«Суд потомства, живых над умершими, может быть правым;  суд живых над живыми — всегда неправ».

Дмитрий Мережковский. «Розанов».

«Where is justice? Where is punishment?  
Or have you already said to the world: 
Here is justice, here is punishment».

(«Где справедливость? Где наказание?
 Или ты уже сказал миру: 
вот справедливость, вот наказание»).
Biohazard — «Punishment».

Когда он поступал на юрфак, в его голове гулял ветер. Нет, не отсутствие знаний или амбиций. Напротив. Правовую стезю он выбрал не по наитию — он хотел менять мир. Однако когда тебе лишь семнадцать, всё кажется светлым, полным перспектив. Несправедливость, произвол и коррупция — тогда это воспринимается отвлечённо, как слова из учебника. Ты думаешь, что сможешь изменить сложившийся порядок вещей.
Эта иллюзия жила с ним весь первый курс, когда читали теорию государства и права, философию, культурологию, историю, основы экономической теории — всё это было интересно, но бесплотно. А на втором курсе он понял: его благородные устремления — глупость. И он осознал это не в аудитории, а глядя на тех, кто уже давно играл по другим правилам.
Всё началось, когда он решал практическую задачу.
Преподаватель, бывший военный прокурор, грузный мужчина с залысинами и одутловатым лицом, предложил разобрать ситуацию: четверо отморозков заманили к себе, изнасиловали, а потом «случайно» убили несовершеннолетнюю девушку («почти вашу сверстницу»). Всё это происходило в состоянии алкогольного и наркотического опьянения. Когда преступники протрезвели и осознали содеянное, они запаниковали, а затем попытались избавиться от тела. Хотели расчленить, но привлекли к себе внимание соседей. Те вызвали полицию.
Дальше — как будто бы очевидно.
— Это реальный случай из практики, — снисходительно усмехаясь в усы, прокомментировал преподаватель. — Какую меру наказания вы бы определили этим молодым людям? С учётом одинаковой степени их вины и несомненности улик?
Будучи прилежным учеником, Габриэль поднял руку и отчеканил соответствующие статьи уголовного кодекса, назвав максимальную меру наказания. Не смертную казнь, не пожизненное, но двадцатка.
— Похвально, Родригес, — прозвучало в ответ. — Ты хорошо изучил теорию. Это тебе пригодится. У кого ещё какие мысли на этот счёт?
Другие студенты неуверенно поддержали:
— Мы согласны с Родригесом. Он всё правильно изложил.
Преподаватель вздохнул. Затем лукаво обвёл взглядом аудиторию.
— Что если я скажу, что отец одного из убийц — нефтепромышленник, второй — сын депутата, третий — из семьи генерала?
Габриэль и другие студенты переглянулись. Кто-то пожал плечами. С задних рядов неуверенно прозвучало:
— Им дали меньше?
Преподаватель усмехнулся.
— Немного теплее. Но всё равно холодно.
По аудитории прокатился гул недоумения.
— Их… оправдали?
Преподаватель кивнул:
— Кто это сказал — может не приходить на экзамен. Сдал автоматом.
Габриэль попытался возражать:
— Но как, сеньор Васкес? Каким образом?
Другие студенты одобрительно зашумели. Хотя кто-то заметил:
— Папаши отморозков отмазали.
Преподаватель кивнул.
— Тоже правильно. Но отчасти.
Далее он весьма увлекательно, сжато обрисовал всю схему: как были изменены первоначальные показания, как потерялись улики, как у всех троих неожиданно нашлось алиби. Итог — дело рассыпалось, как карточный домик.
— И вы так с юмором об этом нам говорите? — изумилась сидевшая рядом с Габриэлем Эстер.
Сеньор Васкес с деланным изумлением вскинул брови.
— Но это в самом деле забавно. Нет, конечно, потом была проверка — кое-кого привлекли. Но всё равно — не двадцатка.
Выдержав паузу, преподаватель продолжил:
— В идеальном мире эти и другие преступники, несомненно, понесли бы наказание по всей строгости. Но жизнь далека от идиллии. Я говорю это не для того чтобы разрушить ваши юношеские идеалы. Просто вы должны понимать: реальность далеко не всегда справедлива.
Именно тогда Габриэль впервые осознал: прежде он верил в абстракции. Жизненная конкретика — путь договорняков, компромиссов и сделок с собственной совестью.
В этом понимании он окончательно укрепился к четвёртому курсу, когда побыл на практике в суде, а затем устроился на работу к нотариусу. Последний, оформляя его к себе, посетовал:
— Я изначально думал взять себе кого-нибудь из твоих сверстниц: покладистую, привлекательную, длинноногую и сисястую. Чтобы умела заваривать кофе… и всё остальное.
Вздохнул.
— Да вот поразмыслил – излишне. Лучше чтоб это было вне работы. Поэтому – трудись, набирайся знаний и опыта. Тебе пригодится.
В нотариальной конторе Габриэль действительно многого насмотрелся. Например, договоры дарения, где даритель — выжившая из ума старуха, которую привели угрюмые «родственники» с лицами, знакомыми по криминальной хронике. Одариваемый — такой же бандит. Ой, извините: уважаемый бизнесмен, многодетный отец, филантроп, очень набожный, каждое воскресенье посещает мессу.
