Приобрести книгу в Озоне и нашей Лавке:
https://vk.com/market-128219689?screen=group
«С рассвета – белые лоскутки облаков. Небо густой синевы. И все ярче, горячей солнце. И уже резкие тени в траве, лесу.
Раскачиваются ветки яблони подле моего окна. Скворчат слетки скворцы.
Возле черемухи всегда гудят мухи, жуки, а лепестки на самой длинной ветке (она из тени сарая тянется к свету) свернуты тлей в желтоватые трубочки.
Доцветают купальницы – тропинки под окнами в крупных янтарных лепестках: я привез их из леса и посадил здесь два года назад. Слетки скворцы уже ворчливо скрипят на березах вокруг скворечен.
Я пошел и прилег на штабель теса – горячие доски накалили спину. Солнце быстро заплавило лицо жаром…
Цветут незабудки, полянка у забора – темно-голубая. Напевает мухоловка пеструшка: повторяющаяся, однообразная песенка.
Чуть заметно подрагивают листья на яблоне – возле самого подоконника.
Измучен литературной работой до степени, когда притупляются инстинкты. Словно в тифу, и этот тиф еще не оставил меня…
К полудню небо принялось хмуриться, то накрапывал дождь, то снова сияло солнце, а вдали погромыхивал гром.
По дороге к озеру вечерами грустно распевают целые хоры зарянок, а совсем возле озера, в темном еловом бору, всегда звучно и громко поет певчий дрозд. Невдалеке поют и другие, но песня этого особенно богата и полнозвучна. Он набирает строфы неторопливо, словно наслаждаясь в паузах отголосками своего чудного покрика. Обычно поет он в сумерках, когда лес погружен в тишину, и уже бело выходит луна – без света, пустая, недвижная. Этот бор на болотистой почве. В сильные ветры здесь часто рушатся ели. Тропинки замшелые. Шаг по ним бесшумен. А вокруг смещаются столбики комаров…
Благословенно лето, благословенно тепло, благословенны звери, листья, трава, ветры, реки и солнце!
И будь проклята эта борьба за жирный кусок, насыщение честолюбия, подлая и преступная возня за власть! Каким то гнойным нарывом на теле природы эти дела людские…
Солнце, трава, дороги, лесные закоулки, тихие ручьи… кланяюсь вам, люблю вас. Для меня только вы и есть правда жизни…»
Ю.П. Власов
Юрий Петрович очень любил природу. Он глубоко переживал ее варварское уничтожение в Москве, не раз выступал по экологическим вопросам. Писатель мечтал жить на природе, в своем доме, любуясь красотами лесов и полей, вслушиваясь в тишину, нарушаемую лишь птичьим пеньем. В его доме в разное время жили птицы, и квартира оглашалась их щебетом. Один щегол даже выучился говорить. Когда дача еще не была продана во имя работы над «Особым районом Китая», там, в клетке, жила прожорливая сойка, подобранная Власовым в лесу со сломанным крылом. А снаружи, к сосне была прикреплена кормушка для дятла, всегда прилетавшего к ней к восторгу в то пору еще маленькой старшей дочери Юрия Петровича Алены. Не забывались и синицы, для которых в зимнюю пору вывешивалось сало. «Отец не был грубым, жестким, - рассказывала Ирина Власова изданию Совспорт. - Отличался исключительным жизнелюбием. Видел красоту жизни и радовался ей. Всегда держал птиц, собак, на охоту ездил. Обожал нашего кота Канта. Ему шесть лет, под шесть кило весом - рыжий вислоухий шотландец. Его выбросили на дачах в Серебряном Бору - нам его привезла подруга. Юрий Петрович относился к нему как к ребенку. Они были даже немножко похожи - два больших добрых кота».
Я не испытывал полного счастья ни на Олимпийских пьедесталах почета в Риме (1960) и Токио (1964), ни в ночи побед на чемпионатах мира или после больших рекордов – наутро о тебе пишут едва ли не все газеты мира, – ни даже тогда, когда выходили мои книги, ради которых я жил и живу.
