 Настоящая статья является ремейком одной из старых наших публикаций, но в данном случае вопрос будет рассмотрен гораздо глубже и, помимо всего прочего, мы предоставим малоизвестный, практически нигде не публиковавшийся материал, который также раскроет и дополнит тему.
Прежде всего, хотелось бы начать с описания взглядов генерала П.Н. Краснова на казачью самостийность и в дальнейшем перейти к вопросу несоответствия его взглядам такому явлению, как сепаратизм (изложение материала именно в такой последовательности будет более удобным для понимания всей картины).
В революционные годы противостояния большевикам
Итак, обратимся к работе атамана Краснова «Казачья "самостийность"», в которой П.Н. выразил свою позицию в вопросе независимости казачьих земель от России:
«Казачья "самостийность", самостоятельность казачьих областей, создание отдельного государства "Юго-Восточного союза", или совсем не подчиненного России, или входящего в федерацию государств, ее образующих, как самостоятельное самоуправляемое целое, неправда ли, как все это дико звучит? <…> Но никогда, на всем протяжении с лишком четырехсотлетнего своего существования, казаки не считали себя и не думали иначе, как неразделенными с Россией. «Самостийными» они были для внешнего пользования. Внутри же понимали государственным умом, что без России им не жить, и никогда себя от нее не отделяли. Это не мешало им говорить: "у вас в России", "вы Русские, иногородние, а мы казаки"… "у нас на Дону"… <…> Не о самостоятельности и какой-то фантастической жизни вне России мыслят в крепких головах своих казаки, а о том, чтобы снова "явился в России Державный Венценосец, могущий умиротворить и внедрить правду и порядок на Святой Руси"…»
Безусловно, описанное атаманом никак не отменяет тот факт, что в среде казачества периодически могли возникать настроения о независимости, однако, как описывают сами казаки, эти настроения были совершенно немногочисленны, а сам генерал Краснов осуждал подобные взгляды. Нельзя также не отметить, что, помимо упомянутой работы, Пётр Николаевич вошел в историю России XX столетия как один из наиболее видных русских писателей, его романы (см. например «За чертополохом» или «От двуглавого орла к красному знамени»), за которые он был номинирован на Нобелевскую премию по литературе, проникнуты русским патриотизмом, бескомпромиссным монархизмом и любовью к императорской России. В них нет ни намека на казачий сепаратизм.
Говоря о деятельности Краснова в годы "гражданской войны", обвинения в "казачьем сепаратизме" атамана строятся на письме к кайзеру Вильгельму II, в котором П.Н. просит признать независимость Дона, наладить мирные отношения с советской Москвой, вывести красногвардейцев с донских земель и пр.
В действительности же атаман отделил Дон от остальных областей исключительно ради того, чтобы, с его точки зрения, спасти хотя бы часть территорий, не зараженных большевизмом, и считал подобную тактику борьбы с красными наиболее эффективной – впоследствии он планировал освободить от большевиков и всю Россию. В своих мемуарах о Гражданской войне "Всевеликое войско Донское" (для неосведомленных читателей отметим, что в них автор говорил о себе в третьем лице) Краснов писал:
«Почти два часа говорил генерал Краснов о положении России. Напряженно, в гробовой тишине слушали его казаки. Он говорил о том, что Дон со времен царя Михаила Федоровича был неотъемлемой частью государства Российского, его губернией и управлялся из России ее министрами и потому своих органов управления, своих финансов, казны, своего войска никогда не имел. Он говорил о том, что Россия теперь поругана и опозорена большевиками, она разгромлена ими и лежит в обломках. Можно сказать, нет России. Дон стал совершенно одинок. Ему нужно — впредь до восстановления России — стать самостоятельным государством, завести свою казну, своих управляющих министерствами для того, чтобы каждый отдел народной жизни имел своего ответственного руководителя и ни в чем не было бы ущерба. <…>
Не удовлетворили эти законы и генерала Деникина. Они показали ему, что Дон становится на путь самостоятельного строительства, вне зависимости от Добровольческой армии, что он не признает Добровольческую армию за Россию и Деникина за своего диктатора. Отсюда последовали обвинения атамана в стремлении к самостийности, к отделению от России. Донского атамана в Добровольческой армии прихвостни Деникина ославили едва не изменником России, самостийником и человеком «немецкой ориентации». Его слова: «Здравствуй царь в Кременной Москве, а мы, казаки, на Тихом Дону», повторение слов, которые говорились в эпоху Смутного времени на Руси, до избрания Романовых, создали атаману в Добровольческой армии репутацию монархиста».
Говоря о спасении России, Краснов утверждает:
«<…> И тогда снова, как встарь, широко развернется над дворцом нашего атамана бело-сине-красный русский флаг – единой и неделимой России. И тогда кончен будет страшный крестный путь казачества и Добровольческой армии, путь к свободе России и православного Тихого Дона. Где же тут самостийность?»
