В более чем 70-летней история советского сельского хозяйства особую роль играет период, охватывающий послевоенное 20-летие. Именно тогда решалась судьба не только коммунистического эксперимента над русским селом, но и самого русского села.

 Часть 1

Победа во Второй Мировой войне, казалось, свидетельствовала о триумфе советского строя, основанного на коммунистической идеологии. «Война показала, что наш общественный строй очень крепко сидит», – утверждал Сталин по горячим следам. На деле же победа далась огромным напряжением сил и породила стойкий запрос на перемены – прежде всего в быту, качестве жизни, достатке населения. Эти настроения были хорошо известны в структурах власти. «С конца войны мы отмечаем в письмах, прошениях и личных обращениях все более настойчивые требования. Жалующиеся считают, что теперь, когда война закончилась победой, бесчисленные нужды населения могут и должны быть немедленно удовлетворены», – сообщали в ЦК ВКП(б) из секретариата президиума Верховного совета СССР в начале 1946 г. В течение года служба зарегистрировала свыше 324 тыс. письменных и устных ходатайств, посыл которых был прост: «Разве мы не завоевали для нас и наших детей право жить лучше?».

Эти просьбы и требования, прежде всего, исходили от сельского населения. Ведь именно за счёт деревни, её ресурсов страна смогла выдержать напряжение войны. Потери были огромны. Только колхозников в армию и промышленность ушло до 13,5 млн (38% сельских тружеников на январь 1941 г.), из которых вернулся – по разным причинам – мало кто. Поголовье крупного рогатого скота по сравнению с довоенным временем сократилось на 20%, лошадей, овец и коз насчитывалось менее 50%. Было уничтожено имущество 98 тысяч колхозов, 1876 совхозов и 2890 машинно-тракторных станций (более 40% довоенного количества колхозов и МТС и свыше 45% совхозов), разрушено 70 тысяч деревень и сёл.

Справедливы слова одного из ведущих современных историков-«аграрников» В.В. Кондрашина о том, что «советская колхозная деревня ценой самоотверженного труда обеспечила Красную армию и тыл необходимым продовольствием и сырьём в годы суровых испытаний». Однако это никак не сказывалось на отношении к ней и её жителям.

Селяне тянули на себе огромный воз повинностей и практически ничего не получали от государства. Деревня почти официально считалась «внутренней колонией», обязанной платить, по не слишком изящному, но достаточно откровенному выражению И. Сталина, «не дань, а нечто вроде дани», снабжая ресурсами и финансируя город и промышленность.

На село не распространялась карточная система снабжения продовольственными и промышленными товарами (карточки получали лишь работники предприятий тяжёлой и оборонной промышленности и транспорта, находившиеся в сельской местности, и специалисты, не связанные с сельским хозяйством – учителя, врачи, агрономы и др.). Колхозники должны были оплачивать работу машинно-тракторных станций, которым принадлежала вся сельскохозяйственная техника и которые выполняли механизированную часть сельхозработ, и снабжать их продуктами питания. На них были возложены трудовая и гужевая повинность на лесозаготовках и торфоразработках. Как колхозы, так и их работники персонально обязаны были подписываться на государственные займы – как общесоюзные, так и республиканские. Даже цены на продовольствие и товары широкого потребления для сельской местности устанавливались на заметно более высоком уровне, чем для городов. 

Как видим, ослаблять требовательность государство не собиралось, причём это касалось даже кризисных ситуаций. А такая настигла страну уже вскоре – поздней весной и летом 1946 года во всех основных зернопроизводящих районах разразилась одна из самых масштабных, продолжительных и сильных засух в истории России. Как реагировали «в верхах»? Издавали одно за другим требовательные постановления с названиями типа «О мерах по обеспечению сохранности хлеба, недопущению его разбазаривания, хищения и порчи», «О мерах по ликвидации нарушений Устава сельскохозяйственной артели в колхозах», «Об экономии в расходовании хлеба». «Установленный план должен быть выполнен при любых условиях», – грозно оповещало совместное постановление партии и правительства «О хлебозаготовках». В таком же духе настраивали региональных партийно-советских руководителей и члены сталинского политбюро, разъехавшиеся по стране. Особенно усердствовал Г.М. Маленков, в историографии обычно фигурирующий как этакий безобидный добрячок-тюфячок, а на самом деле – один из самых безжалостных подручных Сталина, ничем не уступавший тому же Л.П. Берии.

