Книгу Елены Семеновой "Хроника антирусского века" можно приобрести в нашей ВК- лавке:
https://vk.com/market-128219689?screen=group
А также в магазине ОЗОН.
Победа над столь могущественным и жестоким врагом, окончание самой страшной войны в истории человечества внушало русским людям надежды на перемены внутри страны. Народ-победитель, за который на очередном банкете сам Сталин поднял свой знаменитый тост, ожидал плодов этой победы, но в этом ожидании его ждало тяжелое разочарование. Узник колымских лагерей Георгий Жженов скажет: «Наивный человек! Я все еще отказывался верить, что мировой фашизм - это гидра, чудовище с несколькими головами. Отрубив голову германскому фашизму, мир избавился лишь от Гитлера... На шестой части земли, в СССР, выстоял и торжествовал победу над соперником еще более жестокий, более человеконенавистнический фашизм - фашизм сталинский, коммунистический!» Одолев одного врага, русский народ невольно укрепил врага другого, и тот самозабвенно продолжил его истребление.
Конец войны был ознаменован резким ужесточением карательной системы в отношении «политических». Если раньше за «политику» давали по «червонцу», то теперь «тройки» вовсю штамповали «четвертаки» - 25-летние лагерные сроки. В заключении оказывались и вчерашние фронтовики, иные из которых, как Солженицын, встречали День Победы уже за решеткой.
Писателя Даниила Леонидовича Андреева арестовали позже, в 47-м. В 42-м он вошел в блокадный Ленинград в составе 196-й Краснознаменной стрелковой дивизии, был санитаром. В июне 45-го писателя признали инвалидом Великой Отечественной войны 2-й группы. Его и его жену Аллу арестовали по доносу, обвинив в антисоветской агитации и организации покушения на Сталина. Приговор - 25 лет тюрьмы. Вместе с Андреевым к заключению на срок от 10 до 25 лет были приговорены 19 его родственников и близких друзей. Все его рукописи были изъяты и уничтожены. Срок писатель отбывал во «Владимирском централе», где создал поэтическую книгу «Русские октавы», поэмы «Симфония городского дня», «Гибель Грозного», «Ленинградский Апокалипсис», «Рух» и др., начал работу над «Розой Мира». В 1956 г. в лагерной больнице умерла двоюродная сестра Андреева. В том же году вышла на свободу его жена, а ему самому после перенесенного инфаркта сократили срок до 10 лет. В 1957 г. писатель вышел на свободу и был реабилитирован.
Выдающийся ученый Лев Николаевич Гумилев, едва ли не половину своей жизни проведший в тюрьмах, лагерях и ссылках, был выпущен на свободу в 1943 г. и тотчас отправлен на фронт. Дошел до столицы Рейха и получил свою единственную медаль - «За взятие Берлина». После чего был вновь арестован…
С поэтом Дмитрием Кедриным, летописцем славных страниц русской истории, почти слепым, но ушедшим на фронт добровольцем, поступили проще. Его убили в победном 1945 г. Дочь поэта Светлана Кедрина вспоминает: «Незадолго до смерти к нему явился близкий друг по Днепропетровску, ставший в эти годы большим человеком в Союзе писателей и немало помогавший нашей семье, и предложил папе доносить на своих товарищей: «Там знают, что все считают тебя порядочным человеком и надеются, что ты им поможешь...» Отец спустил приятеля с крыльца, а тот, встав и отряхнув брюки, с угрозой в голосе произнес: «Ты еще об этом пожалеешь»».
Писателей-днепропетровцев, с которыми Кедрин мог общаться в 1945 г., было трое: Михаил Светлов (Шейкман), Михаил Голодный (Эпштейн), Марк Шехтер и Александр Былинов (Бейлинов). Трое жили в Москве, а последний время от времени появлялся в СП СССР, как уполномоченный в делах правления Союза писателей Украины по Днепропетровской области.
15 сентября на платформе Ярославского вокзала неустановленные лица по непонятной причине едва не столкнули Кедрина под поезд, и лишь вмешательство пассажиров в последний момент уберегло его. Вернувшись вечером домой в Черкизово, поэт в мрачном предчувствии сказал жене: «Это похоже на преследование».
Через три дня после этого Дмитрий Борисович поехал в Москву за гонораром в Союз писателей и в баре на ул. Горького встретился с поэтом Михаилом Зенкевичем. Когда он поднялся на площадку трамвая, Зенкевич заметил, что за ним последовал «хвост». Необъяснимым образом тело поэта было найдено на следующее утро неподалеку от железнодорожной насыпи на мусорной куче в Вешняках. Остается загадкой, как осторожный, внимательный и предусмотрительный Дмитрий Борисович, спешивший домой с лекарствами к занемогшей жене, оказался так далеко, в противоположной стороне от Москвы и от своего дома, на линии, идущей не с Ярославского вокзала, а с Казанского. Несмотря на проведенное УГРО расследование, картина преступления так и не была прояснена, а виновные остались не установлены.