Были и другие занимательные истории. Но общий поток — и правда рутинный, в правовом поле, на благо. Или хотя бы так, чтобы не нарушать видимость порядка.
Габриэль понял: система держится не на справедливости, а на документах. Чем лучше оформлены бумаги — тем меньше вопросов. 
Из нотариальной конторы путь лежал в суд. Минуя низовку — сразу помощником. Когда-то на первом курсе он запоем смотрел голливудские судебные драмы: мантии, красноречие, мудрый судья, проникшись речью адвоката, принимает вердикт. Теперь он включал только тупые комедии и исторические сериалы. Всё, что угодно, лишь бы подальше от реальности зала заседаний.
Может, в США адвокаты и бьются за правду — в Нуэво-Рома всё иначе. Защитники переливали из пустого в порожнее, наслаждаясь звуком собственного голоса. Прокуроры, не поднимая глаз, бросали: «Всё изложено в иске». Судьи зевали, глядя в окно. Один из них не просто зевнул — он уснул. Приоткрыв рот, положив подбородок на ладонь, он спал ровно до того момента, когда секретарь объявил перерыв. Никто не заметил. Или заметили, но не подали виду. В суде, как и в жизни, главное — делать вид, что ты здесь по делу.
Но это внешнее и забавное. Что касается теневой стороны… её почти не было. Отписывая решения (листочек с одним словом — «удовлетворить» или «отказать», дальше обосновывай сам), Габриэль слышал от судей в перерывах, когда они пили кофе с пирожными или что-то покрепче:
— Надо в холле повесить ценник: сколько стоит решение в пользу.
Подношения принимались почти открыто. Однажды судья поделился купюрами:
— Отписал, заслужил. Сводишь свою сеньориту куда-нибудь.
Родригес принимал, не отказываясь.
В конце концов, несмотря на пороки, система работала. На десять сомнительных актов приходилось больше обоснованных, принятых в соответствии с буквой, а иногда и духом закона.
Габриэль к тому времени не строил иллюзий. Любое неправосудное действие можно сделать легальным, если правильно обосновать. Побольше ссылок на Конституцию, статьи кодексов и законы. Речи главы государства — бессменного лидера и отца нации Фердинанда Савалласа — цитировать пока что не требовали. Настоящая демократия! А ещё — очевидная скромность человека, занимающего свой пост с начала семидесятых. Габриэль успел окончить школу, потерять девственность, поступить в вуз, завершить обучение, поработать в нотариате, в суде, а ближе к девяностым и сам надеть чёрную мантию — и всё при этом руководителе.
Что ни говори — данность. Типичная для их региона.
На момент начала войны Родригес уже два года как отправлял правосудие в Сан-Лоренцо — городке, где за периметром приличных кварталов простирался мир гетто, фавел и трущоб. Габриэль был бы и рад устроиться в другом городе, но тогда пришлось бы доплачивать. Все процедуры и так оказались затратными.
Занимался в основном уголовными делами, которых здесь было в избытке. Супруга ворчала:
— Здесь полная хрень, вечером толком никуда не сходить. 
В итоге подала на развод. Родригес не возражал. Детей у них не было, в быту благоверная оказалась бесполезна, в постели — на слабую тройку. К моменту развода Габриэль давно пребывал в связи с помощницей — покладистой блондинкой Алисой. С ней всё происходило как должно, иногда без отрыва от правосудия.
Уголовные дела напрягали и требовали разрядки — поэтому Алиса всегда была под рукой. Родригес не вёл политических дел: сугубо кражи, грабежи, убийства и изнасилования. Минимум сделок с совестью. За редкими исключениями, когда обещанное вознаграждение перевешивало чашу весов.
Привычная рутина не изменилась и после начала войны. Разве что — пара-тройка дел против студентов-идеалистов, скандировавших антивоенные лозунги. Но здесь Габриэль был подчеркнуто либерален: никаких тюремных сроков — лишь штрафы. А нескольких протестующих он вообще оправдал. Благо, формальные основания были. Полицейские в судейско-прокурорской среде не котировались, и при наличии оснований дела рассыпались. Никакой оппозиционности, фронды. Просто, направляя в суд материалы, надо хотя бы научиться писать без ошибок. Не говоря уже обо всём остальном.
Коллеги, которые занимались гражданскими и административными делами, рассматривали иски от родственников павших на фронте, а также от выживших, но получивших увечья. И те, и другие жаловались на невыплату обещанных льгот. По той же причине обращались за установлением юридически значимых фактов. Типичная история: сын (муж, брат, отец) отправился на фронт, пропал без вести, признайте его погибшим — иначе не получим пособие и скидку на коммуналку.
В общем, в условиях военного времени правосудие отправлялось в штатном режиме. И в меру справедливо — насколько это вообще возможно.
Но вот настал момент истины. То, что никакой победы не будет, стало ясно ещё до провала осады столицы противника. Не нужно быть искушённым в геополитике, чтобы понять: это начало конца.

