсе значительно обострил наши отношения с Россией. Сэр Эдуард Грей, сильно озабоченный, обратил мое внимание за волнение, которое царило по этому поводу в Петербурге: «I have never seen them so excited» (Я их никогда не видел такими возбужденными). _Из Берлина мне поручили просить Министра действовать в Петербурге в умиряющем духе и помочь нам уладить этот спор. Сэр Эдуард Грей на это охотно согласился и его посредничество не мало способствовало улажению инцидента... В критические дни июля 1914 г. сэр Эдуард Грей сказал мне: «Когда вы хотите добиться чего-нибудь в Петербурге, вы неизменно обра-щаетесь ко мне, -— если же я когда-либо прошу вас повлиять на Вену, то вы мне отказываете в вашей помощи». В следующей главе «Договор о колониях», которую мы опускаем, как не имеющую отношения к главной цели помещаемой нами статьи, князь Лихновский доказывает, что Англия шла на всевозможные уступки Германии в отношении ее колонизаторской дея-тельности в Африке. БАГДАДСКИЙ ДОГОВОР Одновременно, с помощью фон Кюльмана, я вел в Лондоне переговоры относительно так называемого Багдадского договора. В действительности он имел целью разделение Малой Азии на сферы влияния, хотя, во внимание к правам султана, это выражение старательно избегалось. При этом сэр Эдуард Грей повторял неоднократно, что у Англии с Францией и Россией не было никаких договоров о разделе Малой Азии. В совещании с участием турецкого представителя Хакки, наши все экономические вопросы касающиеся немецких предприятий, были в общем разрешены согласно желаниям Германского Банка. Наиболее важной уступкой, сделанной сэром Эдуардом Греем мне лично, было согласие на продолжение железной дороги до Басры. Между' тем мы уже решили не настаивать на этом и сделать соединение в Александрете, — до этого времени Багдад был конечным пунктом железной дороги. О судоходстве на Шат-эль-Арабе должна была заботиться международная комиссия. Нам было предоставлено участвовать в постройке порта в Басре, а также мы получали право судоходства по Тигру, каковое право до тех пор было монополией фирмы «Lynch». По этому договору, в нашу сферу влияния включалась вся Месопотамия до Басры… а также вся область Багдадской и Анатолийской железных дорог. Берег Персидского залива и Смирно-Аданская дорога были признаны входящими в сферу английского экономического влияния, Сирия - французского, и Армения - русского. Если бы оба эти договора были заключены и опубликованы, то с Англией было бы достиг-нуто соглашение, уничтожавшее раз навсегда всякое сомнение в возможности англо-германского сотрудничества. ВОПРОС О ФЛОТЕ С нашим флотом в уже установленных для него рамках примирились; он, конечно, не был особенно желанным для англичан и был одной но вероятно не единственной и вероятно даже не самой главной, причиной присоединения Англии к Франции и России; но только из за флота Англия не взялась бы за оружие, как не сделала бы этого из за нашей торговли, которой приписывали, что она была причиной зависти, а затем и войны. Я с самого начала защищал ту точку зрения что несмотря на флот, можно было добиться дружеских отношений и сближения с Англией, лишь бы мы не проводили нового закона о флоте и вели бы определенно мирную политику. ТОРГОВАЯ ЗАВИСТЬ «Торговая зависть», о которой у нас так много говорят, основана на неправильном понимании существующих условий. Рост Германии, как торговой державы, после войны 1870 года и последующих десятилетий, был угрозой интересам британ-ских торговых кругов, которые со своей промышленностью и экспортными предприятиями занимали почти монопольное положение. Однако, возрастающий товарообмен Германии, стоявшей по экспорту в Англию во главе всех других европейских стран, вызывал у англичан желание остаться в хороших отношениях с их лучшим потребителем и деловым другом и по-степенно вытеснял все другие доводы. В следующих главах князь Лихновский описывает английский Двор, рисуя в хороших тонах Короля Георга V, пишет о тогдашнем патриотизме англичан, которые, несмотря на различие политических взглядов, в случае опасности для страны, умеют объединиться