«Когда мама попыталась обратиться ко Льву Шейнину, чтобы он взялся за расследование трагической гибели отца, тот посоветовал ей заняться воспитанием своих детей», - вспоминает Светлана Кедрина. Этот совет весьма многозначителен. Л.Р. Шейнин в 1935-1950 гг. исполнял обязанности начальника следственного отдела Прокуратуры СССР. И его нежелание ворошить причину и обстоятельства гибели поэта и наставительно «добрый» совет вдове недвусмысленно свидетельствует, что за убийством Дмитрия Кедрина стояли весьма влиятельные силы.
Так, был уничтожен последний поэт русской плеяды.
Стойбище осеннего тумана,
Вотчина ночного соловья,
Тихая царевна Несмеяна -
Родина неяркая моя!
Знаю, что не раз лихая сила
У глухой околицы в лесу
Ножичек сапожный заносила
На твою нетленную красу.
Только все ты вынесла и снова
За раздольем нив, где зреет рожь,
На пеньке у омута лесного
Песенку Аленушки поешь...
Я бродил бы тридцать лет по свету,
А к тебе вернулся б умирать,
Потому что в детстве песню эту,
Знать, и надо мной певала мать!
Как жил народ-победитель после войны? Как жили вернувшиеся герои-фронтовики? Писатель В.П. Астафьев, вернувшись инвалидом, некоторое время жил в семье жены. Своего первенца, младенца-дочь, супруги похоронили - малышка умерла от голода… Страшные картины послевоенного быта в деревне описала в своем дневнике Ольга Берггольц:
«Первый день моих наблюдений принес только лишнее доказательство к тому же, все к тому же; полное нежелание государства считаться с человеком, полное подчинение, раскатывание его собой, создание для этого цепной, огромной, страшной системы.
Весенний сев, т[аким] о[бразом], превращается в отбывание тягчайшей, почти каторжной повинности; государство нажимает на сроки и площадь, а пахать нечем: нет лошадей (14 штук на колхоз в 240 дворов) и два, в общем, трактора… И вот бабы вручную, мотыгами и заступами, поднимают землю под пшеницу, не говоря уже об огородах. Запчастей к тракторам нет. Рабочих мужских рук - почти нет. В этом селе - 400 убитых мужчин, до войны было 450. Нет ни одного неосиротевшего двора - где сын, где муж и отец. Живут чуть не впроголодь.
Вот все в этом селе - победители, это и есть народ-победитель. Как говорится, что он с этого имеет? Ну хорошо, послевоенные трудности, пиррова победа (по крайней мере для этого села) - но перспективы? Меня поразило какое-то, явно ощущаемое для меня, угнетенно-покорное состояние людей и чуть ли не примирение с состоянием бесперспективности.
Хозяин мой говорил: «Конечно, если б не новая подготовка к новой войне, - мы бы встали на ноги, но ведь все же силы брошены на нее…» И в самом деле, все тракторные заводы продолжают ожесточенно выпускать танки.
Вырастить лошадей - тяжело, да и много лет пройдет, пока они будут работоспособны, а ждать, чтоб их дали, - не ждут.
Но больше всего поразила меня сама Земскова. Ничего общего с тем обликом, который мы, видимо, просто сочинили. Милая, обаятельная, умная и - страшно уставшая женщина. Она сказала вчера, почти рыдая: «Понимаете, жить не хочется, ну не хочется больше жить», - и несколько раз повторила это в течение дня.
И сама же указала одну из причин: вчера, например, приезжали двое - секретарь обкома и секретарь райкома - и ругали ее за отставание с севом. Советы - пахать на рогатом скоте, вскапывать землю вручную, мобилизовать всех строчильщиц.
Мужики, верней, бабы жалеют коров, и пахать можно не на всякой.
Поэтому в качестве основной меры для выполнения плана вспашки применяется… женский ручной труд. Старик, отец хозяина, сказал: «Да ведь тут львиная сила нужна, а не женская».
Конечно, жалко «конягу» Салтыкова-Щедрина, ну а представить себе на месте этого надрывающегося коняги на том же пейзаже - бабу с мотыгой или - уж куда «натуралистичнее» - бабу, впряженную в плуг, а и это - вспашка на себе - практиковалось в прошлом году, да и в этом - вовсю, на своих огородах - там исключительно.