* * *

События развивались стремительно. Первые санкции ввели ещё до начала вторжения, дальше — пошло по накатанной. Второй пакет, третий, четвёртый. Именно то, что нужно для маленькой латиноамериканской страны!
Правящий режим, однако, удивил. Тем, что продержался столь долго. Особенно после того как в Вашингтоне без обиняков назвали их «плохими парнями», а Эстрелья-Нуова — «хорошими». Истинная демократия всегда на стороне тех, кто за свободу и процветание.
Но Саваллас не сдавался. Может, от отчаянья. Может, надеялся на сделку. Габриэль не знал — и, честно говоря, ему было всё равно. Он видел только одно: страна, которую он привык считать своей, потихоньку превращалась в осаждённую крепость. И крепость эта, похоже, не собиралась капитулировать. Вопреки здравому смыслу.
Безумие нарастало с каждым днём. Парламент, давно ставший высокооплачиваемым хором, исполняющим государственный гимн, штамповал поправки в законы — одна нелепей другой. Например, запрет на чулки в сетку. Мол, разлагает моральный дух. На севере страны, где традиционалисты были сильны, одобрили: аллилуйя, сим победиши.
Правда, секс-шопы и порно почему-то не тронули — но это мелочи. Главное, нашли корень всех поражений: крупная и мелкая сетка! Не носите её, сеньориты — и наши войска немедля двинутся в наступление. А если наденете строгие платья с косынками — и вовсе пройдут несокрушимым маршем через весь континент и остановятся на лужайке возле Белого дома!
Габриэль был формально верен закону, но этот акт он просто решил игнорировать. К тому же Алиса наедине весьма любила носить сетчатые чулки — ноги у неё красивые, и в них она очень смотрелась. 
Коллеги-судьи, принадлежащие к прекрасной половине человечества, тоже плевали на запрет. Например, Тереза Мондес — эффектная темноволосая леди, чем-то напоминающая Деми Мур, — как-то, отсидев день в коллегии, расстегнула мантию. Под ней оказалось в меру пристойное синее платье. Но ноги… Кто бы стал жаловаться на подобные пустяки?
Ребята из директората, с которыми Габриэль шапочно общался, тоже лишь сдержанно сетовали: меньше нелепой нагрузки — больше эффективности. Сетчатые чулки — тот ещё вызов национальной безопасности.
Бред.
Впрочем, не все новеллы вызывали усмешку. Кое-что заставляло призадуматься. Например, фактическая легализация внесудебных казней на фронте. Плюс упрощённая процедура осуждения по тяжким уголовным делам. Габриэль не мог назвать себя гуманистом — однако не вынес ни одного смертного приговора. Даже там, где улики казались бесспорными. Не хотел марать руки. И пятнать совесть — которая и так пребывала в грязи.
Агония как она есть. 
Государственные телеканалы невозможно смотреть. Случайно включишь — а там крикливые пропагандисты, которые, перебивая друг друга, рассказывают о скором крахе США (!). Хорошо ещё — MTV и Бивиса с Баттхедом не тронули. Что странно — такие опасные конкуренты! Впрочем, нет. Ещё хлеще. На фоне некоторых физиономий из ящика двое мультяшных дегенератов смотрелись почти что профессорами.
Сам Габриэль, конечно, был не по музыке. Однако Алиса, будучи заметно моложе, смотрела. Смеялась. А почему бы и нет? Смех — единственное, что оставалось в этом кровавом театре абсурда, где ежедневно приходилось играть по правилам, которые менялись каждый день.
Несмотря ни на что, правосудие отправлялось. Дела слушались, решения выносились. Истцы, ответчики, третьи лица — одни и те же. 
Порой Габриэлю казалось: им важен не спор, а просто возможность посидеть в комфортных условиях. В половине города не было света и воды — Родригес и Алиса не раз ночевали на работе. В суде пока всё ещё функционировало.
Так продолжалось до тех пор, пока связь с Ла-Грандезе однажды не прервалась. Накануне в Вилья-дель-Соль местные жители вызволили падре, которого арестовали агенты охранки за антивоенную проповедь на похоронах партии солдат, доставленных с фронта. На западе страны прокатилась волна беспорядков: погромы вербовочных и призывных пунктов, полицейских участков. К боевикам присоединились недовольные граждане — возмущённые падением качества жизни, нехваткой товаров и лекарств.
Вишенкой на торте стало восстание в Ломас-Бланкас. Мятежники, одетые в камуфляж, вооружённые до зубов, захватили полицейское управление, мэрию и телецентр. К повстанцам присоединился местный гарнизон. Во главе — бывший офицер, чей единственный сын попал под разгон антивоенного пикета. Он не участвовал — просто проходил мимо. Но его упаковали, а затем забили в участке. Официально: двадцатилетнему парню резко поплохело от духоты. Неофициально и истинно — его измолотили дубинками.
Повстанцы выдвинули ультиматум: прекращение боевых действий, вывод войск, освобождение политзаключённых, отмена репрессивных законов, отставка правительства. В эфире захваченного телецентра зачитывались сводки с фронта и показывали видео реального положения дел.
Впервые за много лет телевизор было смотреть увлекательно. И даже весело: включаешь знакомые кнопки — там «скоро мы победим». Переключаешь выше — там поток правды.
Так Габриэль и его коллеги проводили время: посмотришь пять минут клоунаду на центральных каналах, переходишь на трансляцию мятежников — и мир играет новыми красками. Есть над чем пошутить и что обсудить. Но потом центральные каналы вдруг резко перестали работать.
Родригес узнал об этом вскоре — от председателя суда. Янки, которые накануне восстаний прямо заявили, что «конец этой тирании близок», перешли от слов к делу. Столицу бомбили. «Томагавки» причинили серьёзные разрушения. Помимо телецентра, ракеты угодили в жилые кварталы. Десятки, а возможно, и сотни жертв. Серьёзные повреждения получил президентский дворец.
Чуть позже стало известно, что в момент атаки лидер нации прятался в бункере, где его и арестовали люди из ближайшего окружения.
А потом… наступил новый мир.