Я всегда был полон чистого, светлого счастья, когда около меня были земля, поле, травы, лес, снег или небо – бездонный голубой колодец. Мне 14 и мне 56 – все равно я одинаково взволнован, когда вижу синь неба, белогрудые облака, истекающее жаром солнце. Это – заветное, истинное счастье. Мне не удается, а я тоскую – жить с землей, вставать с рассветами, трогать травы, слышать, как качаются ветви. Но во всю жизнь я так и не заработал даже на маленький дом. Всю жизнь я стучу на машинке. Наливается болью голова. Смешиваются строки – это устают глаза. Только труд. С утра до ночи труд – каждый месяц, каждый год. Один вал неизбывного труда. Рабство… И тоска по ветру, остуженному землей, птичьему голосу (в тишине осени или позднего зимнего утра) – он повисает в своей значительности. Я люблю белые ленты дорог – пыль едкой пудрой. Брести босиком – горячая, ласковая. А лес после дождя – это заглушенный, замедленный шум. Нет звуков по раздельности – один низковатый общий шелест. И эти кисти красных ягод на рябине. И белые белые стволы берез. И зимний ветерок, дымком окуривающий глянцевитый наст, в котором тускл, недвижим свет. Снег – это замурованная вода. Топить его ладонями. Моя самая искренняя привязанность – деревья. С ними – особые отношения. Я болею, когда вижу следы увечий от людских рук. Вековые деревья. Я слышу их ход своей грудью. Неторопливый ход то в одну, то в другую сторону. Вся дрожь длинного ствола. Закручивание его вокруг оси – всей массы веток, как движение юбки, запаздывающей за женщиной.
А красные угли? Бесшумный расплав огня, вдруг возникающий на них: белый, невысокий. Продолговатые ячейки угля, Почему поленья, прогорая, делятся на вытянутые прямоугольники? Проседание углей. Темноватый фиолетовый отсвет застывающих углей: под темнеющей шапкой дремота багровых углей, спекшихся в единое. И поскрипыванье ставни. И вся тишина дома, леса, мира, внезапно навалившаяся на тебя. Очень глубокая, проникновенная тишина. И смыслы многих лет. И горечь утраты жизни. Ускользает – не остановишь…
И чувство любви ко всем дням. И еще не истаявшие надежды…
Написал это, а сегодня 5 июля 1992 г., и ушел в другую комнату, сел – не по себе. Вернулся. Смотрю на листок. Что то не так, не то… И вдруг как пронзило: стон! Стон целого народа – мы слышим его с рассвета до рассвета.
Повержена, обездвижена, обобрана Россия.
Вера в Бога – обратная сторона веры людей в добро. Избившись в борьбе за существование, не получая добра, имея в жизни лишь напряжение, несправедливость, ложь, зло, боль, люди обращаются к…. Богу.
Будь людям хорошо, вряд ли бы большинство из них обращались к Богу. Ибо там, где сытость и относительная благоустроенность быта, очень мало места для Бога.
Сколь ужасной была бы судьба народа, не окажись он в результате ленинской утопии на краю экономической пропасти. В сытости одичание от убойных догм ленинизма зашло бы столь глубоко, что еще бы 20… 40 лет – и уже народился бы невозвратно новый человек. И тогда уже никакие потрясения не способны были бы его изменить…
Белое, красное, черное (погромное)… – ни одно из движений не ведет к цели, бьет мимо цели, хотя с разной степенью приближения.
Каждое из движений находит отзвук в душе народа, при определенных обстоятельствах способно и увлечь его.
В чем дело? Почему столь противоположные по лозунгам движения находят понимание в одной и той же среде?
Среда обладает определенными свойствами, признаками, которые и делают ее восприимчивой к ним, этим лозунгам, казалось бы, разным направлениям жизни.
В основе белого, красного и черного одни и те же чувства, составляющие заметную часть характера народа, его облик: нетерпимость, ненависть, опора на насилие. Все то, что делает среду восприимчивой ко всему спектру зла.
Пока народ не исторгнет из себя нетерпимость, насилие как средство организации жизни на всех уровнях общества, пока не исключит ненависть как чувство самоутверждения (несущее, победное чувство), он (народ) обречен метаться от белого к красному, от красного к черному, разрушая себя, уступая злу и гниению. И никакие реформы не дадут устойчивости его бытию. Идет процесс преодоления народом себя, процесс освоения новой стадии духовного формирования великой нации. Без преодоления данных качеств, сложившихся исторически, невозможно политическое, экономическое, культурное развитие национального государства.
