Удивительно, но до сих пор почти никто не знает, что наша Луганская земля является родиной одного из лучших поэтов русской эмиграции «первой волны», которая унесла с собой и спасла подлинную Россию и подлинную русскую литературу. Имя Владимира Смоленского и его стихи вернулись в Россию среди колоссального наследия русской эмиграции. В 1996 году под эгидой Дома-музея Марины Цветаевой и Российского фонда культуры была издана первая в России книга произведений Смоленского «Жизнь ушла, а лира все звучит». В 2001 году в издательстве «Русский путь» увидел свет наиболее полный сборник стихов и прозы поэта «О гибели страны единственной». Начали появляться и литературоведческие работы, посвященные творчеству поэта, защищена диссертация А.Г. Данилова «Литературное наследие В.А. Смоленского: образно-эстетическая система лирики» (2010). Тем не менее, не только для любителей, но даже для знатоков русской литературы поэт В. Смоленский, как и большинство его литературных сверстников по-прежнему остаётся почти «незамеченным». Однако, несомненно, что уже в скором будущем имя и литературное наследие Владимира Алексеевича Смоленского (1901–1961) станут литературным «знаменем» Луганщины.

Поэт писал о себе: «Родился 24 июля 1901 г. в имении моего отца на Дону… Начиная с 18 лет воевал с большевиками, с которыми и эвакуировался из Крыма в 21 году». Имение отца находилось неподалеку от Станицы Луганской (не сохранилось), а семья жила в Луганске, поскольку здесь служил отец. Его отец, казак 4-го казачьего Донского полка, до 1917 г. служивший начальником Луганского отделения екатеринославского жандармского полицейского управления железных дорог, был расстрелян большевиками. Сын, которого спрятала горничная во дворе подвала, видел оттуда расстрел отца собственными глазами. Как известно, красные, входя в любой город, всегда начинали с массовых расстрелов всех, кто мог представлять хотя бы потенциальную угрозу их власти, и бывшие жандармы первыми попадали в эту категорию (тем более что среди красных было много уголовников, и в этих убийствах присутствовала также и личная месть).

Однако наивно было бы думать, что участие Вл. Смоленского в Белом движении – это банальная «месть за отца». На самом же деле причины здесь намного более глубокие. Поскольку в наше время мало кто вообще понимает смысл Белого движения, то нужно сделать некоторые пояснения.

Белое движение – это народное ополчение, возникшее в ответ на большевистский террор в 1918 году. 70 % состава белых армий составляли крестьяне и казаки, остальные – интеллигенция и рабочие. «Богатых» в нем не было. Помещиков к 1917 году вообще уже почти не было, т.к. около 90 % земли на тот момент принадлежало крестьянам и казакам; а «капиталисты» вовсе не участвовали в гражданской войне, а спасали свои капиталы, вывозя их за границу. Офицерами в то время были уже в основном не кадровые, большинство которых выбила мировая война, а мобилизованные разночинцы. В Белом Движении были и целые пролетарские дивизии (Ижевская и Воткинская), был ударный полк «корниловцев» из добровольцев – шахтеров Донбасса (был сформирован в мае 1919 года в районе нынешней Горловки). В Белое движение пошли те, кто сразу понял, что происходит и что ждет Россию под властью большевиков. («Большевики доводят всегда свои злодеяния до пределов адовых», – писал В. Смоленский). «Белые» были «солью земли» в нравственном отношении. И гибель воинов Белого движения, и эмиграция тех, кто уцелел – это самый страшный удар по генофонду русских, уничтожение лучших по своим нравственным качествам людей. Именно для этого Запад, приведя к власти большевиков, некоторое время также цинично поддерживал и белых – но только для того, чтобы их погибло как можно больше.  

После эвакуации из Крыма, поэт жил в лагере беженцев в Тунисе: «Два года жил в Африке, в Тунисе, где и начал впервые писать стихи, потом приехал во Францию, года два работал на металлургических и автомобильных заводах. Потом получил стипендию, кончил в Париже гимназию, учился в Сорбонне и коммерческой академии». Затем работал бухгалтером, в 1920-е годы возглавил Союз молодых писателей и поэтов, а также активно посещал литературные русские собрания, был участником поэтической группы «Перекресток», которую возглавлял Владислав Ходасевич. В 1930-х годах Владимир Смоленский также стал участником «Кружка казаков-литераторов».