Земскова с горечью и слезами в голосе говорила, что дом у нее заброшен, - еще сегодня: «А я и обед-то не варю; вот сегодня щей сварила, - так, пожарю немного рыбы, молока похлебаем… Маленькая семья, что ли, так потому и не естся».
Если б эта женщина занималась только домом - он процветал бы. В общем, они живут неплохо: корова, свинья с поросятами, поросенок, 0,5 огорода. Но она отрывает для дома время от общественно-партийной нагрузки - она секретарь (нелепой по идее, по-моему) территориальной парторганизации, и вот бесконечные «пустоплясы» дергают ее, «руководят» и т. д. Вчера только их было тут двое, и один из них дико накричал на нее за то, что она разрешила колхозной лошадью одной больной вдове вспахать огород. «Нельзя - весенний сев, колхозу надо пахать». Для колхоза. Вдова - колхозница, и у нее трое сирот, дети убитого солдата…
Колхоз все более отчуждается от крестьян. Они говорят: «Это работа для колхоза». Земскова говорит, что «придется итти работать на колхоз». И это у тех, которые с верой и энтузиазмом отдали колхозному строительству силы, жизнь, нервы… Это - общее отчуждение государства и общества.
Нет, первоначально было не то, и задумано это было не только для выкачки хлеба… Да они и сами понимают это.
Третьего дня покончил самоубийством тракторист П. Сухов. Лет за 30 с небольшим. Не пил. За несколько дней до этого жаловался товарищам, что «тоска на сердце, и с головой что-то делается». Написал предсмертную записку: «Больше не могу жить, потерял сам себя». «У него, правда, что-то все не ладилось, - говорила Земскова, - но человек был неплохой. С женой неважно жили, она его слишком пилила, чтоб и в МТС работал, и тут норму выжимал».
Он повесился на полдороге от Старого Рахина до станции, невдалеке от дороги. Путь к себе заметил - пучками черемухи и сломленными верхами ели, - «партизанская манера путь указывать», - заметил Земсков.
Говорила вчера с председателем колхоза - Качаловым. Потерял на войне троих сыновей, один имел высшее образование, историк. Жаловался на сердце - у всех неврозы, неврастения, все очень мало и плохо едят, «больше молоко».
…
Рассказ о женщине, которая умерла в сохе. «Некрасиво получилось». Коняги. Вчера многие женщины, по 4-6 человек, впряглись в плуг, пахали свои огороды, столь ненавидимые государством. Но это - наиболее реальный источник жизни и питания. На колхоз - надежда неполная, тем более что пашут и сеют «от горя», кое-как.
…
И эта страшная «установка»: «Не вооружать паспортами»! Оказывается, колхозники не имеют паспортов. Молодежи они тоже не выдаются - чтоб никто не уезжал из колхоза. Федорова взяла к себе «техничками» двух молодых колхозниц и выправила им паспорта. Земскова рвала и метала:
- Зачем ты вооружила их паспортами?
То же самое говорили мне и учителя:
- Земскова чинит всяческие препятствия к тому, чтоб молодежь, даже ушедшая от нас в район, получила паспорта. Это ужасно действует на ребят. Они говорят: зачем нам кончать, нас отсюда все равно никуда не выпустят, а еще говорят, что молодым везде у нас дорога…
Итак, баба умирает в сохе, не вооруженная паспортом…
Вчера, идучи к фельдшеру Бураку, видела своими глазами, как на женщинах пашут.
Репинские бурлаки - детский сон».
В годы Первой мировой царское правительство назначило всем членам семей мобилизованных пособие. Его величина определялась как стоимость установленного набора продуктов в той местности, где проживала семья. На каждого члена семьи полагалось в месяц: муки - 1 пуд 28 фунтов (27,8 кг); крупы - 10 фунтов (4,1 кг); соли - 4 фунта (1,6 кг); постного масла - 1 фунт (0,4 кг).
В СССР пособия получали максимум пятеро членов семьи, если оные были нетрудоспособны. Семьи с одним или двумя нетрудоспособными могли и вовсе не получить пособия. Само же пособие было нищенским. Выше указанный «царский набор» в СССР стоил бы более 2000 р., то есть в 10-20 раз больше, чем советское пособие, выдававшееся на всю семью в городах, и в 20-40 раз больше, чем пособие в сельской местности, где колхозникам выплаты урезались вдвое в сравнении горожанами.