Как следствие, хлеб из села буквально выбивали – и выбили. Автор фундаментального исследования о послевоенном голодоморе историк В.Ф. Зима установил, что государство по итогам кампании заготовок располагало достаточными запасами зерна. Но как распорядились им? В этом сюжете вся суть режима видна как на ладони.

 Прежде всего, зерно… экспортировали. Причём как в новоявленные «страны народной демократии», многие из которых, к слову, тоже оказались под ударом стихии (например, Румыния), так даже и в «капиталистические» типа Франции и Италии (расчёт был на то, что помощь СССР поспособствует росту популярности тамошних коммунистов). В 1946-м вывезли 1,7 млн т (10% всего заготовленного), за 1946–1947 гг. – 2,5 млн, а всего за четвертую пятилетку – около 10 млн.

Основная же часть собранного хранилась на складах, хранилищах и сборных пунктах – и никак не использовалась. На основе доступных данных тот же Зима подсчитал, что испорчено оказалось около 1 млн тонн зерна – и это в то время как осенью 1946 года оплата крестьянского труда зерном во многих колхозах пострадавших регионов была прекращена (впрочем, тогда постановление Совета министров и ЦК ВКП(б) «Об экономии в расходовании хлеба» вообще резко сократило количество снабжаемых по всем категориям, и прежде всего на селе). Одновременно были вдвое повышены цены на хлеб в государственных магазинах. А весной 1947 года государство не постеснялось собрать с голодающего населения очередной заём!

Естественно, руководство регионов и республик, столкнувшись с массовым голоданием подведомственного населения, уже осенью 1946-го начало засыпать Москву просьбами о помощи. Но, как и во время голодомора начала 1930-х, «великий вождь» все эти просьбы отвергал, а особенно усердствовавшего в жалобах первого секретаря ЦК украинской компартии Н.С. Хрущёва и вовсе на время сместил, направив на Украину закалённого в репрессиях и несгибаемого Л.М. Кагановича.

 Впрочем, времена хоть и медленно, но менялись. «Крики о помощи» всё же пробили толщу недоверия и самодовольства, и с весны 1947 года в поражённых голодомором местностях (прежде всего республиках типа Молдавии или некоторых регионах Украины, а к лету – и в отдельных областях РСФСР) начали оказывать продовольственно-медицинскую помощь.

Однако чаще всего она и приходила поздно, и оказывалась недостаточной для того, чтобы предотвратить массовую заболеваемость и смертность.

Основной удар голода пришёлся на конец 1946 и первую половину 1947 годов, однако напряжённая ситуация продлилась до начала 1949-го. Параллельно широко распространились инфекционные заболевания всех разновидностей (особенно такое «нововведение» советской власти, как септическая ангина).

В результате за 1946–1948 годы избыточная смертность по всему СССР составила от 1 до 1,5 млн человек, а рождаемость упала до минимальных (а во многих областях РСФСР – и отрицательных) значений. Этим оказался в значительной степени купирован эффект послевоенной рождаемости («бэби-бум»), в особенности в РСФСР, где начиная с 1949 г. темпы ее роста начали неуклонно снижаться. Причём, по мнению некоторых исследователей, уровень смертности мог бы быть больше, если бы государство запретило внутреннюю миграцию, как это сделали в начале 1930-х годов. Однако людям предоставили возможность спасать себя самим – и несколько миллионов, отхлынув в сравнительно менее пострадавшие западные регионы СССР, отстояли своё право на жизнь.