Печататься Смоленский начал сравнительно поздно, в 28 лет, в Париже, в «Сборниках» Союза молодых поэтов и писателей; Первый сборник его стихов, «Закат» вышел в парижском издательстве «Я. Поволоцкий и Ко» в 1931 году, – тоненькая брошюра на скверной бумаге. В нем ровно сорок стихотворений, большей частью коротких, в две-четыре строфы. В. Ходасевич на эту книгу отозвался так: «В небольшой книжке Смоленский сосредоточил то, что разрозненно бродит по стихам весьма и весьма многих его современников, а в той или иной степени присутствует, может быть, у всех… Можно сказать, что Смоленскому посчастливилось написать книжку, чрезвычайно показательную для его поэтической эпохи… Стихи Смоленского очень умелы, изящны, тонки, – по нынешним временам даже на редкость» (Ходасевич В. Книги и люди // Возрождение. 1931. № 2410).

«Закат» был восторженно встречен критикой. Ведущий литературный критик эмиграции Г. Адамович в рецензии, озаглавленной: «Стихи В. Смоленского» (газета «Последние новости», 1932, 21 января, № 3956) писал: «Стихи его обладают особым свойством “нравиться”: иногда видишь даже их слабости, замечаешь недостатки, – но стихи все-таки кажутся хорошими, удачными благодаря пронизывающей их музыкальной прелести». Известный ученый и критик П. Бицилли отметил: «Мне кажется, Владимир Смоленский принадлежит к числу тех, чьи стихи на тему об одиночестве, о “Ничего” – не уступка моде, а подлинная поэзия» (Бицилли П. Рецензия на книгу «Закат» // Современные записки. 1932. № 49. С. 450).  

В. Смоленский был также выдающимся декламатором и собирал полные залы восторженных почитателей. Сохранилось много воспоминаний об удивительном исполнительском мастерстве читавшего свои стихи Смоленского, о его выразительном голосе. «Владимир Смоленский был, безусловно, самым популярным поэтом послевоенного времени в Париже. Когда он выступал в Русской консерватории, большой зал был всегда полон, иногда и переполнен», – писал в своей книге «Сквозь смерть: воспоминания» его близкий друг К.Д. Померанцев. Очень красивый молодой человек романтической наружности, с бледным, задумчивым лицом, красивым тембром голоса, он читал свои стихи «со сдержанным пафосом, сопровождая чтение музыкальными жестами рук». Поэтесса Тамара Величковская писала: «Владимир Смоленский читал свои стихи. Большой салон был полон до отказа. Опоздавшие устраивались в коридоре, где было хорошо слышно. Постепенно наполнился и коридор. У Смоленского был звучный, красивый голос. Он декламировал особой манерой – медленно, нараспев. Русский Париж очень любил Смоленского. И в тот вечер его не отпускали, просили еще стихов. Поэт много читал. Ему без конца аплодировали».

О встречах со Смоленским Зинаида Алексеевна Шаховская писала так (в книге «Таков мой век»): «На одном из балов я встретила молодого человека романтической внешности с черными глазами и тонкими чертами бледного лица. Один из нас, танцуя, начал читать на память стихотворение Александра Блока, а другой его закончил, и мы оба были восхищены тем, что среди обывателей встретились два поэта, взаимная симпатия перешла в дружескую влюбленность. Это был Владимир Смоленский, который позже стал самым любимым поэтом русской колонии в Париже. Я подарила Владимиру Смоленскому перстень, врученный мне, как талисман, другим поэтом с трагической судьбой, великой Мариной Цветаевой».

Свидетельство великой мемуаристки Нины Николаевны Берберовой: «В нём была какая-то прирожденная легкость, изящество, стройность. Худенький, с тонкими руками, высокий, длинноногий, со смуглым лицом, чудесными глазами, он выглядел всю жизнь лет на десять моложе, чем на самом деле был. Он не жалел себя: пил много, беспрестанно курил, не спал ночей, ломал собственную жизнь и жизнь других…Он влюблялся, страдал, ревновал, грозил самоубийством, делал драму из своей жизни…».