Если на царский «паек» иные солдатки могли жить со всей семьей, не работая, то семьи советских воинов продолжали жить впроголодь. В сельской же местности они еще и принуждены были платить все повышаемые налоги, что лишало их всяких средств к существованию, приводя к голодным смертям и самоубийствам. Показательно, что на тыловых территориях СССР сверхсмертность мирного населения была в 1,5 раза выше, чем потери в оккупированных районах.
В 1946-1947 гг. СССР пережил третий масштабный голод. Запасы зерна, предназначавшегося для снабжения городов, иссякли весной 46-го. В связи с начавшимся голодом руководство отдельных регионов просило выдать зерно из госрезерва, но получило отказ. Вместо этого государство сняло с продовольственного пайка практически все сельское население, которому было предоставлено выживать исключительно за счет собственного подсобного хозяйства, в свою очередь облагаемого налогом. При этом из-за директив по максимизации хлебозаготовок в 8% колхозов оплата трудодней зерном была прекращена (в Черноземье не выдавали зерно больше половины колхозов), а большинство остальных выдавало не более 1 кг зерна в день. Денежная оплата труда в 30% хозяйств не осуществлялась, поэтому приобрести продовольствие за деньги люди также не могли. Зато цены на хлеб в государственных магазинах (для продуктов, выдаваемых по карточкам) были повышены вдвое. Одновременно власти упразднили льготы по уплате сельскохозяйственного налога для семей погибших на фронте и получивших инвалидность в ходе боевых действий, грозя крупным денежным штрафом или конфискацией скота за задержку выплаты.
19 сентября 1946 г. Сталин создал Совет по делам колхозов, который, в частности, должен был изъять государственные земли, «незаконно присвоенные» во время войны крестьянами. 25 октября вышло постановление правительства «О сохранности государственного зерна», которое предписывало Министерству юстиции в десятидневный срок завершить расследование дел и со всей строгостью применить пресловутый закон «о трех колосках». В ноябре-декабре 1946 г. более 53 300 человек были приговорены к тяжелым лагерным работам за «воровство» колосков или хлеба. Тысячи председателей колхозов были арестованы за «вредительство в кампаниях по хлебозаготовкам». На пике голода, в феврале-мае 1947 г. было организовано принудительное размещение среди населения очередного облигационного государственного займа.
В результате весной 1947 г. в одной только Воронежской области число больных с диагнозом «дистрофия» составляло 250 000 человек, всего по РСФСР – 600 000, на Украине - более 800 000, в Молдавии - более 300 000. Смертность от дистрофии достигала 10% от общего числа людей, которым был поставлен этот диагноз. Особенно высокой была детская смертность, составлявшая половину (49,6%) избыточных демографических потерь на детей в возрасте до 15 лет в 1947 г. В ряде областей Украины и Черноземья были отмечены случаи каннибализма. В частности, на территории УССР с января по июнь 1947 г. официально зарегистрировано 130 случаев людоедства и 189 случаев трупоедства.
5 июня 1947 г. вышли два указа, усиливающих наказания за «посягательство на государственную или колхозную собственность». «Виновные» подлежали отныне наказанию от 5 до 25 лет лагерей. Всякий, кто знал о готовящейся краже или стал свидетелем самой кражи и не донес об этом, подлежал наказанию от 2 до 3 лет. Уже концу первого полугодия 1947 г. под этот указ попали более 380 000 человек, из них 21 000 составили подростки в возрасте до 16 лет. Приведем вердикт суздальского народного суда от 10 октября 1947 года: «Н.А. и Б.С., несовершеннолетние, в возрасте пятнадцати и шестнадцати лет, охранявшие ночью колхозных лошадей, были пойманы с поличным при воровстве трех огурцов в колхозном огороде… …Приговорить Н.А. и Б.С. к восьми годам лишения свободы в трудовой колонии общего режима».
За 6 лет по новому закону были репрессированы 1 300 000 человек. Большой процент среди них составляли женщины – вдовы погибших на фронте воинов, матери, которым нечем было кормить детей. К концу 1948 г. в лагерях содержалось 500 000 заключенных женщин, что было вдвое больше, чем в 1945 г.
Третьего голодомора можно было избежать. В 1947 г. США предложили помощь всем европейским странам, пострадавшим в ходе Второй мировой войны, в рамках Плана Маршалла, который помог в кратчайшие сроки восстановить экономику западной Германии. Но Сталин от помощи союзников отказался. Более того, поддерживая престиж страны-победительницы, СССР продолжал экспортировать зерно за рубеж. Исследователь В.Ф. Зима указывает: «Голода 1946-1947 гг. в СССР могло не быть, поскольку государство располагало достаточными запасами зерна. Одна его часть, не самая крупная, экспортировалась. В течение 1946-1948 гг. экспорт составлял 5,7 млн т зерна, что на 2,1 млн т больше экспорта трех предвоенных лет. Другая, основная часть запасов никак не использовалась. На не приспособленных для хранения складах зерно портилось настолько, что не годилось к употреблению. По неполным подсчетам, за 1946-1948 гг. в целом по СССР было начисто загублено около 1 млн т. зерна, которого могло хватить многим голодающим».