В том числе можно вспомнить, что данная тема затрагивалась в воспоминаниях начальника штаба Краснова — И.А. Полякова. В своих мемуарах "Донские казаки в борьбе с большевиками" он пишет:
«2 июля Совет Управляющих отделами рассмотрел письмо, составленное Донским Атаманом Императору Вильгельму, и после долгих прений и своеобразной критики его одобрил. Видя, что письмо не нашло полного единодушия в Совете, а некоторые его члены выказали даже явное непонимание переживаемого момента, Донской Атаман проявил большое гражданское мужество, сказав присутствовавшим: «Во всяком случае всю ответственность за это письмо я беру на себя. Независимо от вашего мнения, я отправлю это письмо потому, что в нем вижу спасение Дона и, следовательно, и России, так как судьбы одного тесно связаны с судьбами другой и для меня они неразделимы. Что касается союзников, то в случае их победы неужели же они не поймут, что наш нейтралитет был вынужденный. И если не поймут, то пусть судят меня, меня одного…»
Высказанным как нельзя лучше определяется и политика, и вся программа деятельности П.Н. Краснова. Ни «германская», ни «союзническая», ни «самостийническая», а чисто – русская, преследовавшая благо Дона и России, неразрывно связанных в его представлении.
Однако, несмотря на это, и Краснову и его помощникам, оппозиция привесила также и ярлык «самостийности». Редко кто серьезно разбирался в этом вопросе, обычно смешивая понятия «самостийности» краевой, касавшейся внутреннего управления Областью, с «самостийностью» – порядка общего – Российского. В первом случае Атаман Краснов был действительно самостийник. После Калединского урока, он не верил иногороднему населению Области, не допускал его к управлению краем и говорил: «Дон для донцов». Но зато в вопросах политики общей Краснов никогда не отделял Дона от России, считая их нераздельными. И никто другой, как он, постепенно воспитывал казачью массу в сознании необходимости бороться за "Единую, Неделимую"...»
В октябре 1918 г. в письме в Совет управляющих П.Н. Краснов определил позицию, которую должна была отстаивать донская делегация. Здесь же атаман высказался по вопросу будущего Донской области [1]:
«а) Всевеликое войско Донское входит как часть неразрывного целого в будущую Россию, какую бы форму правления она не имела - за исключением "советской".
б) Всевеликое войско Донское сохраняет в этой России полную автономию...
в) Всевеликое войско Донское для своей внутренней охраны и для внешней безопасности всего Российского государства имеет свое войско. Первое время части войск Донской армии служат только внутри Войска. Вывод войск из пределов земли Войска Донского при отсутствии войны может быть допущен только с разрешения Большого войскового Круга».
В дальнейшем подобная стратегия областничества в противовес деникинской была обоснована самыми выдающимися военными теоретиками белой эмиграции, например, генерального штаба генерал-лейтенантом Н.Н. Головиным. И по сути своей, она была предтечей врангелевского Крыма, выраженного в известных словах последнего белого главкома [24, с. 43-44]: «Не триумфальным шествием из Крыма к Москве можно освободить Россию, а созданием хотя бы на клочке русской земли такого порядка и таких условий жизни, которые потянули бы к себе все помыслы и силы стонущего под красным игом народа».
Т.е. важно понимать, что оппозиционность генералу Деникину выражал не только Краснов и его ближайшие соратники, вроде упомянутого генерала Полякова, но и прочие видные деятели Белого движения. В вопросе безосновательных и вредоносных со стороны Деникина обвинений всех подряд в «самостийности», П.Н. Врангель писал в своих мемуарах:
«Не только в отношении казаков, но и всех тех кто непререкаемо и безоговорочно не принимал политику главного командования, Ставка проявляла какую-то нетерпимость. Провозгласив лозунг "Единая, Великая и Неделимая Россия", по существу, туманный в неопределённый, Главнокомандующий с каким-то фанатизмом шел на борьбу со всем тем, что, казалось ему, идет вразрез с исповедуемой им истиной. К казакам огульно пристегивалась кличка "самостийников". Самостийниками объявлены были и все те, кто еще недавно боролся с большевиками на Украине, все, кто служил у гетмана. С падением Украины огромное число офицеров бежало на юг. Между ними было большое число весьма доблестных, горячих патриотов, готовых продолжать борьбу за освобождение Отечества, на каком бы клочке Русской земли эта борьба ни велась. Высшие политические соображения им, конечно, были чужды. Между тем в Ставке на них смотрели едва ли не как на предателей, они брались под подозрение, и дальнейшая служба их допускалась лишь по прохождении особой реабилитационной комиссии. Это было жестоко, несправедливо и обидно».