Несмотря на столь широкомасштабную трагедию, в условиях полного контроля над информационными потоками и всепроникающей пропаганды «счастливой зажиточной жизни» положение в деревне зачастую оставалось тайной. Когда же ранее не имевший о нём представления человек сталкивался с реальностью, она ужасала. В начале 1947 года была арестована группа генералов, связанных по службе с попавшим в опалу маршалом Г.К. Жуковым. Одному из них, бывшему командующему войсками Приволжского военного округа, Герою Советского Союза гвардии генерал-полковнику В.Н. Гордову вменили в вину, среди прочего, такие слова, зафиксированные «прослушкой»: «Что меня погубило – то, что меня избрали депутатом… Я поехал по районам, и когда я всё увидел, всё это страшное – тут я совершенно переродился. Не мог я смотреть на это… В колхозах подбирают под метёлку. Ничего не оставят, даже посадочный материал…

 Надо прямо сказать, что колхозники ненавидят Сталина и ждут его конца… Думают, Сталин кончится, и колхозы кончатся… Я сейчас говорю… что если сегодня снимут колхозы, завтра будет порядок, будет рынок, будет всё. Дайте людям жить… они завоевали себе жизнь, отстаивали её!».

Сказано это было ещё до начала засухи. И настроения колхозников генерал уловил довольно точно, если судить, например, по листовке, найденной в начале сентября 1946 года в одной из деревень Вологодской области: «За что погибли миллионы ваших братьев, сыновей, дочерей, мужей в этой войне?.. За гнилую картошку, за фунт хлеба пополам с мякиной, за сахар и мясо на бумаге, за ложку каши без масла, за каторжную работу из утра до вечера. Вот за что!.. Настоящий враг народа – это Сталин и его помощники. Это он убил миллионы людей, это он загнал крестьян в колхозы, на лесо- и торфоразработки, на фабрики и заводы, это он хотит устроить новую бойню-мясорубку потому, что его целью, видите ли, является коммунизм во всем мире… Не доедай, не допивай, не спи, не одевайся, не смей сказать правды, не смей куда-либо поехать. Да, быть может, он, гад, запретит скоро нам в уборную без пропуска ходить?!.. Наша цель такова: сместить с кремлевского престола Сталина и его приспешников, разогнать колхозы, раздать землю, скот и инвентарь в личное пользование крестьян, передать фабрики и заводы рабочим, полная свобода в выборе места жительства и вида работы».

Гордова и прочих арестованных военачальников расстреляли (авторов листовки, в случае поимки, тоже), но было очевидно, что проблемы деревни рано или поздно пробьют толщу информационной блокады и дойдут до верхов – и тогда игнорировать их станет невозможно.

 Это, однако, вовсе не означало, что «крепко сидящий строй» пойдёт на принципиальные уступки.

Здесь следует напомнить, что крестьянство для господствовавшей в СССР марксисткой идеологии являлось противником, пожалуй, даже более опасным, чем «международный империализм».

Оно представлялось коварным внутренним врагом – живучим пережитком феодального этапа развития человечества, чуждым новым формациям – капитализму и социализму, не просто отсталым (патриархальным, косным, инертным и т.д.), но устойчивым в своей отсталости, оберегающим её, мешающим развитию марксистского идеала – крупной промышленности, стремящимся «повернуть колесо истории вспять». А также – неисправимым носителем мелкобуржуазной психологии, которая при любой возможности ведёт к возрождению капиталистических отношений. Как следствие, крестьянство необходимо было «железной рукой втащить в светлое будущее» и пролетаризировать – одних сделать рабочими на крупных механизированных сельскохозяйственных предприятиях, других «выдавить» в города, «перековав» в рабочих на предприятиях промышленности.