для защиты Годины, исключительно хорошо отзывается о руководителе тогдашней британской политики сэре Эдуарде Грея, подчер-кивая его миролюбие и старания избежать войны. Таким же сторонником мира был и премьер-министр Асквит, кстати, по словам князя Лихновского, большой германофил Несколько строк посвящены и второстепенным руководителям английского Министерства Иностранных Дел сэру Артуру Никольсону и сэру Вильяму Тирреллю. Указывает и на интриги против его политики в Лондоне германского Министерства Иностранных Дел, которое часто скрывало от него, Полномочного Посла, свои тайные намерения... ПОВОД К ВОИНЕ Вскоре после моего прибытия в Лондон у меня создалось убеждение, что ни при каких обстоятельствах нам не следует опасаться английского нападения или поддержки Англией чужого нападения на нас, но что при всяких обстоятельствах Англия будет защищать французов. Эту точку я постоянно, с большой настойчивостью поддерживал и доказывал в своих неоднократных сообщениях, но мне не верили, хотя отклонение формулы нейтралитета лордом Хольданом и поведение Англии во время Мароккского кризиса были довольно ясными указаниями в этом смысле. К этому можно еще прибавить уже упомянутые и известные Министерству тайные соглашения (англо-французское относительно совместных дей-ствий обоих флотов в случае войны). Я всегда указывал, что при всякой войне между Европейскими державами, Англия, как торговое государства, должна сильно пострадать: поэтому она должна была с одной стороны стараться предотвратить войну всеми средствами, с другой же, в интересах Европейского равновесия, и чтобы помешать германскому преобладанию, она никогда не могла бы потерпеть ослабления или уничто-жения Франции. Это мне сказал вскоре после моего прибытия лорд Хольдан. В том же смысле высказывались и все другие влиятельные лица. СЕРБСКИЙ КРИЗИС В конце июня 1914 г., по Высочайшему повелению, я отправился в Киль. За несколько недель до этого я был пожалован званием почетного доктора Оксфордского университета, честь которой со времени фон Бунзена не удостаивался ни один их германских послов. На борту «Метеора» мы узнали о смерти Эрцгерцога Франца-Фердинанда. Его Величество высказал, что его попытки убедить эрцгерцога присоединиться к его точке зрения оказались таким образом напрасными. Мне неизвестно был ли уже в Конопиште составлен план активной политики против Сербии. Не будучи осведомлен о настроениях и событиях в Вене, я не придал этому событию серьёзного значения. Лишь впоследствии я установил, что среди австрийских аристократов это известие вызвало чувство большого облегчения. На борту «Метеора» был в качестве гостя Императора так-же и австриец граф Феликс Туп. Страдая несмотря на чудную погоду морской болезнью, он все время лежал в своей каюте. По получении же известия о смерти Эрцгерцога он сразу выздоровел. Испуг или радость его излечили. Прибыв в Берлин, я виделся с Канцлером и сказал ему, что я считаю наше международное положение вполне удовлетворительным, ибо с Англией наши отношения так хороши, как давно не были раньше. Во Франции также у власти находится миролюбивое Министерство. Фон Бетман-Хольвег, по-видимому, не разделял моего оптимизма, и жаловался на русские вооружения. Я старался его успокоить, особенно подчеркивая, что России на нас нападать не было никакого смысла и что такое нападение не встретило бы никогда поддержки ни со стороны Англии, ни Франции, так как обе желают мира. Вслед за этим я посетил доктора Циммермана, заменявшего фон Ягова, и узнал от него, что Россия собирается выставить 900.000 новых войск. В словах его звучало явное недовольство Россией, которая повсюду становится нам поперек дороги. Были также затруднения и экономического характера. О том, что генерал фон Мольтке настаивал на войне, мне конечно ничего не сказали. Но я узнал, что фон Чирскому было выражено неудовольствие за его сообщение, что в Вене он советовал умеренность по отношению к Сербии. На пути из Силезии в Лондон я остановился на несколько часов в Берлине и там узнал, что Австрия предполагает выступить против Сербии.