В общей сложности в 1946-48 гг. было экспортировано 4,43 млн. т. зерна, причем из 1,23 млн. т., экспортированных в 1946 г., по меньшей мере 0,5 млн. т. было экспортировано во Францию. В том же году 350 тыс. т. зерна было вывезено в Румынию, а в 1947 г. - 600 тыс. т. зерна в Чехословацкую республику. Польша получила из Советского Союза 900 тыс. т. хлеба.
«И вот еще чего не забудь, - говорил своему помощнику маршал Конев. - Какими хамскими кличками в послевоенном обиходе наградили всех инвалидов! Особенно в соцобесах и медицинских учреждениях. Калек с надорванными нервами и нарушенной психикой там не жаловали. С трибун ораторы кричали, что народ не забудет подвига своих сынов, а в этих учреждениях бывших воинов с изуродованными лицами прозвали «квазимодами» («Эй, Нина, пришел твой квазимода!» - без стеснения перекликались тетки из персонала), одноглазых - «камбалами», инвалидов с поврежденным позвоночником - «паралитиками», с ранениями в область таза - «кривобокими». Одноногих на костылях именовали «кенгуру». Безруких величали «бескрылыми», а безногих на роликовых самодельных тележках - «самокатами». Тем же, у кого были частично оторваны конечности, досталось прозвище «черепахи». В голове не укладывается! Что за тупой цинизм? До этих людей, похоже, не доходило, кого они обижают! Проклятая война выплеснула в народ гигантскую волну изуродованных фронтовиков, государство обязано было создать им хотя бы сносные условия жизни, окружить вниманием и заботой, обеспечить медицинским обслуживанием и денежным содержанием. Вместо этого послевоенное правительство, возглавляемое Сталиным, назначив несчастным грошовые пособия, обрекло их на самое жалкое прозябание. Да еще с целью экономии бюджетных средств подвергало калек систематическим унизительным переосвидетельствованиям во ВТЭКах (врачебно-трудовых экспертных комиссиях): мол, проверим, не отросли ли у бедолаги оторванные руки или ноги?! Все норовили перевести пострадавшего защитника родины, и без того нищего, на новую группу инвалидности, лишь бы урезать пенсионное пособие...»
Миллионы воинов вернулись с фронта изувеченными. Порядка 85000 не имели рук и ног. Советские города оказались буквально переполнены калеками, вынужденными побираться на вокзалах, в поездах и на улицах.
Сталин не желал, чтобы что-либо навевало народу тягостные воспоминания о войне, которые могли сказаться на его собственном культе. «Фронтовики, для Сталина, были трагедией… - замечал А.Д. Папанов, - вернулись живые свидетели преступных приказов…». В 1947 г. вождь приказал закрыть открывшийся музей обороны Ленинграда и отменил празднование Дня Победы. Были также отменены ранее данные ветеранам льготы: право на бесплатный железнодорожный билет раз в год и доплату 1 р. 20 коп. в месяц за орден.
Следить за инвалидами начали еще в ходе войны. В течение 1943-1944 гг. местные органы госбезопасности выпустили несколько директив, требовавших «профилактировать» инвалидов войны, чтобы вернувшиеся с фронта калеки не вели антисоветской пропаганды. На фоне того, как высший командный состав и партийные функционеры получали «жирные» спецпайки, оставшиеся полностью нетрудоспособными люди могли рассчитывать лишь на пенсию в размере 300 р., что составляло примерно половину оклада неквалифицированного рабочего. В деревнях же и того меньше. Кроме того, был принят специальный закон, запрещавший принимать в учреждения социального обеспечения инвалидов I и II группы, имевших родителей или родственников.
В 1948 г. власти решили очистить улицы восстанавливаемых советских городов от неприятных «примет» войны в виде изувеченных героев. Был обнародован указ «О выселении в отдаленные районы лиц, злостно уклоняющихся от трудовой деятельности в сельском хозяйстве и ведущих антиобщественный паразитический образ жизни». Расчет был точен: большинство инвалидов были вчерашними колхозниками, от которых отказались родные, и новый закон должен был напугать последних перспективой попасть в ссылку из-за нищенствующего родственника.