Второй сборник поэта – «Наедине» – увидел свет в 1938 году и опять стал одним из центральных событий поэтической жизни русского Парижа. Юрий Терапиано, известный поэт и литератор зарубежья, писал: «Смоленский один из тех поэтов “эмигрантского периода”, которые сразу привлекли к себе всеобщее внимание, вызвали надежду ожидания. Надо признать, Смоленский надежду оправдал». Он особо отметил «напряжение чувства человечности» в стихах поэта (Терапиано Ю. Рецензия на книгу стихов «Наедине» // Круг. 1938. № 3. С. 174). «Владимир Смоленский писал ясную, неусложненную поэзию, иногда сильную», – отмечал Роман Гуль. Но ведь именно в этой «неусложненности» и был весь секрет его таланта: это не что иное, как возвращение к классикам, так писали в XIX веке. Известный мыслитель Владимир Вейдле на одном из своих выступлений в «Перекрестке» так охарактеризовал «поэтическую простоту»: «Простота, в сущности, требование абсолютное. Оно, в сущности, говорит одно: познай самого себя, будь самим собою. А значит, оставь все чужое, не рядись в чужие одежды, будь наг».

С началом войны в 1940 г. Смоленский уехал в Аррас, где работал на часовом заводе, пока предприятие действовало, а затем возвратился в Париж. Впоследствии, в 1960 году, уже через пятнадцать лет после войны, Смоленский опубликовал свои воспоминания о том времени: «Вернувшись в Париж, встретил я Бунина. В Бийянкуре горели склады бензина. С неба падали черные хлопья сажи. “Уезжаю на юг, – сказал он мне, – а что же Вы, поэт, будете делать? Куда уезжаете?”. “Некуда мне уезжать, Иван Алексеевич. Нет денег, да и нет желания. От смерти все равно не убежишь. Да есть ли смерть?”. “Ну, ну, – сказал он, слабо и ласково улыбаясь. – Смерть то, конечно, есть, но в чем-то, может быть, Вы и правы…” Перекрестил меня большим крестом. Поцеловал. “Господь с Вами, Господь с Вами. Может быть, никогда не увидимся”» (Смоленский В. Воспоминания // Возрождение. 1960. № 98. С. 112). Зинаида Шаховская писала: «Утверждаю, Смоленский был человек глубоко порядочный – ни в каких литературных склоках не замешанный – и благородный. Утверждаю я это потому, что во время Второй мировой войны Владимир Алексеевич, хоть и чувствовал большую ненависть к коммунизму, чем к тем, кто с ним боролся (за что и подвергся, когда война закончилась, остракизму непримиримых, обвинивших его в “германофильстве»), с немцами не сотрудничал. Никого не выдал, жил в бедности».

В послевоенные годы поэт печатался в журнале «Возрождение», в газете «Русское воскресенье», выступал на творческих вечерах, в 1947 году был одним из редакторов альманаха «Орион». В этом альманахе, кроме стихов В. Смоленского, был напечатан его перевод со старофранцузского – первая глава поэмы «Любовь Тристана и Изольды», а в 1955 году в журнале «Возрождение» – перевод второй и третьей глав. В 1930-50-е годы он успешно занимался литературной критикой: в периодике тех лет были опубликованы статьи «О критике и Поэзии», «Мысли о Клюеве» и др. В. Смоленский заявил себя и как литературовед. В. журнале «Возрождение» увидели свет его статьи «Мистика А. Блока» (1955. № 37–38) и «Мысли о Ходасевиче» (1955. № 41). В 1957 году вышел в свет последний прижизненный сборник стихов поэта «Собрание стихотворений». В него вошли ряд произведений, уже публиковавшихся ранее, и значительное количество новых, объединенных под названием «Счастье». Там преобладали религиозные мотивы. Например, такие: «Найди слова – тебе поможет Бог / Вдохнуть в них душу – и услышишь пенье, / Найди слова, чтоб эту жизнь ты смог / Преобразить хотя бы на мгновенье» (Смоленский В. Собрание стихотворений. Париж, 1957. С. 157). Как писала поэтесса Тамара Величковская, В. Смоленский «произносит последние слова о предсмертной муке и о примирении с судьбой и с Богом» (Величковская Т. О поэзии Владимира Смоленского // Возрождение. 1963. № 142. С. 71).