СЕРБСКИЙ КРИЗИС При появлении австрийского ультиматума Е печати все органы, за исключением постоянно нуждавшегося и по-видимому оплачиваемого австрийцами Standard’a были единодушны в его осуждении. Весь мир, кроме Берлина и Вены, понимал, что это означало войну — и войну миро-вую. Британский флот, который случайно был собран для морского смотра, не был демобилизован. Я прежде всего стал настаивать на возможно мягком ответе Сербии, так как отношение Русского Правительства тогда уже не оставляло сомнения в серьёзности положения. Сербский ответ соответствовал английским стараниям, так как в сущности Пашич согласился на все, кроме двух пунктов, относительно которых он выражал готовность вступить в переговоры Если бы Россия и Англия хотели войны, чтобы иметь возможность напасть на нас, то достаточно было их намека в Белграде, и неслыханная нота осталась бы без ответа. Сэр Эдуард Грей просмотрел сербский ответ вместе со мной и указал на предупредительное отношение Правительства в Белграде. После этого мы с ним обсудили предложение посредничества, которое должно было заключать в себе разрешение, приемлемое для обеих сторон. Под его председательством должны были собраться - французский посол Камбон, итальянский маркиз Империали и я, и нам было бы легко найти приемлемую форму разрешения спорных вопросов, которые главным образом касались участия австрийских чиновников _ в расследованиях в Белграде. При добром желании это можно было бы сделать в одном или двух заседаниях, и достаточно было нашего согласия на английское предложение, чтобы ослабить напряженность положения и еще улучшить наши отношения к Англии. Поэтому я горячо поддерживал предложение, так как было ясно, что иначе мировая война, в которой мы все теряли и ничего не выигрывали, была неизбежна. Напрасно... Этого не дозволяет достоинство Австрии, мы не желаем вмешиваться в Сербские дела и предоставляем Сербию нашем}' союзнику. Я должен влиять лишь в смысле «локализации конфликта Конечно, один намек из Берлина заставил бы гр. Берхтольда удовольствоваться дипломатическим успехом и успокоиться на сербском ответе. Но этого намёка не было дано, наоборот, Австрию наталкивали на войну. А между тем это было бы таким успехом... После нашего отказа сэр Эдуард просил нас сделать свое предложение. Но мы настаивали на войне. Я не мог получить другого ответа, кроме того, что Австрия проявила чрезвычайную «уступчивость», не потребовав увеличения тер-ритории. На это сэр Эдуард совершенно правильно указал, что страну можно унизить до полной зависимости и без территориальных завоеваний и что Россия, считая это унижением, этого пе потерпит. Все более и более распространялось мнение, что мы желаем войны во что бы то ни стало, так как иначе нельзя было объяснить наше отношение к вопросу, который нас прямо не касался. Усиленные просьбы и определенные заявления Сазонова, а затем явно покорные те-леграммы Царя, неоднократные предложения сэра Эдуарда, предостережения маркиза Сан Джулиано и г. Болати, мои настойчивые советы, всё было напрасно. В Берлине остались того. мнения. что Сербия должна подвернуться избиению. Чем больше я настаивал, тем меньше они шли на уступки, чтобы мне с сэром Эдуардом Греем не принадлежала заслуга спасения мира. Тогда, 29-го, последний решился на известное предостережение. Я возразил, что я постоянно сообщал о том, что нам придется считаться с Англией, если бы дело дошло до войны с Францией. Несколько раз министр мне повторил: «если война возникнет, это будет величайшей катастрофой, которую когда-либо видел мир». После этого, события стали быстро следовать одно за другим. Когда, наконец, гр. Берхтольд, который до тех пор, по указанию из Берлина, разыгрывал роль человека с сильной волей, согласился уступить, мы ответили после того, как Россия целую неделю напрасно вела пере-говоры и ждала, на русскую мобилизацию, ультиматумом и объявлением войны. Объявление войны Англией Сэр Эдуард Грей все еще старался найти выход из положения. Первого августа утром ко мне пришел В. Тиррелль, чтобы сообщить, что министр все еще не теряет надежды найти выход. Остались ли бы мы нейтральными, если бы то же сделала и Франция?... Я понял, что в таком случае мы должны были бы быть готовыми пощадить Францию, он же имел ввиду наш нейтралитет вообще, т.