Так что курсу давления на деревню даже с идеологической точки зрения не могло быть альтернативы. О том, что нет альтернативы и исходя из, скажем так, геополитических соображений, Сталин заявил уже в феврале 1946 года, выступая на собрании избирателей Сталинского округа Москвы. Он проинформировал собравшихся о том, что «партия намерена организовать новый мощный подъём народного хозяйства, который дал бы нам возможность поднять уровень нашей промышленности, например, втрое по сравнению с довоенным уровнем. Нам нужно добиться того, чтобы наша промышленность могла производить ежегодно до 50 млн тонн чугуна, до 60 млн тонн стали, до 500 млн тонн угля, до 60 млн тонн нефти. Только при этом условии можно считать, что наша Родина будет гарантирована от всяких случайностей. На это уйдёт, пожалуй, три новых пятилетки, если не больше. Но это дело можно сделать, и мы должны его сделать».

Как следствие, прошедший в феврале 1947 года пленум ЦК ВКП(б), посвящённый вопросам подъёма сельского хозяйства, политически ничего нового не предложил. Всё так же звучали бравурные речи о «передовом, оснащённом современной техникой» колхозном строе, который «обеспечил рост общественного богатства колхозов и благосостояния колхозников» (напомню, об этом бестрепетно говорилось в разгар голодомора).

«Подъём» же столь цветущей, по мнению идеологов, отрасли виделся посредством усиления партийно-советского руководства, «ликвидации нарушений Устава сельскохозяйственных артелей» и общего закручивания гаек.

Прежде всего, провели проверку колхозных земель. В её ходе к 1950 году в обобщёствлённый фонд возвратили 10,5 млн «незаконно присвоенных» гектаров (это были, как правило, неудобья или земли, выделенные в годы войны в дополнение к уже имевшимся «шести соткам», чтобы колхозники, используя их для посадок и откорма скота, могли хоть как-то прокормиться в условиях, когда колхозы все ресурсы сдавали государству).

Далее, повышались нормы выработки – и вводились строгие меры ответственности за их невыполнение. Так, Хрущёв, к тому времени снова возглавивший украинскую компартию, выступил с инициативой о выселении «злостно уклоняющихся от трудовой деятельности». Меру одобрили, в июне 1948 года вышел соответствующий указ президиума Верховного совета СССР – и с этого времени по начало 1953 года высылке «в отдалённые районы» подверглись почти 47 тысяч человек. Уже осенью в правительстве СССР праздновали победу, сообщая о значительном повышении трудовой дисциплины и увеличении выхода на работу колхозников. Однако власти было не впервой обманывать саму себя. Пик выселений пришёлся на 1948-й (27,3 тысячи), после чего пошли на спад и кампания, и дисциплина, борьбе за которую она была посвящена. За 1950–1954 годы не вырабатывало минимум трудодней и даже вообще не выходило на общественную работу 15–20% всех колхозников страны ежегодно.

Следующим репрессивным ударом стал принятый в июне 1947 года закон «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества». Закон принимался в обстановке голода, когда никакой помощи жителям пострадавших районов не оказывалось и те, ради выживания, вынуждены были идти на противоправные меры.

Он заменил «закон о колосках» (также известный как «указ семь восьмых») 1932 года, фактически отменённый войной. Заменил, конечно, в сторону ужесточения – и резкого: если раньше за кражу давали от 3 месяцев до 2 лет заключения, то теперь – от 5 до 10 лет лагеря (а в случае рецидива – 25).

Этот акт проводился в жизнь уже куда более непреклонно: к началу 1953 года по «четыре шестых» вынесли более 1,5 миллиона приговоров, 75% из которых – на 5 лет и более. По состоянию на 1951 год осуждённые по этому закону составляли 53% заключенных, причём «благодаря» ему количество женщин выросло до трети от общего количества лагерников. А.И. Солженицын назвал этот акт «одним из грандиознейших сталинских Указов… В ближайшие годы… целые дивизии сельских и городских жителей были отправлены возделывать острова ГУЛАГа вместо вымерших там туземцев [Солженицын имел в виду невиданный по масштабам голодомор в системе лагерей, разразившийся в 1942–1943 гг. – тогда каждый год умирало по 20–25% заключённых]… Эта новая линия Сталина – что теперь-то, после победы над фашизмом, надо сажать как никогда энергично, много и надолго, – тотчас же, конечно, отозвалась и на политических».