* * *

Временное правительство. Отмена репрессивных и безумных законов. Триумф Андреа Новелли, которого незадолго до бомбардировки принимал в Кэмп-Дэвиде сам глава Белого дома.
Люстрации. Чистки. Страна погружена в хаос. На улицах заправляют банды.
Габриэлю выделили оружие. Охрану тоже обещали — да, видимо, позабыли. Весьма обнадёживающее начало новой эры.
Как бы там ни было, в Сан-Лоренцо Родригеса знали и почему-то считали «добрым» судьёй. Возможно, так оно и было. Сколько раз председатель распекал его за чрезмерный либерализм!
Но Габриэль был удивлён, когда члены банд выразили ему уважение. Однажды по дороге на работу его остановили — улицу перекрыли. Судья уже распрощался с жизнью. Однако, узнав, кто перед ними, бандиты отпустили его: «Дуй к себе. Ты нам нравишься».
Невероятно.
Приехав на работу, он начал день с того, что выпил. Это его успокоило.
В первые месяц-полтора после свержения Савалласа суд продолжал работать по инерции — будто ничего не случилось. Решения всё так же провозглашались именем Нуэво-Рома, приговоры отписывались со ссылками на действующие законы.
А потом Родригесу предложили повышение.

* * *

Незапятнанный. Ключевое и ёмкое слово.
И он действительно таким был. Его правосудие — даже со сделками и мелкими схемами — выглядело приемлемой альтернативой тому торжеству конформизма, которое при Савалласе стало нормой.
Родригеса и других, подобных ему, провели через все процедуры — и вот они в Верховном суде.
Родной Ла-Грандезе. Прекрасный вид из окна. Даже почти не видно руин. Недалеко — отчий дом. Уцелел.
Алису Габриэль забрал с собой. Ценными кадрами не разбрасываются. Кроме того, он и в самом деле был к ней неравнодушен. Устроил её уже не в суде — в частном секторе. Столица, даже претерпев разрушения, давала больше перспектив, чем Сан-Лоренцо.
Но самое главное.
Ему, Габриэлю Родригесу, в его неполные тридцать семь выпала историческая миссия — быть инструментом справедливости. Не единолично, не председателем, но — в коллегии.
На скамье подсудимых — поджигатели бесславной войны. Бывший глава государства, министр обороны, начальник Генштаба, ряд генералов.
С новоиспечённым верховным судьёй и его коллегами беседовали. От членов администрации президента до представителей Агентства национальной безопасности — так вместо запятнавшего себя директората назвали реорганизованную спецслужбу.
Риторика эмиссаров во многом повторяла публичные нарративы нового лидера: страна обновляется, прошлое не должно повториться, наш долг — дать преступлениям Савалласа и его клики должную правовую оценку. Это было необходимо и во внешней политике.
Спустя полгода после войны Новелли с покаянным визитом прибыл в Ла-Вилья-Реаль. Произнеся заранее отрепетированную речь, молодой президент опустился на колени, низко склонив голову перед многотысячной публикой. Глава Эстрелья-Нуова, Алехандро ди Карло, приблизился, поднял Андреа и обнял.
Общий смысл всей акции: виновен не народ, а режим. Мы восстановим добрососедские отношения между нашими странами во имя будущего наших детей.
Формой сотрудничества властей двух стран в послевоенный период стал обмен информацией в рамках предстоящих судебных процессов.
Родригес вспомнил университетский курс и то, что читал для себя. Ближайшая аналогия, которая приходила на ум, — практики сталинского СССР. Отчасти — конца тридцатых годов (показательные суды над бывшими функционерами ВКП(б), оппозиционерами и троцкистами), отчасти — наказание коллаборационистов и нацистских преступников после Второй мировой войны. И там, и тут — имела место определённая режиссура. А также договорняк.
По роду деятельности Родригесу и другим судьям приходилось периодически общаться с коллегами из Эстрелья-Нуова. Встречи происходили в приграничных городах, а также в формате официальных визитов.  Габриэля удивило, что в личном общении коллеги из соседней страны вообще не вспоминали о прошлом. Это была встреча профессионалов. Обсудить было что — и это было интересно.
С одним из них, сеньором Альфонсо Лопесом — таким же сравнительно молодым человеком, Родригес почти подружился. Точкой соприкосновения, как ни странно, оказалось не настоящее — прошлое. Лопес тоже был идеалистом, хотел изменить мир к лучшему. Биография у него была схожей: с той разницей, что он не трудился в нотариате, а сразу пошёл в суд. Начал с низов — и так добрался до кресла судьи Верховного суда. Одинаковой была и неприязнь к тому, как в кино изображают судебные заседания. Лопес даже посетовал, что спецслужбам в этом плане везёт больше: там приглашают консультантов, чтобы не снимать лажу. А суд на экране — достаточно облачить актёра в мантию и дать ему молоточек.
Чем ближе дата процесса, тем настойчивее становились эмиссары от администрации президента и АНБ. Если с людьми Новелли общение было неформальным, то ребятам из Агентства было крайне непривычно выступать в новом — демократическом — качестве. Это ощущалось в сдержанности, напряжённости, в эвфемизмах и профессиональном жаргоне, который то и дело проскальзывал в их речи.
Впрочем, один из спецслужбистов Родригеса завораживал. Руками с идеальным маникюром. И тем, как мастерски он извлекал и раскладывал на столе фотографии, документы и материалы. Как карточный шулер — столь же отработанно, быстро. Внешность — одновременно и запоминающаяся, и нет. Но в ней определённо было что-то от древнего римлянина. Взгляд — цепкий, холодный, колючий. Голос — бесцветный, ровный.
Правда, порой выходило забавно. Объясняя что-то, он вдруг словно что-то вспоминал, натянуто улыбался, извинялся — и переходил на другой тон: человечный, живой. Пояснял: издержки профессии. Хотя отмечал — полезно не только в работе. На дочерей, например, действует, когда они хулиганят. А вот супруга вовсе не замечает. Поэтому, собственно, с ней они и вместе.
Но в целом всё было ясно: виновные уже определены, осталось только оформить это юридически. Включая высшую меру. Заметив на лице Родригеса тень напряжения, эмиссар от спецслужб покачал головой и заметил:
— Вы — независимы. И вправе сами определять меру наказания. Я лишь рассуждаю о возможных вариантах.
Сидевший рядом представитель АП кивнул:
— Всё в строгом соответствии с буквой закона. Принцип разделения властей отныне незыблем.
Сотрудник АНБ чуть склонил голову:
— И даже вынесение смертного приговора не означает, что он будет исполнен. Не так ли, коллега?
Человек Новелли улыбнулся:
— Именно так. Мораторий на смертную казнь — перспектива ближайшего времени.
Предельно честно и откровенно. И никаких сделок с совестью.