е. и по отношению к России*). Это и было известным недоразумением. Сэр Эдуард просил меня зайти к нему днем. Сэр В. Тиррелль тотчас отправился к Грею, который как раз в это время был на заседании Кабинета и вызвал меня к телефону. Днем же он главным образом говорил о бельгийском нейтралитете и о возможности остаться Франции и нам вооруженны-ми, но не нападая друг на друга. Словом это вообще было не предложение, а ни к чему не обязывающий вопрос, так как вскоре после этого должно было состояться наше совещание, о котором я упомянул выше. В Берлине же, не выждав результатов совещания, на осно-вании моего сообщения предприняли решительные шаги. Потом было получено письмо от Пуанкаре, письмо Бонар Лоу и телеграмма короля Альберта. Между тем колебавшиеся раньше члены Кабинета, за исключением трех, которые по подали в отставку, сделались сторонниками реши-тельных действий. До самой последней минуты я надеялся, что Англия займет выжидательное положение: и мой французский коллега, как я узнал из частных источников, не чувствовал себя спокойно. Еще первого августа Король отвечал Президенту ук-лончиво, но в телеграмме из Берлина, которая сообщала об угрожающей опасности войны, Ан, глия упоминалась уже как противник. Значит в Берлине уже считались с возможностью войны с Англией. При моем отъезде, 5-го сэр Эдуард Грей принял меня в своем помещении. Я пришел к нему по его собственному желанию. Он был глубоко взволнован. Он мне сказал, что всегда будет готов служить посредником: «We don't want to crush Germany» (мы не хотим раздавить Германию). К сожалению, эта доверительная беседа была разглашена. Этим самым Бетман-Хольвег уничтожил последнюю возможность добиться мира при содействии Англии. Наш отъезд совершился совершенно спокойно и с большим достоинством. Перед этим меня посетил лорд Понсонби, шталмейстер Короля, посланный Его Величеством для выражения сожаления о моем отъезде и о невозможности меня видеть. Принцесса Луиза написала мне, что вся семья огорчена моим отъездом. Г-жа Асквит и другие друзья приехали в посольство для прощанья. Экстренный поезд привез нас в Гарвич, где для меня был поставлен почетный караул... Так окончилась моя Лондонская миссия. Она не удалась не благодаря хитрости англичан, а благодаря ухищрениям нашей собственной политики. В Лон-доне на вокзале находился граф Менсдорф (австр. посол) со своим штабом. Он был весел и дал мне понять, что может быть там останется, англичанам же он сказал, что это Германия, а не Австрия желала войны. ВЗГЛЯД НАЗАД Когда я теперь, через два года, оглядываюсь на все происшедшее, я. прихожу к убеждению, что я слишком поздно понял, что мне не было места в системе, которая уже годами жила только тра-дицией и рутиной и терпела только таких пред-ставителей, которые посылали сообщения, угодные начальству. Отсутствие предвзятости и независимость суждений преследовались, неспособность и слабово-лие восхвалялись и ценились, успехи же вызывали немилость и беспокойство. Я прекратил сопротивление безумной политике Тройственного Союза, так как убедился, что это было бесцельно, и что на мои предостережения смотрели, как на - австрофобию, как на навязчивую идею. В политике, которая не акробатство, и не игра, а серьезная профессия, не может быть ни «фильства», ни «фобства», а только интерес целого. Политика же, опирающаяся лишь на