Для острастки самих инвалидов было проведено и несколько публичных уголовных процессов. Так, в поселке Кожва Коми АССР был выявлен т.н. «Союз инвалидов войны», организованный несколькими бывшими офицерами Красной армии. Группа вела антисоветские разговоры о плохом положении инвалидов в Советском Союзе.
Эти меры однако, не дали необходимого результата, и власти пошли проторенной дорогой, опробованной еще при «паспортизации». Буквально в одну ночь инвалиды вдруг исчезли с улиц городов. Родственники тех, у кого они были, тщетно пытались узнать, куда делись их страдальцы. Эта акция была приурочена к 70-летию Сталина - к этому юбилею страна вновь должна была убедиться, что жить стало «лучше и веселее». Схваченных и брошенных в «телячьи» вагоны калек развезли по спецобъектам, где они были обречены закончить свои дни.
Но и на этом борьба с инвалидами не кончилась. В июле 1951 г. было принято два указа, Совмина СССР и Президиума Верховного Совета СССР, - «О борьбе с нищенством и антиобщественными паразитическими элементами». После этого в крупных промышленных городах за нищенство было задержано 107766 человек, из них свыше 70% составляли инвалиды войны и труда. В 1953 г. было схвачено еще 156817 человек, занимавшихся нищенством, а в 1953 г. за «паразитический образ жизни» было задержано 182342 человека. Тем не менее, в 1954 г. глава МВД Круглов докладывал, что «несмотря на принимаемые меры, в крупных городах и промышленных центрах страны все еще продолжает иметь место такое нетерпимое явление, как нищенство».
Отловленных, как бродячих зверей, героев войны, разместили в отдаленных спецобъектах, чаще всего, бывших монастырях: Кирилло-Белозерском, Александро-Свирском, Горицком Воскресенском, в Нило-Сорской пустыни... Условия там мало отличались от лагеря, и уровень смертности был желаемо для власти высоким.
Наиболее известен Дом инвалидов войны и труда на острове Валаам, где располагалось целое отделение для «самоваров». Здесь нашли последнее пристанище герои легендарных и кровопролитных боев на Невском пятачке, расположенном на левом берегу Невы, где погибли около 200 тысяч человек. После разгрома немцами этого плацдарма в конце апреля 1942 г., когда ледоход на Неве полностью отрезал 330-й полк от снабжения с правого берега, начальник штаба полка Александр Михайлович Соколов сумел раненым среди льдин переплыть на тот берег, а командир полка майор Сергей Алексеевич Блохин тяжелораненым попал в плен. Немцы ампутировали ему обе ноги выше колена, а когда уходили, принесли в избу и оставили русским женщинам со словами: «Это ваш герой, вы его и берегите». Блохина затем долго допрашивали «особисты», добиваясь узнать, почему немцы его не убили. Оставшиеся годы искалеченный майор прожил в нищете и унижении в одной из ленинградских коммуналок. В то время, как его однополчане заканчивали свои дни на Валааме… Один из них, матрос Вася Петроградский, создал там хор «самоваров». Летом дважды в день санитарки выносили своих подопечных на улицу и раскладывая на берегу. Выше всех клали Васю, затем запевалу, ниже - высокие голоса, еще ниже - басы.
Однажды на Валаам приехал молодой художник Геннадий Добров. Пораженный увиденным, он создал серию графических работ «Автографы войны», сохранив обезображенные образы настоящих героев и победителей, преданных собственным государством. «Захожу еще в одну комнату, смотрю - лежит человек, - вспоминал Добров. - Без рук, без ног. Но лежит на чистой кровати, укрытый чистым одеяльцем таким маленьким, простыней. И подушка у него, все очень чисто. И он только на меня смотрит, смотрит... Вижу - это молодой, как бы... молодой солдат, ну как вот бывают новобранцы, но потом смотрю - нет, это уж не такой и молодой, это он просто... Как бы у него лицо застыло в том состоянии, когда вот его контузило. И с тех пор оно не стареет, как бы такое... И смотрит на меня, ничего не может сказать. А мне потом сказали нянечки: «Да, его так привезли откуда-то. И он ничего не говорит, он контужен. И документов никаких при нем не было. И его история болезни чистая, ничего там не написано - кто он, откуда, кто его родители, где он служил, в каких войсках...» Ну, я сейчас же побежал обратно к себе. Взял доску свою, взял бумагу, карандаш и прибежал обратно. И сел напротив него и стал его рисовать. А он как лежал в одном положении, так и лежит. Как смотрел на меня первый раз, так и смотрит таким же взглядом ясным, таким чистым, таким проникновенным. И я его очень быстро и совершенно легко нарисовал. Потому что я его почувствовал, как будто бы это какой-то мой брат, как будто это какой-то мой родственник, как будто это человек настолько мне близкий, родной, что я просто так вот зажал зубами свои губы, чтобы они не кривились от боли и чтобы глаза еще не застилали слезы, я старался рисовать...»