Но активная творческая жизнь поэта внезапно оборвалась: у него обнаружили рак горла и после операции он лишился голоса. И всё же, страдая от мучительной болезни, продолжал писать стихи, которые вошли уже в посмертный сборник лирики Смоленского – «Стихи. 1957–1961», изданный в 1963 году усилиями его вдовы – Таисии Ивановны Смоленской.

В ночь на 8 ноября 1961 года Смоленский умер и был похоронен в парижском русском некрополе, на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

Первое, что вспоминали люди, знавшие Владимира Смоленского – его необыкновенную красоту и его взгляд, который не могли забыть. Смоленский часто читал стихи на заседаниях литературных обществ, которые проводились «Метрами». Очень ценила его даже самая привередливая Зинаида Гиппиус, часто приглашавшая в свою литературную гостиную «Зеленая лампа». Здесь, например, был такой случай, описанным им в воспоминаниях: «Когда-то у Мережковских спросил я А.Ф. Керенского: “Скажите, Александр Федорович, если бы завтра большевизм рухнул, какую бы вы хотели для России свободу?”. Он подумал и сказал: “Такую, как при Александре III”».

В «Воспоминаниях» Смоленский пишет о влиянии Лермонтова на его жизнь и творчество: «Висит над моей кроватью портрет Лермонтова, убитого много, много лет назад Мартыновым. Но жив Лермонтов в моем сердце, и если бы не было его, то и я был бы совсем не тот. Был бы, конечно, но совсем другим». Долгое время на Монпарнасе его считали поклонником и чуть ли не эпигоном Ходасевича. Например, за эти строки:

Как в водах темного колодца,

Во мне душа отражена,

Легчайшими крылами бьется

О гладь зеркальную она.

Сквозь толщу бледного эфира

Доходят, слышные едва,

Несуществующего мира

Неясные, как сон, слова…

Но у В. Смоленского был свой собственный сильный голос, и к концу 1930-х стало ясно, что это, пожалуй, лучший поэт из поколения, которое позднее назовут «незамеченным». Это поколение поэтов, родившихся на рубеже ХIХ–ХХ веков покинувших Россию гимназистами-белогвардейцами. «У него не только стихотворный талант, но и способность трогать сердца», – писал литературный критик Юрий Мандельштам о поэзии Смоленского в статье «Гамбургский счет». Русский литературный Париж восхищался не только ассонансной рифмой в последнем двустишии его самого знаменитого «белогвардейского» стихотворения, но и особой сердечностью его смысла:

Над Черным морем, над белым Крымом

Летела слава России дымом.

Над голубыми полями клевера

Летели горе и гибель с севера.

Летели русские пули градом,

Убили друга со мною рядом,

И Ангел плакал над мертвым ангелом…

– Мы уходили за море с Врангелем.

Творчество Смоленского очень высоко ценил В. Ходасевич, которого сам Смоленский называл первым среди своих учителей. Ходасевич писал: «Тончайшие, исполненные подлинного чувства, умно – сдержанные стихи Смоленского… очень умны, изящны – по нынешним временам даже на редкость. Вкус никогда (или почти никогда) не изменяет ему».

Однако современные исследователи в своем понимании специфики поэзии В. Смоленского, к сожалению, часто довольствуются штампами и не проявляют того вкуса и глубины мысли, какие были у цитированных выше авторов – его современники. Например, известный историк литературы О.Н. Михайлов в своем учебнике «Литература русского Зарубежья» писал, что «в этой области, во тьме одиночества и неизбежности ледяного взгляда смерти В. Смоленский, думается, не имеет равных в русской поэзии».