австрийцев, мадьяров и турок, должна была неизбежно привести к конфликту с Россией и, в конце концов, к катастрофе. Несмотря на прежние ошибки, в июле 1914 го-да всё еще могло быть исправлено. Соглашение с Англией было достигнуто. (Нам нужно было послать в Россию представителя хотя бы со средними политическими возможностями и убедить Русское правительство, что мы не желаем ни завладеть проливами, ни задушить Сербию. «Бросьте Австрию и мы бросим французов», сказал нам Сазонов. А Камбон сказал фон Ягову: «Вам нет надобности следовать за Австрией повсюду». Нам нужны были не союзы или войны, а только договоры, которые охраняли бы нас от других и обеспечивали бы наше экономическое развитие, не имевшее себе подобного в истории. Если бы Россия была освобождена на Западе, то она опять бы обратилась на Восток, и англо-русское соперничество автоматически возникло бы вновь и без нашего вмешательства, совершенно также, как и русско-японское. Мы могли бы затем более основательно разо-брать вопрос о сокращении вооружений и нам не нужно было особенно заботиться об австрийских осложнениях. Тогда Австро-Венгрия стала бы вас-салом Германии и без союза, а главное без наших добрых услуг, которые в конечном результате вели к войне за освобождение Польши и разрушение Сербии, хотя германские интересы требовали как раз обратного. Я должен был поддерживать в Лондоне поли-тику, ложность которой понимал. За это я должен был понести кару, так как это было преступлением против Святого Духа. МОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ Вернувшись в Берлин, я тотчас же увидел, что буду' сделан козлом отпущения за катастрофу, которая была вызвана нашим Правительством, вопреки моим советам и предостережениям. В официальных кругах распространялось, что я дал себя обмануть сэру Эдуарду Грею, так как если бы он не желал войны, то Россия не мобилизовалась бы. Графа же Пурталеса, сообщениям которого можно было вполне доверять, нужно было пощадить хотя бы ради его родства, Он действовал «великолепно», его хвалили безумно, меня же строго осуждали. — «Какое дело России до Сербии?» сказал мне этот государственный деятель, после 8-милетней службы в Петербурге. Все это было, мол, английской интригой, которую я не заметил. В Министерстве же Иностранных дел мне заявили, что во всяком случае в 1916 году должна была бы возникнуть война. Россия была бы тогда готовой и потому' лучше, что это случилось теперь. ВОПРОС о виновности Из всех официальных сообщений выясняется, и это не опровергается и нашей белой книгой, ко-торая по бедности своего содержания и пропускам, представляет собой тяжелое самообвинение, нижеследующее: 1) Мы поощряли гр. Берхтольда напасть на Сербию, хотя этого не требовали германские ин-тересы, и нам была известна опасность мировой войны (при этом совершенно безразлично, знали ли мы точный текст ультиматума). 2) В дни между 23 и 30 июля 1914 года, когда Сазонов определенно заявил, что Россия не потер-пит нападения на Сербию, мы отклонили англий-ское предложение посредничества, хотя Сербия, под давлением России и Англии, приняла ульти-матум почти целиком, и хотя соглашение по поводу обоих спорных вопросов было легко достижимо, и даже гр. Берхтольд был готов удовлетвориться сербским ответом. 3) 30-го июля, когда гр. Берхтольд хотел прийти к соглашению, и несмотря на то, что на Сербию еще никто не нападал, мы в ответ на мобилизацию в России, послали в Петербург ультиматум, а (31-го июля объявили русским войну, несмотря на то, что Царь своим словом гарантировал, что он не позволит двинуться ни одному человеку, пока ведутся переговоры. Таким образом мы сознательно уничтожили возможность мирного разрешения конфликта. После этого нечего удивляться, если ввиду та-ких бесспорных фактов, вне Германии весь куль-турный мир считает нас виновниками мировой войны.