Впрочем, стратегию и взгляды Деникина критиковали не только вышеназванные персоналии, об этом также в достаточной степени писали многие деятели белой эмиграции — Н.Е. Марков, И.Л. Солоневич, В.А. Ларионов и др.; ответственность за поражение русских белых возлагал на Деникина даже маршал Маннергейм. Другими словами, позиция Деникина никогда, мягко скажем, не являлась истиной в последней инстанции. Это важно учитывать в контексте его конфликта с Красновым.
2 ноября 1918 г. А.И. Пильц, недавний иркутский губернатор, произнёс на совещании в поезде из Одессы в Яссы [34, c. 199]: «Краснов сделал очень много для России и для Добровольческой армии. Нельзя не вспомнить его добрым словом».
Б.Н. Уланов, присяжный поверенный, член Донского Войскового Круга, через 10 лет считал Краснова искренним и честным патриотом, не самостийником [35, c. 305].
Пропагандист армии Деникина К.Н. Соколов в 1921 г. про правление атамана: «Генерал Краснов – русский патриот; он говорит о возрождении России, в которую вольётся освобождённый Дон» [36, c. 71]
1 мая 1918 года Краснов выступил перед 130-ю представителями Дона, среди которых отсутствовали партийцы и интеллигенция. Круг Спасения Дона пригласил генерала сделать доклад о военном, экономическом и политическом положении Войска, о мерах к возрождению его величия, подъёму благосостояния, о постановке и достижении иных целей [25, № 6]. В продолжительной двухчасовой речи Краснов объяснил, что Войско Донское неотделимо от России, но поскольку Россия теперь погибла, её нужно возродить через восстановление порядка на местах. Пока этого не произошло по всей России, Дон должен создать свою государственность, аппарат управления и поддержания общественного порядка [26, с. 409].
Там же Пётр Николаевич выдвинул следующую программу[27, № 3, с. 59]:
«1) Казаки вне партий.
2) Все силы на восстановление порядка, законности, дисциплины на старинных заветах, изгнание большевиков и укрепление границ.
3) Участие в освобождении России от большевиков. Донской атаман будет подчинён только главе центральной русской власти, за казаками в будущей России останутся все их права.
4) Противники большевиков – союзники Дона из соображений успеха и независимости. Война с немцами недопустима.
5) Необходимо создать постоянную армию, восстановить промышленность, захватить Царицын и линию Поворино – Лиски».
Учредив правительство, задав программу действий и показав себя войскам, Краснов пишет обращения к гетману Скоропадскому и кайзеру Вильгельму II. В письме к первому генерал указывал [28, № 1, с. 309-310]:
«Мои помыслы и вся моя работа направлены к тому, чтобы создать единую неделимую Россию. Временно, в виду упорства большевистской власти народных комиссаров, приходится примириться на создании Южно-Русской федерации, тесно связанной торговлею и промышленностью с Германией».
Об этом же эпизоде, т.е. о том, что Краснов писал Скоропадскому о независимом Доне до восстановления России, в своих мемуарах упоминал и сам гетман [30, с. 253].
В вопросе писем Вильгельму II абсолютно не удивительно, что генерал просит наладить мирные отношения между Доном и Москвой — для временной передышки, чтобы затем продолжить борьбу с большевиками. На этот счет исследователь биографии Краснова, историк С.В. Зверев пишет [29, с. 207-208]:
«Обстановке Гражданской войны и состоянию советского государства нисколько не соответствовало объявленное в письме желание восстановить «нормальные, мирные отношения между Москвой и Войском Донским» при нужном давлении со стороны Германии и оплатой красной Москвой убытков донского населения, но нужно учитывать следующее. Осторожность Краснова в сокрытии своих целей вызывалась (п. 1) недостаточной осведомлённостью о положении на других фронтах. Ею всегда страдали Белые в Гражданской войне, в коей во всех официальных переговорах любая сторона свои подлинные цели (п. 2) скрывала, Краснов не исключение. Ситуация позволяла ему предложить себя в качестве замены гибнущему советскому правительству, но вместо того Краснов лишь просил передышку, находясь (п. 3) под влиянием докладов Денисова о тяжёлом состоянии Донской Армии».
В декларации 10 мая атаман сообщал [31, с. 41]: «Впредь до образования в той или иной форме единой России Войско Донское составляет демократическую республику, мною возглавляемую».
Требовать признания «полной самостоятельности Дона впредь до создания великой России» Краснов предписывал и послу Черячукину 18 мая 1918 г. [27, № 3., с. 173].
Даже поручая отделу Народного Просвещения подготовить и издать географическую карту Всевеликого Войска, атаман Краснов рассчитывал не только умножить знание Дона и любовь к нему, но и внести «крупную лепту для воссоздания снова единой и великой России» [37]:
«Карту, Вами изданную, я считаю необходимейшим пособием в той «школе патриотизма», без которой немыслима никакая ни средняя, ни низшая школа и которая есть лучшее средство борьбы с большевизмом и образования на Дону прочной ячейки русской государственности. Составлением и изданием этой карты Вы внесли в переживаемое нами <тяжелое> смутное время крупную лепту для воссоздания снова единой и великой России».