* * *

Несмотря на долгую подготовку, суд над Савалласом и его присными совсем не походил на спектакль. Строго говоря, речь шла о серии процессов: одиночных и групповых дел, где свергнутый лидер и бывшие функционеры режима обвинялись в развязывании внешней агрессии, преступлениях против мира и человечества. Но не только. Например, бывшим чинам МВД припомнили их жёсткие силовые разгоны акций протеста и преследование оппозиции.
До своего возвращения Новелли неспроста обосновался в Ницце. Прежде чем осесть в Старом Свете, будущий президент пережил два покушения. Причём в последнем случае выжил лишь чудом. Последовательный критик режима, Андреа и в эмиграции не мог ощущать себя в безопасности, если бы не опека Разведывательного сообщества Франции.
Что удивительно — действующий глава государства не настаивал на высшей мере для предшественника. Даже говорил об этом публично:
— Всё решит суд. Он у нас независим. Но если хотите знать моё мнение — то я против.
Сидя в коллегии и глядя на бывшего лидера, Родригес испытывал странное ощущение. Большую часть его сознательной жизни этот лысоватый мужчина с аккуратной бородкой оставался бессменным руководителем. Выборы стали формальностью уже после первого срока. До начала войны глава государства воспринимался как данность. Целое поколение успело родиться, окончить школу и вступить во взрослую жизнь при этом руководителе.
Теперь он пребывал на скамье подсудимых. Держался независимо, немного вальяжно. На вопросы суда и стороны обвинения отвечал с лёгкой снисходительностью, словно объяснял очевидное неразумным детям.
Ни в чём не признался. Называл происходящее расправой мятежников над избранным лидером. Факт агрессии отрицал, повторяя: мы начали военные действия в ответ на террористический удар вооружённых сил Эстрелья-Нуова по центру Росалес-Эсте, жители которого изъявили желание войти в состав нашей страны в полном соответствии с правом на самоопределение и Уставом ООН.
Конкретные преступления — подавление свободной печати, преследование инакомыслящих, приказы о тайных убийствах — отрицал, называя их выдумками врагов и происками иностранных спецслужб. Моментами был убедителен.
Когда на суде подняли тему организации пыточных тюрем за пару лет до вторжения, Саваллас сделал возмущённое лицо и заявил:
— Как только этот прискорбный факт стал мне известен, я лично дал поручение провести тщательное расследование. Виновные были наказаны. 
Кто именно — он не уточнил.
Судебный процесс бывший лидер пытался превратить в политическую трибуну.
— Вспомните, какие в моё время были зарплаты! Цены за ЖКХ! Социальные льготы! А главное — каждый гражданин уверенно смотрел в будущее! А теперь? Нищета, дефицит, криминальный разгул! Всё это на совести нынешних!
В этих словах была заметная доля правды. Уровень благосостояния при Савалласе и правда был выше. Сравнительно. Но — до войны. И до санкций. Меньше года — и главный козырь диктатора развеялся в пыль.
Как и любой авторитарный правитель, сеньор Фердинанд был несколько оторван от жизни — в том числе в оценке настроений масс и степени реальной поддержки. Общеизвестно: патриотический порыв, охвативший страну в первые военные месяцы, имел материальное измерение. Кто-то подсчитывал барыши от награбленного, кто-то ловил рыбу в мутной воде. Многие шли в армию из-за льгот и амнистии.
Когда вскрылась ложь о потерях, а фуры и вагоны-холодильники, гружённые трупами и до поры до времени укрытые в тиши близ границы, предстали перед объективами камер, не только обыватели были шокированы. При всём своём профессиональном цинизме, Родригес был изумлён. Не тем, что так можно — а тем, что масштаб оказался таким чудовищным.
Но ещё больше его ошарашило то, как это объяснил Саваллас:
— Видите ли, уважаемый суд, — последнее слово экс-правитель произнёс с неприкрытой издевкой, — заботясь о спокойствии граждан, приходится принимать непростые решения. Печальные вести нельзя вывалить скопом. Их нужно дозировать.
И добавил:
— Также необходимо соблюдать должный баланс между социальными обязательствами и очередностью исполнения.