ТОЧКА ЗРЕНИЯ ВРАГОВ Отсюда понятно заявление наших врагов о том, что они не сложат оружия, пока не будет уничтожена система, представляющая постоянную опасность для наших соседей. Разве они не должны опасаться, что в противном случае через несколько лет им снова придется браться за оружие, и снова они увидят свою страну наводненной врагами и свои города и сёла уничтоженными. Разве не оказались правыми те, кто говорил, что среди Германского народа господствует дух Трейчке и Бернгарди, прославляющий войну как самоцель, а не ненавидящий её как зло, что у нас еще управляет и создаёт идеалы и ценности не гражданин, а феодальный юнкер и рыцарь .— военная каста, что любовь к поединкам, одушевляющая академическую молодёжь, жива и в тех, кто управляет судьбами народа. Разве события в Цаберне и их обсуждение в парламенте не показали заграницей, как мало мы ценим права и свободу гражданина, когда они сталкиваются с вопросами военной силы. Покойный историк Крамб, человек очень остроумный, поклонник Германии, облёк германское мировоззрение в слова Эфориона: Мечтаешь ли ты о дне мира? Мечтай, кто может мечтать. Война, вот наш общий лозунг!.. Победа — вот наш припев!.. Милитаризм, который в сущности является орудием политики, превращает политику в орудие военной силы, если патриархальный абсолютизм солдатского государства делает возможным отношения, которых демократия, не находящаяся под влиянием военных юнкеров, никогда бы не допустила. Так думают наши враги, и так они должны ду-мать, видя, что несмотря на капиталистическую индустриализацию и прогреве социализма, по сло-вам Фридриха Ницше: «покойники управляют живыми». Важнейшая цель войны наших врагов, демократизация Германии, будет осуществлена... БИСМАРК Подобно Наполеону, Бисмарк любил борьбу, как самоцель. Но как государственный человек, он избегал новых войн, бессмысленность которых он признавал. Он довольствовался бескровными сражениями. За его быстрыми последовательными победами над Христианом, Францем Иосифом и Наполеоном III наступила очередь Арнима, Пия и Августа. Но и этого ему было мало. Горчаков, считавший себя более великим, его постоянно сердил. Конфликт был доведен почти до самой войны — даже до отобрания салон — вагона. Так зародился несчастный Тройственный Союз. Затем последовала борьба с Вильгельмом, в которой был побежден более сильный, как Наполеон - Александром. Политические союзы на жизнь и на смерть возможны лишь в форме союзных государств, я не в форме союзов между государствами. Последние тем опаснее, чем слабее союзник. Такого союза Бисмарк никогда не имел в виду. С англичанами он обращался бережно: он знал, что этого требует благоразумие. К престарелой Виктории Бисмарк относился с особенным уваже-нием, несмотря на его ненависть к ее дочери (ма-тери Вильгельма II) и политической англомании: он ухаживал за ученым Биконсфильдом и за опытным Салисбери, и даже своеобразный Гладстон, которого он не терпел, в сущности не мог на него пожаловаться. Ультиматум Сербии был кульминационным пунктом политики Берлинского Конгресса, кризиса в Боснии и Лондонской Конференции, и все же тогда было еще время к отступлению. Мы же благополучно достигли того, чего должны были больше всего избегать — разрыва с Россией и Англией. Князь Карл Макс Лихновский
Примечание редакции: Граф Берхтольд - австрийский имперский канцлер. Кидерлеи - германский министр иностранных дел. Цель кассе - французский министр иностр. дел. Сэр Эдуард Грей - британский министр ин. дел. Крюгер - президент Южно-Африканской республики Трансвааля, возглавивший войну буров против англичан. Абдул Азис - султан Марокко. Тройственный Союз - Германия, Австро-Венгрия и Италия. Фельдмаршал лорд Робертс - начальник британского ген. штаба. Кн. Кауниц, Гр. Беуст, гр. Эстергазн, кн. Шварценберг, гр. Эренталь - австро-венгерские государственные деятели в разные времена. Король Карл - король Румынии. Абдул-Гамид - Турецкий Султан, Принц Вильгельм Вид был избран албанским князем, но вскоре вынужден был отказаться от престола. Бетман-Хольвег - германский канцлер. Гр. Сцегиени- австро-венгерский посол в Берлине. Лиман фон Сандерс-германский генерал, принятый на турецкую службу в качестве начальника ген. штаба Турции. Король Николай I - черногорский король, войска которого заняли Скутари.
*) ПРИМ. РЕД.: Здесь кн. Лихновский несколько преувеличивает значение английского пос-редничества, ибо исторически известно, что Князь- Регент Сербии Александр и первый министр Пашич с первого же момента австрийского ультиматума обратились за советом к России и по повелению Императора Николая Второго министр иностранных дел Сазонов настойчиво советовал Сербии занять миролюбивую и сверхумеренную позицию, несмотря на чудовищно-оскорбительный характер австрийского ультиматума, дабы избежать войны. 475-476
|