О России генерал говорил в том числе большевикам. Так, 15 сентября 1918 г. он бросил вызов СНК [29, с. 292]:
«Донской атаман и Круг обратился к правительству Нар. Ком. со словами страшной укоризны. Поставив на вид «массовые расстрелы и убийства женщин, детей и стариков, уничтожение памятников старины и всего, напоминающего о великом государстве Российском», донцы говорят: «Руки ваши в крови, совесть ваша черна, и все злодейства, совершённые безумцами в мировой истории, – превзойдены вами. Боясь за свою власть и за роскошь своей жизни, когда русский народ голодает, вы уничтожили всякую свободу в свободной русской земле, опираясь на штыки латышей, китайцев и других инородцев».
Хотя сила и независимость Краснова у кого-то из сепаратистов вызывала симпатии, они не могли назвать своим единомышленником проповедника ненавистной им Единой-Неделимой [32]. Кубанские самостийники относились к Краснову «с большим недоверием и осторожностью» из-за монархизма атамана и призывов к наступлению на севере, вне Кубани [33, с. 74].
11 сентября 1918 г. Краснов утверждал [27, № 3., с. 345]:
«Теперь Войско Донское, единственная часть Великого Российского Государства, совершенно самостоятельно, без всякой реальной помощи извне, ведёт борьбу за свободу Родины».
Таким образом, в настоящий момент мы можем сделать вывод, что в вопросе положения донских земель в рамках Российского государства атаман выступал за казачью автономию, однако связанную с Россией как «неразрывное целое». Иначе говоря, Краснов был не сепаратистом, а автономистом. О разнице между этими двумя понятиями речь пойдет, как и заявлено в начале статьи, несколько позже.
Теперь перейдем к описанию позиции Петра Николаевича на само казачество. С точки зрения Краснова (господствовавшей в ту эпоху и по этой причине — вполне нормальной), казаки являются не сословием а народностью.
В приведенных выше мемуарах «Всевеликое войско донское», говоря о законах ВВД, Краснов писал:
«Три народности издревле живут на донской земле и составляют коренных граждан Донской области – донские казаки, калмыки и русские крестьяне. Национальными цветами их были: у донских казаков – синий, васильковый, у калмыков – желтый и у русских – алый». <…> Война с большевиками на Дону имела уже характер не политической или классовой борьбы, не гражданской войны, а войны народной, национальной. Казаки отстаивали свои казачьи права от русских. Атаман, являясь ставленником казаков, не мог с этим не считаться. Он не мог допустить и мысли о каком-либо паритете, потому что это погубило бы Дон, погубило бы все дело».
Разумеется, такие противопоставления казаков и русских не являются доказательством того, что Краснов считал казачество отдельным от русского народом (и вообще сам этот эпизод взят из воспоминаний атамана, где он доказывает прямо противоположное). Это полностью соответствует тому, что генерал писал в вышеупомянутых фрагментах «Казачьей «самостйиности»»:
«казаки не считали себя и не думали иначе, как неразделенными с Россией <…> Это не мешало им говорить: "у вас в России", "вы Русские, иногородние, а мы казаки"… "у нас на Дону"…»
Для того, чтобы ещё больше в этом убедиться, обратимся к брошюре, составленной Петром Николаевичем для Вермахта (обратим внимание и на тот факт, что атаман писал подобное, несмотря на то, что немцы противились идее казачества как части России и русского народа и поощряли любые сепаратизмы):
«Казачьи войска
- - - - - - - - - - - - -
Начальник Главного управления казачьих войск Генерал от кавалерии П. Краснов
Происхождение казачьих войск
- - - - - - - - - - - - - - - - - - -
Казаки не представляют собой отдельного народа, а тем более отдельной расы. Казаки являются русскими, они происходят от двух русских народностей – великорусской и малорусской».
В самой первой главе своей работы «Атаманская памятка» Петр Николаевич отмечал:
«Казак – тот же русский. И вера у казаков или православная, или по старому обряду, как у русских, и говорят казаки тем же чистым русским языком, как говорят и на Руси, и любят матушку Россию и Царя Батюшку, как любит их всякий русский».
Наряду с этим в газетной статье 1944 г. Краснов также писал [2, № 25, с. 3]:
«Казаки за века своего свободного и обособленного от России существования создали свой казачий народ. <…> Казачьей расы нет. Казаки — или великороссы, или малороссы. Казачьей расы не создалось, но казачий народ есть».
Другими словами, если более ясно перефразировать позицию Краснова о том, что казаки являются русскими и происходят от великороссов и малороссов, можно сказать, что с его точки зрения казачество — ветвь русского народа, как таковой являются малороссы и белорусы.
Как считают современные историки [38, c. 97], монархизм Краснова и его стремление вывести казаков за пределы Всевеликого Войска для спасения всей России осенью 1918 г., привели к тому, что атаман перестал восприниматься идеологом казачества.