Наконец, третьим ударом стала денежная реформа декабря 1947 года. Учитывая, что в годы войны карточная система обеспечивала охватываемое население с серьёзными трудностями, а открытые в 1944 году коммерческие магазины для подавляющего большинства жителей оказались недоступны из-за ограниченной численности и крайне высокого уровня цен, колхозный рынок, на котором селянам разрешалось сбывать выращенные на приусадебных участках продукты, превратился в главный источник продовольствия.

Здесь, по сравнению с довоенными, цены на хлеб к 1943 году выросли в 34 раза, на картофель и молочные продукты – в 20 раз. 

Как следствие денежные доходы селян повысились по сравнению с 1940 годом в 7 раз и достигли к 1945-му 127,4 млрд руб. Нельзя, правда, сказать, что они «жировали» – тратить эти деньги в условиях послевоенной нищеты и быстро свёрнутой конверсии всё равно было практически не на что. Однако столь внушительные денежные запасы раздражали власть, и было решено эти деньги обнулить. Согласно условиям реформы, купюры старого образца обменивались на новые по курсу 10 «старых» на 1 «новую» (впоследствии стало известно, что изначально министерство финансов предложило щадящий обмен по курсу 5 на 1, поднять же планку вдвое решил лично Сталин). Понятно, что в результате колхозники оказались попросту ограблены. Причём из-за того, что для обмена были установлены очень сжатые сроки, а информационное обеспечение работало плохо (во многих «медвежьих углах» никакой информации не было и вовсе), «некоторая часть населения в сельской местности» не успела обменять свои накопления и осталась ни с чем.

За этими концентрированными «сталинскими ударами» последовало планомерное, безжалостное давление на деревню. Прежде всего, постоянно повышались налоги с личных приусадебных хозяйств – денежный и натуральный.

Денежный (в который входили многочисленные общегосударственные и местные сборы) платился со всех доходов, причём он носил прогрессивный характер – чем больше хозяйство зарабатывало, тем больше должно было платить. Таким образом хотели заставить колхозников уделять основное внимание общественному хозяйству. В счёт натурального по фиксированной цене собирались продовольственные продукты (мясо, яйца, молоко, плодоовощные). Причём поставлять таковые селянам приходилось вне зависимости от того, есть ли у них домашний скот, птица или насаждения!

Цифры не могут не впечатлить: на рубеже 1940–1950-х годов средний натуральный налог состоял из 40 кг мяса, 280–320 литров молока, 50–100 яиц. Но если здесь можно говорить о некотором постоянстве, то вот собираемые суммы денег росли ежегодно: в 1949 году нужно было заплатить в среднем 419 рублей, в 1950-м – 431, в 1951-м – 471, а в 1952-м – уже 528. Для сравнения, соответствующий показатель 1940 года составлял… 122 рублей! При этом постоянно напоминалось, что к обязательным поставкам и платам не применяется положение о сроке давности, т.е. задолженности по ним не списывались по прошествии определённого времени.

И это были не пустые угрозы: в 1950 г. к суду привлекли 231,4 тыс. не выполнивших годовых обязательств, в 1951 г. – 251 тыс., в 1952 г. – 224,4 тыс. Циничности статистике добавляет то, что заработки средней колхозной семьи все эти годы только падали (в 1951-м они оказались сильно ниже показателя 1946-го) и брать деньги было попросту неоткуда. Уж точно не мог тут выручить колхоз – в 1952 г. доходы от него в общей сумме заработка колхозников составили лишь пятую, тогда как продажа продуктов на рынке – 41%.

Деревня оставалась полем экспериментов и управленческо-идеологических кампаний. В 1948 году был принят трёхлетний план электрификации, предполагавший строительство в сельской местности электростанций. Рассчитан он был, прежде всего, на принадлежащие государству предприятия.