Да, о смерти и одиночестве человека перед её лицом В. Смоленский писал много и очень сильно. Вот так, например:

Вот ночь пришла, и в месяце двурогом

Небесная уснула тишина,

О, этот кубок, поднесенный Богом

Я выпью с наслаждением до дна.

Или так:

Вот так и жизнь земную – в смертный час

Мы, коченея на холодном ложе,

Смежая веки изумленных глаз, –

Ни вспомнить, ни понять не сможем.

Вот об одиночестве:

Я не хочу поднять тяжёлых век,

Там те же звезды в том же мраке стынут,

Как одинок бывает человек

Когда он Богом на земле покинут.

Или так:

Беззвучно шевеля губами,

Нем человек. И на него

Смерть смотрит тусклыми зрачками,

Не видящими ничего.

Однако одиночество и смерть – эти главные темы и многих других поэтов «парижской ноты» – у В. Смоленского, в отличие от большинства его современников, не были самодовлеющими, а были лишь ступенью к высшему прозрению смысла бытия. Главной темой у него были бессмертие и вечность, а не смерть и одиночество. В одном его стихотворении, которое вошло в антологию «Молитвы русских поэтов XX-XXI: Антология» (Москва: «Вече», 2011), есть строфа, особенно важная для понимания этого поэта:

Но ангелы пели, кружась над душою,

Целуя запекшийся рот,

О вечном блаженстве, о вечном покое,

О славе надзвездных высот.

В стихотворении «Моему отцу» он писал:

…Стискиваю зубы. – Смерти нет.

Медленно сжимаю сердце. Свет

Каплями стекает с высоты.

Явственней видны твои черты,

Но слова твои едва слышны,

Но глаза твои ещё мутны,

Будто между нами пролегло

Дымом затемнённое стекло.

Смерти нет. Не может смерти быть.

Надо всё понять и всё забыть.

Страшное усилье. Страшный свет,

Слабый звон… – Ты видишь, смерти нет!

Вот из его стихотворения «Ангел»:

Как медленно я умираю…

Но верю, что в конце пути

Он приоткроет двери рая,

Крылом поможет доползти.                                  

В. Смоленский, какой бы ни была его земная жизнь, был православным поэтом, которые твердо знал о бессмертии души о об ангеле-хранителе, который оберегает её и доведет до врат райских. Другое дело, что он очень остро чувствовал обезбоженность этого мира, который забыл об этом и все больше подчиняется силам ада. Еще в 1929 он писал:

Будут жить в тесноте – тесной станет земля, как тюрьма, –

Будут знать, что ни Бога, ни ада, ни вечности нет,

Выше туч из бетона и стали построят дома,

И большой дирижабль долетит до далеких планет.

И когда зазвенит над кружащимся миром труба,

И когда над землей небеса распахнутся как двери,

И погаснут огни, и откроются в склепах гроба –

То никто ничего не поймет и никто не поверит…

Речь здесь о том, что когда этот мир закончится и настанет Апокалипсис, к тому времени люди уже настолько духовно одичают, что просто не поймут, что происходит. Это состояние богооставленности он тоже пережил за всех:

Какое там искусство может быть,

Когда так холодно и страшно жить.

Какие там стихи – к чему они,

Когда, как свечи, потухают дни,

Когда за окнами и в сердце тьма,

Когда ночами я схожу с ума

От этой непроглядной темноты,

От этой недоступной высоты.

Не смотря все на свое знание о бессмертной душе, Смоленский как подлинный поэт умел сопереживать, тем, кто умирает. В 1958 году в одном из своих стихотворений он оплакивал смерть Георгия Иванова:

Умер друг – не плачь, душа, не надо…

Умер друг – но почему ж я плачу?

Ничего не знаю я, не значу

В тайнах смерти, жизни, рая, ада…

А вот переживание смерти как освобождения:

И от мерцающих лучей ее

На сердце призрачный ложится свет.

Во тьме и вечности и ты, и я.

И жизни не было, и смерти нет.

Или так:

В томлении смертном, на смятой постели,

Хрипя, задыхаясь, томясь

От боли и страха… Но ангелы пели,

Над комнатой душной кружась.