В годы Второй мировой войны
Перейдем к описанию взглядов Краснова на проблему казачьего сепаратизма в годы Второй мировой войны, поскольку данный вопрос, в отличие от более ранних периодов жизни генерала, уже не является столь однозначным.
Первым, наиболее полным и важным источником, раскрывающим заявленную тему, является переписка Петра Николаевича за 1939-1945 гг. [3]. Обратим внимание читателей на то, что упоминаемые в переписке фамилии П.Х. Попова, А.К. Ленивова, И.Н. Коноводова, М.А. Горчукова и В.Г. Глазкова относятся к представителям казачьего сепаратистского движения.
Из письма П.Н. Краснова одному из лидеров казачьей белоэмиграции в Европе генералу Е.И. Балабину, 23 апреля 1940 г. [3, с. 36-37]:
«Возможно, к Вам обратятся казаки из Противина, имения кн[язя] Шварценберга. <...> Там появились самостийники и разрушили еще так недавно крепкую казачью семью. Есть ли возможность у Вас проехать к ним или послать кого-нибудь поговорить с ними, и лучше всего на карте показать им всю тщетность и бессмысленность мечтаний о "Казакии"…»
Здесь мы можем наблюдать, что деятельность казаков-самостийников Краснов характеризует как деструктивную, а мечтания о «Казакии» (т.е. отдельной от России казачьей страны) называет тщетными и бессмысленными.
Чуть более чем через два месяца в другом письме Е.И. Балабину, 7 июля 1940 г., Краснов пишет о пути России, а не «Казакии» [3, с. 47]:
«События идут страшным темпом, мы в их крутом водовороте, как щепки, можем быть вынесены на широкий путь. Этот путь — Россия и в ней верные ей казаки, а не Москва и отделившаяся от нее "Казакия"...»
Атаман в том числе писал о своём отрицательном отношении к ранее упомянутому казаку-сепаратисту П.Х. Попову и сожалел, что немцы поддерживают этих казаков-самостийников (6 марта 1940 г.) [3, с. 30-31]:
«К глубокому сожалению, германское Министерство внутренних дел как раз вчера утвердило "Устав самостийной группы казаков генерала Попова". <...> В беседе с казаками разъясните им, что казаки Попова нагло врут на меня, как на мертвого. Я с февраля 1919-го года не видел П.Х. Попова. <...> Для меня П.Х. Попов — американский гражданин, не отчитывавшийся перед войсковой казною, приехавший из Америки мутить казаков на темные дела, и с таким человеком у меня не может быть никакого общения».
Существуют и более резкие высказывания Краснова о сепаратистской деятельности казаков-самостийников. Из других писем к Е.И. Балабину (20 февраля 1940 г.) [3, с. 28-29]:
«Пусть не тревожит Вас некоторая отколовшаяся и брюзжащая группа, стоящая подле П.Х. Попова. Это неизбежное зло, и со временем справитесь Вы, с Божьею помощью, и с ним. <…> игра П.Х. [Попова] в Казакию есть один из гнуснейших обманов исстрадавшейся по родной земле казачьей массы!».
Опять же, достаётся не только Попову, но и прочим деятелям казачьего сепаратистского движения. Из письма П.Н. Краснова — белому генералу и донскому казаку Ф.Ф. Абрамову, 17 апреля 1942 г. [3, с. 152]:
«Поповцы», «глазковцы», «биловцы» и т.п. — все это мусор, ловцы рыбы в мутной воде, которые никакой роли, конечно, играть не будут»
В августе того же года в письме к Балабину П.Н. пишет, что казаки-самостийники создают неприятности в деле антибольшевистской борьбы [3, с. 162]:
«При таком настроении немцев, при том, что мы сами не можем ручаться, что не пропустим нежелательные элементы, Вы понимаете, что прежде чем говорить о том, о чем пишет есаул Попков [не путать с Поповым — прим. WR], нужно заслужить доверие немцев. Ведь если поедут Ленивовы, Глазковы и пр., неприятностей не оберешься».
В газете «Парижский вестник» от 9 января 1943 г. в статье «Между трёх сосен» Краснов провозглашал [14, № 30, с.1]:
«Идем в Россию, но не со слезами умиления, не с уменьшительными словечками, а с мужественным лицом, с твердым желанием работать, выкорчевать большевистскую ядовитую поросль и насадить прекрасный сад новой России, тесно связанной с ее великим прошлым. <..> Мы русские!.. Разве не в этом счастье, не в этом сила?.. У нас одна ориентация, одно направление – русское…»
В той же газете 27 февраля[14, № 37, с. 1]:
«Пишу вообще для всех Русских с большою, прописною, буквой «Р», для тех, кто любит, ценит и понимает Россию. Кто понимает, что Россия – не территория, не кусок земли, <…> Россия – это Русский народ. Великий, могучий, талантливый Русский народ».