Поэтому все, кто препятствует этому процессу, ставят под угрозу существование народа, который уже сейчас, в надрыве от ужасов ленинизма (нужды, тяжкого строительства социализма, миллионных потерь), готов разбрестись куда глаза глядят. Ибо черпает он со дна уже последние силы для своего прожития.
Надо не ставить препятствия ради групповых корыстных целей (сохранения власти, выгод и т. п.), догм изжившего себя учения (утопии), а стремиться кратчайшим путем к хозяйственному и политическому возрождению. Силы народа на пределе. Всякая политическая игра – безнравственна и преступна.
Ю.П. Власов
Воплотить мечту о тихой жизни на лоне природы так и не удалось. Не удалось, даже когда позади осталось политическое ристалище, помост, выход на который атлету духа оказался наглухо закрыт. На это просто не было денег... «За усталостью, горечью обид приходит тоска. Такая огромная – не уместится в душе! - писал Юрий Петрович. - Невыразимо жаль дней. Сматывается жизнь, укорачивается. А она так дорога! Не отрываясь, смотрел, смотрел бы… на каждую травинку, на каждое облако… И ласкаешь взглядом все вокруг, будто сейчас умирать. Господи, это богатство – жизнь! На что ж мы его размениваем? Такое богатство – не охватишь взглядом, не выслушаешь – сколько прелестных звуков. И краски – сколько цвета, сочетаний! И все это мы не замечаем. Ради чего не замечаем? Что приобретаем взамен?.. А ветер – что лучше? А шум листвы? А плеск ручья, дождя?.. Что же мы ищем? За что травим друг друга?.. Тоскую по жизни. Живой, а будто уже умираю».
В конце 80-х на встрече в студии Останкино Власова спросили:
- Вы счастливый человек?
И «сверхчеловек» тотчас ответил:
- Нет.
Его жизнь, полную боли, предательств и потерь, действительно, трудно назвать счастливой. Самую жестокую потерю судьба приберегла для него под занавес жизни... Лариса... Неубереженная берегиня...
«И я уже твердо уверовал: для того чтобы хоть немного приблизиться к счастью (то есть не терять себя, не предавать себя, следовать своему назначению, вообще по возможности верно выдерживать достойное направление в жизни – то самое, которое после не доставит мук раскаяния, стыда, неуважения и презрения к себе), надо слушать сердце и не верить даже безукоризненно логичным, умным и самым привлекательным построениям философий, если от них оторвана душа.
Я понял (и это делает меня счастливым): добро проявляет себя лишь в преодолении зла, рядом со злом. Добро встает во весь рост, проявляет величие, красоту и великие созидательные свойства, лишь противопоставляя себя злу.
Я обнимаю жену, ласкаю, целую в губы. Целую долго. Перед моими глазами изгиб молодой белой шеи, пряди темных волос. На улице жарковато, из открытой балконной двери наплывает духота, поэтому кожа влажновата, и губы слегка липнут к ней.
Я целую долго.
И шепчу:
– Пусть никогда не поблекнет эта белизна шеи, твоя стать, звук твоего голоса.
Лариса шепчет:
– Так не бывает.
Я отвечаю едва уловимым движением губ:
– А я попрошу Бога. Пусть для тебя сделает. Мои годы позади. Пусть пощадит тебя… Я очень люблю тебя… Я очень попрошу Бога за тебя, очень…
Я чувствую, как вздрагивает Лариса, как горячо, медленно соскальзывает мне на губы ее слеза… Первая и последняя любимая моя женщина.
Это было сегодня, 23 июля 1990 г., ближе к вечеру. Господи, даруй нам жизнь, не отнимай!..»
Ю.П. Власов
Господь не услышал этой мольбы и забрал Ларису раньше Юрия Петровича. Рок - она ушла о той же болезни, что и Наталья Федоровна. Сгорела от рака... Незадолго до ее кончины Власовы повенчались. Юрию Петровичу было 80, когда ушла его берегиня. А 13 февраля 2001 года не стало его самого. У супругов осталась дочь Ирина, педагог математики и информатики.