Есть у В. Смоленского и философские прозрения о смысле мировой и русской истории, которые ставят его в один ряд с Ф. Тютчевым:

Не прощено и не раскаяно

В гордыне, ужасе и зле

И в страхе бродит племя каина

По русской авельской земле...

Стоит вдуматься в эти страшные слова. Здесь нет злобы, здесь просто дано духовное видение Истории. Ведь в Истории кроме простой причинно-следственных связей между событиями есть другой, намного более глубокий уровень, на котором действуют не материальные, а духовные законы. И по этим высшим законам уничтожение Православного Царства и захват России врагами Христа – это не просто «революция», это катастрофа всемирно-исторического масштаба, которая начинает уже необратимое скатывание человечества к царству Антихриста и Апокалипсису.

Отметим также, что здесь В. Смоленский использует образ И.А. Бунина, который он применял по отношению к «революции» 1917 г.: «Каин России, с безумно-радостным остервенением бросивший за тридцать сребреников уже всю свою душу под ноги наемных злодеев, восторжествовал... Спасение в нас самих, в возврате к Божьему образу и подобию, надежда – на тех, которые этого образа и подобия не утрачивали даже в самые черные дни, – которые, испив до дна весь ужас и всю горечь крестных путей, среди океана человеческой низости... перед лицом неслыханного разврата родной земли».

«Было бы отвратительно, если бы большевизм “удался”, и в результате русской трагедии, страшных русских страданий, гибели русского духа, гражданеподобные советские рабы, вполне удовлетворяясь мещанским своим благополучием, жрали бы каждый день по бифштексу – догнали бы Америку, – предел чаяний своих обезьяноподобных вождей. Но отойди от меня, сатана!». Отсюда и известная его строфа:

О гибели страны единственной,

О гибели её души,

О сверхлюбимой, сверхъединственной,

В свой час предсмертный напиши.

Казалось бы, как можно говорить о гибели России, если она продолжает существовать, хотя и под игом богоборцев? Но речь здесь идет не о гибели физической, а о гибели духовной, что несравненно страшнее. Однако еще в сборнике «Наедине» он пророчествовал о воскресении России во Христе:

Я знаю, Россия погибла

И я вместе с нею погиб –

Из мрака, из злобы, из гибла

В последнюю гибель загиб.

Но верю, Россия осталась

В страданьи, в мечтах и в крови́,

Душа, ты сто крат умирала

И вновь воскресала в любви!..

И верю, предвечное Слово,

Страдающий, изгнанный Спас

Любовно глядит и сурово

На руку, что пишет сейчас.

Юрий Иваск, выделяя Смоленского среди «певцов Белой армии», отмечал: «У него был массовый читатель: обездоленные эмигранты, читая его стихи, проклинали большевиков или же вздыхали, плакали, но и улыбались сквозь слезы, вспоминая об утраченной молодости. Смоленский – мелодический поэт, склонный к мелодраматизму, хотя и был он выпестован скептическим Ходасевичем. В его лучших стихах мелодия трогает, увлекает». Таково жизненное восприятие его поэзии.

А о его значимости в истории литературы В. Ходасевич в журнале «Возрождение» писал так: «Поэзия Смоленского глубоко современна, но вполне чужда поверхностного новаторства; непогрешимо изящная, проникнутая тонким, порой очень сложным и изысканным мастерством, она отличается той целомудренной сдержанностью, которая неразлучна с подлинностью чувства, с внутреннею правдивостью. В современной русской поэзии Смоленскому принадлежит одно из первых мест».

Уже в наше время, в XXI веке поэзия В. Смоленского значима для тех, кто так же, как и он, продолжает классическую традицию – то есть умеет писать так, как писали в XIX веке, а это чрезвычайно трудно, ибо «тяжела классическая лира» (А. Передреев). Несравненно легче изображать новизну и «оригинальность». Тяжела лира, способная звучать так, чтобы слушатели «вздыхали, плакали, но и улыбались сквозь слезы».

В. Смоленский это умел, и в этом его главное наследие.

Виталий Даренский

Русская Стратегия