На данный момент подитожим, что в годы Второй мировой войны Краснов продолжает стоять на своих прежних жизненных позициях о России, а также крайне негативно относится к идее казачьей самостийности и её наиболее заметным представителям. Всё это касается периода 1939-1943 гг. (мы специально обращаем внимание читателей на даты, т.к. в дальнейшем это потребуется при подведении итогов настоящей статьи).
Уже позднее случаются эпизоды, которые усложняют заявленную тему.
25 августа 1943 г. Е.И. Балабин в письме к В.А. Дьякову пишет [3, с. 331-332]:
Читаешь ли Ты выходящий в Берлине журнал «На казачьем посту» (Козакенпостен)? В нем сотрудничает П.Н. Краснов. <…> Помощник Глазкова кубанец Федоров, с которым у меня был суд, уже поместил в Козакенпостен свою статью. Итак, Краснов и Федоров сотрудничают в одном и том же журнале. Некоторые статьи П.Н. ужасны. Глазков же везде кричит, что Краснов с ними, и что он, Глазков, скоро поедет в Берлин для свидания с П.Н. Казаки сбиты с толку. Русские возмущены. <…> Ко мне все время поступают запросы — что же П.Н.? С кем он? Неужели в 70 лет переменился? <…> В субботу Генер[ального] шт[аба] генерал от инфантерии Шиллинг (товарищ П.Н. по военному училищу и большой его поклонник), подошел ко мне на всенощной и спросил: «Что же это К[раснов] совсем погубил себя?… Ужасно. Два года молчал и требовал, чтобы его нигде не упоминали, и теперь, когда уже безусловно надо молчать, пишет Бог знает что в пропагандном журнале. Человек исключительно популярный. На его возглавлении сходились все, и казаки, и не казаки…» Обо всем этом я 18-го августа написал П[етру] Н[иколаевичу]. Что он ответит, не знаю. <…> П.Н. упрекает Глазкова в грубом подлизывании властям, но сам грешит тем же. Хочется все бросить и от всего отстраниться».
Исходя из контекста этого письма видно, что многих казаков-белоэмигарнтов беспокоит деятельность Краснова совместно с самостийниками. За 9 дней до письма Дьякову Балабин писал Краснову об этом же [3, с. 246]:
«Почему, Ваше Высокопревосходительство, вранье Глазкова запрещено распространять на фронте, но разрешено ему дурачить и лгать казакам-эмигрантам? Ведь Глазков своим «Казачьим вестником» [печатным органом казаков-самостийников — прим. WR], возбуждает против казаков всех русских эмигрантов. <…> Глазков в своей газетенке перепечатывает статьи из «Козакенпостен» (вероятно, ему разрешено, так же, как и мне) и всем кричит, что генерал Краснов с нами. <…> Казаки сбиты с толку. Не знают, что думать. Вместе с Глазковым против России не пойдут. <…> Самостийник Федоров, с которым у меня был суд, пишет в «Козакенпостен», т.е. сотрудничает вместе с Вами в одном журнале. Это еще больше возмутило казаков, и ко мне все время поступают недоуменные вопросы… Задают об этом вопросы и не казаки. Очень прошу Ваше Высокопревосходительство разъяснений, и что мне говорить казакам?»
В сборнике переписок атамана за 1943 г. отсутствует ответ Краснова на непосредственно это письмо генерала Балабина, датированное серединой августа; последующая переписка относится уже к периоду тремя месяцами позже, однако из неё мы все равно можем себе представить, какой точки зрения придерживался атаман, сотрудничая с самостийниками в лице Глазкова, Федорова и Ко.
Из письма Е.И. Балабина — П.Н. Краснову, 8 ноября 1943 г.[3, с. 268-269]:
«»Вы, Ваше Высокопревосходительство, и Николай Александрович, считаете, что Глазков и самостийники ничего не значат, и на них не надо обращать внимание. Это мнение очень ошибочно. <…> Нужны более действительные меры. Надо держаться какой-то одной линии, а не разбрасываться по сторонам. Надо прекратить деятельность Глазкова и закрыть его лживую газетенку».
Итак, из данного письма следует, что, сотрудничая с самостийниками, Краснов считал, что их деятельность ничего не значит и они не достойны какого бы то ни было внимания. Балабин же утверждает, что «надо держаться какой-то одной линии», т.е. советует Петру Николаевичу прекратить сотрудничество с самостийниками, что соответствует и личным убеждениям генерала. В этом отношении Краснов продолжает негативно относиться к представителям казачьего сепаратизма — на письмо Балабина от 8 ноября через 16 дней Петр Николаевич отвечает[3, с. 274]:
«Глазков, самостийники, генерал Коноводов в Париже, П.Х. Попов, Горчуков — это все та накипь, которая образуется, когда варят суп, и которую [будут] выбрасывать потом в помойное ведро... <...> Нельзя объединять казаков-изменников, идущих на поводу у мирового капитала, с подлинными казаками. Нельзя людей, подобных Глазкову, пускать к подлинным казакам».