Благодаря этим картинам, некоторые узнали, наконец, о горькой судьбе своих отцов и мужей…
Маршал Конев пытался изменить положение инвалидов войны. В год 25-летия Победы он обратился с докладной запиской к Брежневу, чем привел генсека в ярость. Этот документ сохранил и опубликовал в 2017 г. Степан Кашурко, к тому времени генерал-полковник и академик, посвятивший многие годы организации поиска пропавших без вести солдат.
«Бумага с грифом «Совершенно секретно» пестрела цифрами. Чем больше я в них вникал, тем больнее щемило сердце: «...Ранено 46 миллионов 250 тысяч. Вернулись домой с разбитыми черепами 775 тысяч фронтовиков. Одноглазых 155 тысяч, слепых 54 тысячи. С изуродованными лицами 501342. С кривыми шеями 157565. С разорванными животами 444046. С поврежденными позвоночниками 143241. С ранениями в области таза 630259. С оторванными половыми органами 28648. Одноруких 3 миллиона 147. Безруких 1 миллион 10 тысяч. Одноногих 3 миллиона 255 тысяч. Безногих 1 миллион 121 тысяча. С частично оторванными руками и ногами 418905. Так называемых "самоваров", безруких и безногих — 85942».
— Ну, а теперь взгляни вот на это, — продолжал просвещать меня Иван Степанович.
«За три дня, к 25 июня, противник продвинулся вглубь страны на 250 километров. 28 июня взял столицу Белоруссии Минск. Обходным маневром стремительно приближается к Смоленску. К середине июля из 170 советских дивизий 28 оказались в полном окружении, а 70 понесли катастрофические потери. В сентябре этого же 41-го под Вязьмой были окружены 37 дивизий, 9 танковых бригад, 31 артполк Резерва Главного командования и полевые Управления четырех армий.
В Брянском котле очутились 27 дивизий, 2 танковые бригады, 19 артполков и полевые Управления трех армий.
Всего же в 1941-м в окружение попали и не вышли из него 92 из 170 советских дивизий, 50 артиллерийских полков, 11 танковых бригад и полевые Управления 7 армий.
В день нападения фашистской Германии на Советский Союз, 22 июня, Президиум Верховного Совета СССР объявил о мобилизации военнообязанных 13 возрастов — 1905-1918 годов. Мгновенно мобилизовано было свыше 10 миллионов человек.
Из 2-х с половиной миллионов добровольцев было сформировано 50 ополченческих дивизий и 200 отдельных стрелковых полков, которые были брошены в бой без обмундирования и практически без надлежащего вооружения. Из двух с половиной миллионов ополченцев в живых осталось немногим более 150 тысяч».
Говорилось там и о военнопленных. В частности, о том, что в 1941 году попали в гитлеровский плен: под Гродно-Минском — 300 тысяч советских воинов, в Витебско-Могилёвско-Гомелъском котле — 580 тысяч, в Киевско-Уманьском — 768 тысяч. Под Черниговом и в районе Мариуполя — еще 250 тысяч. В Брянско-Вяземском котле оказались 663 тысячи, и т.д.
Если собраться с духом и все это сложить, выходило, что в итоге за годы Великой Отечественной войны в фашистском плену умирали от голода, холода и безнадежности около четырех миллионов советских бойцов и командиров, объявленных Сталиным врагами и дезертирами.
Подобает вспомнить и тех, кто, отдав жизнь за неблагодарное отечество, не дождался даже достойного погребения. Ведь по вине того же Сталина похоронных команд в полках и дивизиях не было — вождь с апломбом записного хвастуна утверждал, что нам они ни к чему: доблестная Красная Армия врага разобьет на его территории, сокрушит могучим ударом, сама же обойдется малой кровью. Расплата за эту самодовольную чушь оказалась жестокой, но не для генералиссимуса, а для бойцов и командиров, чья участь так мало его заботила. По лесам, полям и оврагам страны остались истлевать без погребения кости более двух миллионов героев. В официальных документах они числились пропавшими без вести — недурная экономия для государственной казны, если вспомнить, сколько вдов и сирот остались без пособия».