Так Саваллас объяснял предъявленные обвинителем тайные распоряжения и инструкции, в которых было подробно и дотошно расписано, когда, в каком количестве и в какой населённый пункт следует распределить очередную партию тел, а также инструкции мэрам и главам муниципалитетов — что нужно объявлять публично и говорить родственникам о гибели военных на фронте. Формулировки разнились. Кадровый, доброволец, бывший узник — для каждого свой некролог. Родригес внутренне восхитился этой мрачной прагматикой.
Адвокаты Савалласа отреагировали:
— Обратите внимание, ваша честь, наш подзащитный не говорит о сокрытии. Всех павших воинов предполагалось предать земле с почестями.
Бесспорно: маленькой латиноамериканской стране военная авантюра обошлась очень дорого. Снимок вагона-холодильника с трупами в будущем стал одним из наиболее узнаваемых символов проигранной бойни. Годы спустя он украсил обложку фундаментального исторического исследования «Потери Нуэво-Рома в войнах XX века». Цифры говорили сами за себя: погибших солдат было больше, чем в миротворческих миссиях за рубежом, в борьбе с партизанами-маоистами в семидесятые, в пограничных инцидентах с соседями в первой половине столетия.
Так что надежды и расчеты Савалласа на ностальгические чувства сограждан не оправдались.
И если свергнутый лидер даже перед неопровержимыми обвинениями пытался сохранять лицо, то другие подсудимые — бывшие министры и генералы — вели себя совершенно по-разному.
Уважение коллегии вызвали двое военачальников — Санчес и Марини. Первый командовал ограниченным контингентом, который накануне войны вошёл в приграничье. Второй возглавил «Железный корпус», куда на исходе конфликта свели остатки всех боеспособных подразделений, включая легендарных «Ос».
Генералы не уходили от ответов, не выгораживали себя. Отвечали по-военному чётко. Выполняли поставленные задачи. Приказы верховного. Обеспечивали свободное волеизъявление граждан. Вели борьбу с дезертирством и нарушениями воинской дисциплины. Свой приговор — пожизненное лишение свободы — выслушали с абсолютным спокойствием.
Родригес изложил особое мнение: обоим — максимальный, но не пожизненный срок. Председательствующий в совещательной комнате покачал головой:
— Согласен, но вопрос политический. Ближайшие пять лет только так. Потом проведут через процедуру помилования, а быть может, амнистии.
Другие фигуранты вели себя совсем не столь мужественно. Особое изумление вызвали бывшие чины МВД, директората и армейской разведки. Они перекладывали вину друг на друга и отрицали даже очевидные факты. Оказалось, вчерашние спецслужбисты и полицейские, после того как их отторгла система, мгновенно превратились в трусливых, омерзительных, но до банального обычных людей.
В ходе суда над чинами армейской разведки против них свидетельствовали их же подчинённые. Наиболее ярким было выступление Данте Монтойи. В прошлом майор, на момент ареста — учитель музыки в общеобразовательной школе в Кампо-Франко, этот благообразный темноволосый мужчина с аккуратно подстриженными усами и немного рассеянным взором в подробностях рассказал о карательных буднях. Себя, конечно же, выгораживал. Мол, никого не бил, не пытал. Неоднократно останавливал экзекуции.
— С подчинёнными нужен глаз да глаз, уважаемый суд. Отвлечёшься — они могут переусердствовать.
Интересно, что у Монтойи были свидетели защиты из числа жителей Эстрелья-Нуова. Например, сеньор Диас, пожилой учитель музыки, которого мобилизовали свои. Он попал в плен, а добрый майор целый вечер провёл с ним в задушевных беседах о классике, затем отпустил и пожелал найти себя в новой жизни. А ещё — десятка два граждан соседней страны, которые вспоминали, как гуманист Данте остановил их расстрел. Было это уже в момент тотального краха, когда карательная машина давала последние и хаотичные выхлопы. Можно и поиграть в милосердие. Сколько на этот человеческий жест приходилось исполненных акций — Бог весть.
На заданный Габриэлем вопрос, раскаивается ли он лично в содеянном, бывший майор, вздохнув с притворной скорбью, выдал:
— Без сомнения, ваша честь. Если бы я мог пресечь больше нарушений законности — я сделал бы это.
Пауза.
— Я даже больше скажу — ошибкой был мой выбор в пользу армии. Он совершён под влиянием трагических обстоятельств — гибели младшего брата. Истинное моё призвание — музыка. Если уважаемый суд проявит снисхождение, я посвящу оставшуюся жизнь этой стезе.