В этом письме также чувствуется напряжение и недовольство атамана к политике германских властей, поощряющих казаков-самостийников, которых он считает изменниками и ненастоящими казаками вообще. Там же:
«Вы сами, вероятно, не хуже моего знаете, почему власти считаются с ними. Об этом не буду писать…»
Следовательно, Краснов сам не в восторге от создавшегося положения.
М.М. Ротов, доверенное лицо П.Н. Краснова, отправленный генералом в декабре 1943 г. в штаб Южного немецкого фронта, вспоминал его отношение к тысячам казаков, отступивших вместе с немцами от Красной армии [6, с. 23]:
«Генерал Краснов считал этих людей ценными для будущей России и казачества и хотел, во что бы то ни стало, их спасти и сохранить. Для этого он вошёл в сношение с Восточным министерством, дабы получить возможность объединить и организовать их в отведённом для этого месте».
Таким образом, становится ясна причина, по которой атаман, сотрудничая с Восточным министерством, жертвовал своими личными убеждениями в пользу продвигаемой нацистами самостийности — чтобы организовывать жизнь казачества на стороне Германии, чем он и занимался впоследствии с 1943 по 1945 гг.
Подтверждением неискренности Краснова в его эпизодических выпадах о самостийности казаков служит подготовленная в конце 1943 г. для сепаратиста Глазкова аналитическая записка, в которой говорится [15, c. 178]: в 1918 г. Краснов только «играл роль сепаратиста» (им не являясь), был «русским единонеделимцем», а «сейчас он заговорил о самостоятельной Казакии, потому что живёт в Германии»...»
Как пишет С.В. Зверев [16 c. 360, 359-360]:
«Записка Глазкову находит объяснение перемены заявлений Краснова о будущем казачества только в его житье в Германии – то есть, она вызвана внешними, а не внутренними причинами. Ещё в последнем романе о России и казаках «Домой» Краснов приводит Кольцова к пониманию, что его дом всё-таки Россия, а не Дон, ему ближе Петербург, чем станицы. Заодно в романе «Домой» Краснов активно опровергал сепаратистские россказни, натравливающие казаков на русских, замечая идентичность самостийников с революционным, разрушительным течением. <…> Окончательный «крест» на Единой-Неделимой не сочетается с заявленной борьбой с глазковцами. Скорее всего, не было от месяца к месяцу внутренних метаний Краснова в пользу и против КНОД [Казачье национально-освободительное движение, возглавляемое Глазковым. — прим. WR]: он оставался монархистом, пожертвовавшим своим именем ради помощи казачеству: уж лучше заведует ею он, чем верховодить казачеством будут настоящие сепаратисты. Этим объясняются некоторые шаги к компромиссу с Глазковым».
Теперь подходим к следующему эпизоду в жизни генерала — 1944-й год. 21 апреля в письме к белому генералу-кубанскому казаку В.Г. Науменко Краснов пишет[3, с. 303]:
«С Глазковым борьба будет, и борьба нелегкая, ибо его почему-то поддерживает Гестапо. Но бороться будем и на свою землю, если таковая когда-нибудь будет, глазковцев не пустим… <…> в своей статье я однажды остановил внимание читателей на КНОД, мне это место вычеркнули, чтобы «не раздражать» глазковцев… Ну, что же, будем бороться».
Здесь мы явно видим желание генерала бороться с представителями казачьего сепаратизма, чему препятствовали немцы. И более того — в освобожденные от большевиков родные края сепаратистов атаман пускать не хотел.
От весны 1944 г. переходим к лету. Один из деятелей казачьего антибольшевистского движения Б.К. Ганусовский вспоминает о выступлении Краснова на курсах пропаганды в Потсдаме летом 1944 г. На этом выступлении атаман заявил [4]:
«Казаки! Помните, вы не русские, вы Казаки, самостоятельный народ. Русские враждебны вам. Москва всегда была врагом казаков, давила их и эксплуатировала. Теперь настал час, когда мы, казаки, можем создать свою независимую от Москвы жизнь».
Данное выступление и его самостийнический характер также упоминались в послевоенной печати Русского Обще-Воинского Союза (РОВС), в журнале «Часовой» [5, № 302 (10), с. 17-18.], разумеется, в негодующем ключе. Это упоминание в журнале важно для нас и тем, что в нём открывается конкретная дата того выступления атамана — 5 июля 1944 года.