Незадолго до кончины Власов впервые за 30 лет встретился со своей старшей дочерью. Алена окончила МГУ, работала искусствоведом в Третьяковской галерее, растила двоих сыновей, внуков самого сильного человека планеты... Она так и не смогла простить отцу второй женитьбы. Но когда ему стало очень плохо, и дядя, Борис Петрович, попросил её приехать, возможно, даже проститься, Алена приехала. Однако общались отец и дочь ровно неделю. Юрий Петрович выжил, и Алена снова исчезла.
В последние годы жизни о Юрии Петровиче практически не вспоминали. Разве что к юбилейным датам появлялись короткие материалы - преимущественно о его спортивных достижениях. В одном из последних интервью, Андрею Пуминову, в 2006 году он говорил: «У нас вообще нет политической обстановки, у нас - политические перестановки... ...Благополучие России проклято всеми ее врагами. Наша Родина была другая... Ее любили. А теперь ее продают. Я задавал такой вопрос Владыке Питириму, он мне сказал так: «Как только чиновники переоформят пахотные земли в собственность, следом ее переоформят в собственность или аренду иностранцам. И всё. Они будут иметь полное право требовать ввести войска НАТО для защиты своей частной собственности». Единая и неделимая Россия. Это сейчас самое главное. Но единая с кем? Со своим народом или единая с Америкой и Европой? Важно, чтобы Россия осталась нашей землей, нашей Родиной. Если так сделать не удастся, то я вижу к 2012 - 2015 году тяжелейшие испытания, и не только в нашей стране, но и в мире. И никто не поможет».
Юрий Петрович оказался пророком, и в 2014 году грянула война, которая продолжается по сей день, и конца которой ему не суждено было увидеть.
«Что было главным в Юрии Власове, в чём смысл его появления в нашем мире? - писал Данила Духовской-Дубшин. - Я думаю в том, что он явил пример того, как привлекательна и чиста может быть сила, сопряжённая с достоинством. Как красив, во всех смыслах, может быть сильный человек, если сила в нём не связана с плотской чрезмерностью и излишествами.
Юрий Петрович Власов был чистейшим образцом русского интеллигента. Временами мятущийся, временами наивный, часто беззащитный перед грубостью мира, жизнь он воспринимал как служение. Он умел себя отдавать, и этого в нём было намного больше, чем себялюбия или чемпионской гордыни».
Одним из первых на известие о смерти Власова откликнулся Шварценеггер: «Юрий Власов всех нас учил, что „невозможно“ — это просто слово. Он был первым, кто толкнул 200 килограммов, и он вдохновил меня, когда я встретил его молодым атлетом в 1961 году. Когда мне посчастливилось по-настоящему узнать его позже, я был потрясен: этот человек являлся не просто отличным атлетом — он был великим мыслителем. Власов говорил о поэзии и политике как профессор, и прочитал больше книг, чем поднял штанг. Он объяснил мне, что сила тела ничто по сравнению с силой духа, он был одним из сильнейших людей в мире и считал, что настоящая сила исходит из слов».
Прах Юрия Петровича Власова был кремирован и захоронен в колумбарии Новодевичьего кладбища. Глубоко осмыслив русскую катастрофу ХХ столетия, продолжающуюся доныне, он с горечью и болью взирал на положение по существу оккупированной России (недаром на вопрос журналиста о «нашей стране» вскинулся Власов болезненно-саркастически: «Нашей?!») и русского народа, вытесняемого с собственной земли, истребляемого, растлеваемого лжецами и предателями. И все же непобедимый борец, до конца во всем оставшийся верен себе, правде, чести, Отечеству, народу, не терял веры в будущее России: «Сверкнет и взойдет наше солнце победы. Наша победа. И ветры, дожди возрождения смоют, унесут всю нечисть со всеми ее гнилыми словами и мразью дел. И все разлученные, оболганные, обобранные и преданные соберутся в один дом — свой Дом — для жизни, для простого людского счастья. Дом, в котором не будет места предателям...»
|