 При подведении его итогов выяснилось, что электрифицировано 80% МТС и 76% совхозов, а вот колхозов – лишь 15% (и то не целиком – как правило, линии проводились только в центральные усадьбы; причём энергия использовалась практически исключительно на освещение – в производственных целях её применяли лишь 9% электрифицированных колхозов). Впрочем, все эти цифры меркнут перед главной – на нужды сельского хозяйства в целом в начале 1950-х годов направлялось лишь… 1,5% производимой в стране электроэнергии.

За электрификацией в апреле 1949 года последовал новый трёхлетний план – развития общественного колхозного и совхозного продуктивного животноводства, поставивший задачу его «быстрого превращения… из отстающей отрасли в сравнении с полеводством в передовую отрасль». Поголовье скота в деревне (прежде всего в колхозах и совхозах) за годы войны и послевоенной засухи сильно сократилось, и руководство страны решило поправить положение, действуя привычным способом – пропагандистским шумом и администрированием. С целью увеличения общественного поголовья колхозникам «рекомендовали» (приказали) продать государству свою личную скотину. Как и в 1930 году, селяне предпочли пустить её на мясо – за полгода забили более 2 млн голов скота (в результате в 1950-м в РСФСР коров в личном пользовании колхозников насчитывалось меньше, чем в 1946-м). Сама же кампания провалилась из-за неэффективности колхозно-совхозного хозяйства: не хватало помещений, кормов, высоким остался падёж молодняка.

В 1950 году началась кампания по укрупнению колхозов, в ходе которой к концу 1952 года количество этого типа хозяйств сократилось с 252 тыс. до 94 тыс. Заявлялось, что при помощи этого будет достигнуто повышение эффективности производства. На деле же главной задачей являлось повышение эффективности контроля над селом – и уж эту-то задачу выполнили рьяно.

Если в 1945 году партячейки имелись лишь в одном колхозе из каждых семи, то к началу 1953-го – в трёх из каждых четырёх. И неважно, что в результате появились плохо управляемые гиганты (особенно в Центре и на Севере РСФСР), зачастую скроенные искусственно, отличавшиеся пестротой производственной специализации и, как следствие, малоэффективные. Заодно в ходе кампании провели очередные обмеры и урезания размеров ЛПХ колхозников.

На фоне показного успеха очередного начинания Хрущёв – теперь уже в статусе члена политбюро и секретаря ЦК ВКП(б) – выдвинул в марте 1951 года идею создания «агрогородов»: крупных колхозных посёлков, в которые нужно переселить колхозников из деревень, превратив их в сельскохозяйственных рабочих и огосударствив собственность как их личную, так и колхозов. Идея вполне соответствовала духу правящей идеологии и характерной для неё непримиримой борьбы с «частнособственнической психологией».

А таковая очень раздражала режим – ведь статистика неумолимо свидетельствовала, что, несмотря на всю беспощадность проводимого курса, социалистический подход на селе терпит поражение. В начале 1950-х годов приусадебные хозяйства колхозников на селе давали 38% общего объёма сельхозпродукции, а животноводческой – 46%! Если к этому прибавить соответствующие показатели личных хозяйств рабочих и служащих (13 и 16%), то получалось, что даже спустя более чем 20 лет после начала коллективизации общественный строй в производстве продуктов питания зримо проигрывал пресловутой личной инициативе. И надо отметить, что приведённые цифры – средние. По областям Центральной России или Украины, например, доля ЛПХ в показателях производимого могла составлять 70–90%! Исключение составляло лишь зерновое производство: концентрация сельхозтехники в руках государства и ничтожные размеры хозяйств жителей (пресловутые «шесть соток») просто не давали им возможности занять значимую нишу в этой сфере.

План Хрущёва не состоялся: он был выдвинут без ведома Сталина, очевидно, в расчёте на то, что «вождю» понравится пылкая инициатива недавно переведённого в Москву выдвиженца. «Вождь», однако, инициативы не терпел даже от любимчиков, и недвусмысленно дал понять о своём недовольстве.