Вторая мировая война на десятилетия вперед определила развитие отечественной культуры, став центральной ее темой. Само собой, наиболее острые и больные вопросы преимущественно оставались за рамками выходящих литературных, исследовательских, мемуарных и кинематографических произведений. Даже воспоминания советских военачальников старательно правила цензура, дабы они отвечали линии партии. А так как линия регулярно колебалась, то, к примеру, «мемуары» Жукова имеют серьезные расхождения в изданиях разных лет. Сам Сталин и вовсе был против выпуска подобных мемуаров. Маршал Василевский вспоминал, что в 1950 г. в Воениздате уже лежали рукописи двух сборников воспоминаний: «От Сталинграда до Вены» и «Штурм Берлина». Но «вождь» не разрешил их публиковать, заявив, что «писать мемуары сразу после великих событий, когда еще не успели прийти в равновесие и остыть страсти, рано, в них не будет объективности».
Хватало при этом писателей-поденщиков, обративших тему ВОВ в способ заработка и, так сказать, вхождения в литературу. Они и подобные им кинематографисты поставили «военные» произведения на конвейер, лишь девальвировавший кровоточащую тему.
Впрочем, жизнеутверждающие ленты времен самой войны, такие как «Жди меня», «Живет такой парень», «В 6 часов вечера после войны», «Повесть о настоящем человеке», «Воздушный извозчик» и др., действительно, помогали советским людям переносить тяготы, давая веру - в победу, в то, что любимые непременно вернутся, показывая героев, на которых хотелось равняться, и которые становились кумирами зрителей. Артисты постоянно ездили на фронт и в госпиталя, выступая во фронтовых бригадах и тем поддерживая моральный дух бойцов.
Литературными корифеями того времени были сын полковника-белоэмигранта, всю жизнь скрывавший это родство, К.М. Симонов и сын раскулаченного крестьянина А.Т. Твардовский. Последний создал величайшее произведение русской словесности со времен пушкинского «Евгения Онегина» - поэму о бойце «Василий Теркин». Ему же принадлежат короткие и емкие строки, выражающее общее чувство фронтовиков, которым посчастливилось уцелеть в мировой бойне:
Я знаю, никакой моей вины
В том, что другие не пришли с войны,
В то, что они - кто старше, кто моложе -
Остались там, и не о том же речь,
Что я их мог, но не сумел сберечь,-
Речь не о том, но все же, все же, все же...
В дальнейшем заговорило о себе уже младшее поколение фронтовиков. Юлия Друнина и Николай Старшинов, Михаил Дудин и Григорий Поженян, Сергей Орлов и Семен Гудзенко… В прозе явилось целое направление, получившее название «лейтенантская проза». К этому течению относят Юрия Бондарева, Бориса Васильева, Василя Быкова, Константина Воробьева, Евгения Носова, Василия Гроссмана, Виктора Некрасова, Виктора Астафьева. Опаленная войной юность требовала выражения, осмысления пережитого. Наиболее мощно это проявится у Астафьева, которого и за перо побудит взяться невозможность терпеть ложь о войне. В 1982 г. он напишет:
«…мы воевали на пределе всего - сил, совести, и вышла наша победа нам боком через много лет. Бездарные полководцы, разучившиеся ценить самую жизнь, сорили солдатами и досорились! Россия опустела, огромная страна взялась бурьяном, и в этом бурьяне догнивают изувеченные, надсаженные войной мужики. Зато уж наши «маршАлы», как они себя называют, напротив, красуются на божнице, куда сами себя водрузили. Тут один курносый, безбородый и беспородный «маршАл», видно, из батраков, да так на уровне деревенского неграмотного батрака и оставшийся, Белобородов или кто-то ему подобный договорился по телевизору: «Герои наши солдаты, герои, переходили Истру по пояс в ледяной воде, проваливались в полыньи, тонули, а все-таки взяли город. Первая наша победа!» И ему хлопают, а его бы в рыло хлобыстнуть и сказать: «Ты, тупица набитая, хвалишься своим позором! Немцы под Москвой! Кругом леса, избы, телеграфные столбы, марево кругом, солома и много чего, а у тебя солдаты Истру переходят по пояс в ледяной воде...»
Да ведь не поймет, ибо такому нравилось гнать солдат вброд, что и на Днепре переправлялись на сподручных средствах, сотни людей утонули. Хоть один сука-командующий попробовал бы под огнем плыть на этих «сподручных средствах».
Я только теперь и понял, что сами эти разрядившиеся и с помощью генералиссимуса разжиревшие враги нашему народу и своему отечеству самые страшные еще потому, что, сытые и тупые от самодовольства, ничего не знают и знать не хотят о своем народе, и обжирали, и обжирают его со всех сторон.
Самое страшное еще в том, что они породили себе подобных тупиц и карьеристов, «ржевская битва» всегда может повториться, только формы и размеры ее сейчас будут катастрофически огромными».
|