Ну прямо Оскар Шиндлер и Шостакович в одном лице!
Сидящие на скамье подсудимых высокопоставленные чины армейской разведки неодобрительно покосились на бывшего подчинённого, но ничего не сказали.
Большим сожалением для ультралибералов в правительстве стала гибель почти всех видных пропагандистов свергнутого режима. Янки отработали эффективно, нет спору. Впрочем, кое-кто уцелел. Мелкая сошка, но всё же.
Энрике Касперо. С Габриэлем — почти одногодок. Но уже к тридцати облысел, надел уродливые очки — так солиднее. В юности немного фрондировал — даже однажды побыл на беседе в директорате. Профилактировали — отпустили. Злые языки говорили: заодно и завербовали. Во всяком случае, после этого на журфаке, где кадр в то время учился, почему-то забрали с десяток студентов (кое-кого забили во время допроса).
Дальше — больше. Будущий пропагандист работал в издании, которое считалось почти что оппозиционным. В период Савалласа так тоже было — до поры и до времени.
К началу войны окончательно вписался в официоз, сдал своих прежних работодателей и стал ведущим на государственном радио. Авторская программа. Сюжеты из прошлого. Обсуждение текущих событий. Звонки слушателей. Разговоры в эфире. Периодически мелькал в телевизоре. Имел амбиции — затмить собой старших коллег.
Итог: тех, на кого он пытался равняться, янки превратили в труху, а он, который вёл в тот момент передачу на радио, уцелел. Отпраздновав свой второй день рождения, пытался предложить свои услуги новым хозяевам жизни. Не получилось.
В качестве подсудимого Касперо смотрелся даже хуже, чем бывшие министры и спецслужбисты. Заикался, бледнел. Один раз громко испортил воздух. Благо, стеклянный «аквариум» миазмы не пропускал.
— Я… ваша честь, я… не знаю. Говорил, что просили. Порой заносило. Но я так не думал.
Пауза.
Истерика:
— ЧТО СО МНОЙ БУДЕТ?!
 Дали двадцатку. Однако Новелли помиловал:
— Этой пустышке хватило.
Касперо после процесса немного свихнулся. Снял свои уродливые очки, покрыл тело татуировками, сколотил группу в стилистике The Prodigy — пытаясь изображать Кейта Флинта. Кстати, последний в начале нулевых оценил. Даже во время концерта в Нуэво-Рома совместно запечатлелся.
Истинно: правосудие меняет мир. Ну, или хотя бы его обитателей.
Так что процесс не был фарсом. Во всяком случае, от и до. Конечно, многое осталось за скобками. Но то, что рассматривали, — правда.
Вердикт был гуманен: почти ни одного смертного приговора. Даже те, что вынесли, не исполнили — уже в разгар суда ввели мораторий.
Спустя непродолжительный срок — часть осуждённых, в том числе к пожизненным срокам, — помиловали, а затем амнистировали. Это произошло уже при следующем лидере. Например, так случилось с Марини. Отбыв восемь лет, бывший боевой генерал вышел на свободу, вернул себе звание и часть наград, затем отошёл от дел и занялся коневодством. Написал мемуары и даже сыграл самого себя в военной драме «Гимн побеждённых», снятой по заказу Минкульта.
Санчесу не повезло — в тюрьме обострились старые раны, скончался. Так тоже бывает.
Надо сказать, все осуждённые сидели с комфортом. Конечно, не пятизвёздочный люкс — но и не мрачный застенок. Монтойя, выйдя на свободу и дав интервью «Столичному вестнику», на вопрос, как сиделось, заметил:
— Я человек неприхотливый. Ещё в училище привык к спартанским условиям. Честно скажу — в тюрьме лучше.
Что именно лучше — осталось тайной.
Свергнутый лидер хоть и умер в заточении, но прожил долго-долго. Содержался по-королевски: прогулки в саду, свежие фрукты, приём посетителей, общение с прессой, с семьёй. Правда, жена и дочери наведывались не часто: они предпочитали жить в Греции, и безбедно. Бывший диктатор надиктовал две книги воспоминаний, затем попробовал себя в прозе.  Как будто бы получилось.
Эстрелья-Нуова? Их радикалы и «ястребы», конечно, бурчали. И только!
Часть сделки — не говорить о преступлениях той стороны: массовом убийстве во Флоресвилле, фронтовых зачистках, инциденте в Вилья-Эстрелья, «тихом геноциде» — терроре на оставленных землях.
Молчание.
«Во имя мира и процветания, добрососедских отношений и будущего наших детей!»
  