Т.е. здесь Краснов однозначно выступает как казачий сепаратист, и не просто ратует за независимость казачества от России, но, напротив, утверждает, что казаки — не русские и враждебны русским. Столь резкая «смена курса» атамана не может не вызывать вопросов и кажется весьма подозрительной и сомнительной. Неужели чуть больше чем за два месяца Краснов превратился из борца с самостийниками в откровенного «казакийца»? Разные, независимые друг от друга источники указывают на то, что это «сепаратистское» выступление все-таки имело место быть. Однако, чтобы понять, почему оно не является доказательством «сепаратизма» Краснова, обратимся к его письмам, мемуарам близких людей и неоднократно упомянутому ранее печатному органу «На казачьем посту», в котором публиковались статьи генерала.
Последнее упоминание в переписке «русского вопроса» относится к концу 1943 года, 13 декабря в письме к Е.И. Балабину Краснов, затрагивая тему декларации Розенберга о месте казачества после победы над СССР (к ней мы еще вернемся), пишет следующее [3, с. 282-283]:
«Она написана из русских кругов и то, что Вы мне пишете о впечатлении, произведенном декларацией на неказаков, показывает, что неказаки в своей тупости и глупости остались все теми же «интеллигентами», которые погубили Россию, и теперь, погубив ее и не желая ее возрождения, вдруг стали страстными патриотами. Бог с ними. Неужели они не понимают, что сейчас нет России, но есть кровавый СССР, стремящийся добить и последних сынов России, ее казаков, и что для казаков, а с ними и для России, нет иного спасения, как честно и до конца идти с немцами».
Здесь мы видим классический белоэмигрантский взгляд на СССР, который видится как антитеза России. Для Краснова и непримиримых к большевизму белых Россия не существует с 1917 года. В более поздних письмах до выступления Петра Николаевича в Потсдаме, т.е. в период с декабря 1943 по июль 1944-го тема России и русского народа никак не поднималась. Но из представленного несколько ранее апрельского письма Краснова — генералу Науменко мы видим, что весной 1944 года П.Н. всё еще оставался противником казачьей самостийности.
Теперь обратимся к мемуарам. Очень важно в данном контексте свидетельство М.М. Ротова. Он – та редкая фигура, достойная в глазах генерала Краснова знать всё о планах и мотивах его поведения. Наедине с Ротовым, в доверительной, секретной беседе, в том же июле 1944 г. Краснов говорил[6, с. 30]:
«Как и в 1918 году, я делаю ставку на немцев, а там уже как Бог пошлёт. Что думают немцы, объявив беспощадную войну коммунизму, я не знаю. Знаю одно, что страшнее коммунистов вряд ли будет кто, так как эти не только физически, но, главным образом, духовно уничтожают Россию. Сейчас немцы считают нас, как и раньше, разделяющими стремление их разделить Россию, образовывая Дон, Кубань и Терек. Но это утопия и просто бессмысленно представлять наш Дон без общей родины. Мы, казаки – русские люди, гордимся этим и желаем как-либо помочь возродиться нашей Родине. В данное время нам немцы верят, и воспользуемся этим. Моё желание освободить от коммунистов хотя бы уголок России и наладить былую русскую жизнь, чтобы этот уголок светился, как маяк, привлекая русский народ и внося надежду на освобождение. Все мы дети одной матери и православные и будем надеяться, что к нам постепенно присоединятся и другие. Ну, а если они этого не поймут – Бог им судья! Воспользуемся пока «протекцией» немцев, а будущее покажет. Немцы нам не страшны. История показала, что русский народ не потерпит владычества чужеземцев. Так что поезжайте с Богом и собирайте всех русских антикоммунистов под видом казаков. Постарайтесь сорганизовать кадры будущего управления на Дону. Восстанавливайте хутора, станицы, назначайте достойных атаманов и налаживайте жизнь так, как было у нас на Дону, чтобы мы при возвращении сразу же принялись за работу. Вот вам моя инструкция – это приказ номер 1, который возьмите для руководства».
Ротов отлично понимает, что тогда распространение сведений о подлинных убеждениях «могло бы повредить генералу Краснову в его планах возрождения России».
Причем мы можем практически точно определить день, когда атаман произнес те слова. Там же, до цитирования Краснова, Ротов указывает:
«В штабе фронта (Ожечев) мне сообщили, что генерал Краснов, телеграммой, срочно вызывает меня к себе. Полон недоумения, я выехал в Берлин. Явившись к генералу Краснову, я был просто ошеломлен его словами: «По просьбе казаков и своему желанию, я назначаю Вас Окружным атаманом Донских станиц. Не оставайтесь здесь долго и дня через два отправляйтесь в Новогрудок». Он еще не знал, как и я, что в этот день Новогрудок казаками был покинут».
Казаки отступали из Новогрудка в конце июня ‒ начале июля, датой занятия советскими войсками города считается 8 июля 1944 г. То есть. 5 июля в Потсдаме генерал произносит ту сепаратистскую речь, а через три дня уже говорит, что «казаки — русские люди», а отдельные от России казачьи земли — «утопия».
Источник:
https://vk.ru/@whiterussianresistance-mif-o-separatizme-atamana-krasnova |