Спустя несколько дней Хрущёву пришлось писать покаянное письмо «хозяину», а затем каяться публично, на страницах «Правды» – той же самой газеты, в которой он напечатал свою статью. А в апреле того же года по партячейкам было разослано закрытое письмо ЦК «О задачах колхозного строительства в связи с укрупнением мелких колхозов», которое дало отпор «левацкому загибу» Хрущёва (правда, не названного – «хозяин» умел не только наподдать, но и смягчиться).

В то же время письмо подвергло резкой критике «подмену главной, а именно производственной задачи в сельском хозяйстве задачей немедленного переустройства быта колхозников, что должно отвлечь основные силы и средства колхозов от решения важнейших производственных задач». В очередной раз подтвердилось, что разногласия в руководстве партии – тактические (огрубляя: ломать сразу и быстро или медленно и постепенно). Стратегическая линия же остаётся прежней: улучшения условий жизни селян и повышения её уровня и качества не предполагалось, всё внимание требовалось сосредоточить на общественном хозяйстве.

Подводя итог рассмотрению послевоенной пятилетки, было бы неправильно упустить из вида кампанию, в рамках которой власти в кои-то веки прибегли не к подавлению и устрашению, а к морально-материальному стимулированию.

Она началась после выхода в марте 1947 г. указа президиума Верховного совета СССР под исчерпывающим названием «О присвоении звания Героя Социалистического Труда передовикам сельского хозяйства республик, краёв и областей за получение высоких урожаев». Конечно, под «передовиками» понимались не только – и может быть даже не столько – сами колхозники, сколько «актив»: председатели и главные агрономы колхозов, партийные секретари и председатели районных и областных-краевых исполкомов, «обеспечившие своей работой перевыполнения планового сбора».

Вплоть до 1953 года ежегодно принимались дополнительные указы, конкретизировавшие и уточнявшие его применение. Звание Героя в те годы получили 6,3 тыс. человек, а различные ордена, медали и знаки отличия – почти 255 тыс. В число последних входил, например, помощник комбайнёра Привольненской МТС Ставропольского края М.С. Горбачёв, получивший в 1949-м за «ударный труд на уборке зерновых» орден Трудового красного знамени. Работал он в бригаде под руководством отца, тоже награждённого. Вообще семейный подряд был в ту пору делом обычным, и появлялись даже целые семьи, в которых каждый умудрился получить ту или иную награду.

По сути, перед нами очередной извод пресловутой «стахановщины». На то, что та кампания представляла собой по большей части показуху, время от времени указывали отдельные неосторожные авторы (например, в 1940-м – О.А. Ерманский, вскоре по странному стечению обстоятельств арестованный и сгинувший в лагере).

Всё повторилось и в этот раз, причём, правда о происходившем прорывалась порой спустя многие годы, даже десятилетия. Вот лишь один пример. В 1988 году звания Героя Соцтруда лишили знатного коневода из Киргизии М. Кулбаева. Он получил «высшую степень отличия за труд» в 1948-м (вместе с председателем своего колхоза и старшим братом), но испытания славой не выдержал: принялся «систематически пьянствовать», за кражи дважды попадал в тюрьму. При втором аресте высокую награду и документы к ней изъяли, Кулбаев решил их вернуть и обратился в Верховный совет СССР. Там начали проверку – и выяснилось, что документы для присвоения звания Героя – поддельные, а «высокие показатели» – дутые.

Учитывая размах кампании, можно смело полагать, что такого рода историй может набраться немало (а то и вовсе большая часть). Это подтверждается даже статистикой: в 1948 году звание Героя получили 2696 человек, из которых потом лишились его 40, за 1949-й аналогичные показатели – 2007 и 34, за 1950-й – 803 и 11. Это лишь раскрытые и преданные огласке случаи махинаций, но и они впечатляют – особенно на фоне того, как обстояли дела с урожаями, производительностью и эффективностью.

(продолжение следует)