* * *

— Сеньор Родригес, и всё же – что послужило причиной вашего ухода из судебной системы?
— На этот вопрос нельзя однозначно ответить, синьора Росси. Сложились многие обстоятельства. Я понял, что могу быть полезен на кафедре.
— В последнем своём интервью для еженедельника «Право знать!» вы рассказали о своём студенческом опыте. Цитирую: «я был преисполнен идеализма, и верил, что смогу изменить мир».
— И я его изменил.
— Но как это соотносится с тем вашим заявлением?
— Совершенно. Я говорил и говорю: выбирая юриспруденцию, молодые люди должны понимать, что образование — лишь базис. Обучение не заканчивается дипломом. Сама жизнь — лучший преподаватель. Идеализм — прекрасен, особенно если к нему добавить долю здравого скепсиса. Вот вы, Лучиана, поступая на журфак — разве были идеалисткой?
— Никогда не задумывалась. Я просто знала: это моё.
— Понимаю. Но разве в процессе какие-то вещи, которые вы видели прежде иначе — не стали восприниматься вами чуть по-другому?
— Хм. Это неизбежно.
— Вот именно. Реальность сложнее учебников. Вот чему мы должны учить.
— Давайте вернёмся к вашему судейскому прошлому. Вам выпала миссия быть членом коллегии, провозгласившей исторические вердикты Фердинанду Савалласу и другим высокопоставленным лицам, которых обвиняли в развязывании внешней агрессии.
— Не только в этом. Заметный блок обвинений также составляли грубейшие нарушения норм Конституции и действующего законодательства: подавление свободы слова, преследование оппозиции, репрессии, политические убийства.
— Что ощущаете вы спустя десять лет? Вас и других судей называют творцами новейшей истории.
— Ха-ха-ха. Никогда не рассматривал себя в этом качестве. Мои коллеги — думаю, тоже. Мы просто исполняли свой долг. А творцами пусть называют тех, кто пишет законы. Мы — те, кто их применяет.

 
26-28 июля 2026 г.

Дмитрий Соколов

Русская Стратегия