(Из жизнеописания отца Павла Гулынина)
В небольшой город Сусуман, располагавшийся на колымской автостраде, где находилось западное горно-промышленное управление, был отправлен о. Павел. Здесь только начиналась разработка недавно открытых больших запасов золота.
Добирались сначала сотни километров грузовиками, а потом заключенных под дулами автоматов, в окружении конвоя и сторожевых собак десятки километров гнали пешком. Несколько дней понадобилось этапу, чтобы преодолеть 600 километров, отделявшие город Сусуман от Магадана, по знаменитой автотрассе-серпантинке, тянувшейся через всю Колыму, проходившей через высокие перевалы, по узким долинам между сопками, которые стояли друг от друга так близко, что порой казались сплошной серой стеной. И как это часто бывало, окончание этапирования заключенных, вместе с которыми был и о. Павел, стало днем открытия нового лагеря: людей привезли на пустое место. Не было ни ставшей уже привычной зоны, ни сторожевых вышек, ни бараков – все это только предстояло строить вновь прибывшим заключенным. Первое время люди были вынуждены жить в землянках, не имея ни еды, ни одежды. Заключенные сами натянули колючие ограждения, разбили палатки и начали строительство спецзоны. Все работы велись только вручную. Не было на Колыме в то время никаких механизмов – только кирка, лом, лопата и тачка. В дикой тундре, где не ступала нога человека, заключенным приходилось таскать на себе тысячи бревен. Спали на голой земле, в окружении табличек «Зона». Комары разъедали их незащищенные тела, от болотной жижи не просыхала одежда, а тем более обувь.
Заключенных поселили в палатках, обтянутых двумя слоями брезента с воздушной прослойкой, обшитых тесом. Пол и двери были деревянными. Первую зиму пришлось жить в палатках, пока не построили бараки. Палатки были рассчитаны на большие морозы, но для долгой колымской зимы, когда температура порой достигала минус 70°, они не годились. Даже при раскаленной докрасна печке, сделанной из железной бочки, люди замерзали насмерть. Первые бараки заключенные строили не для себя, а для охраны, но и в них было сыро и холодно. Построенные из сырых бревен лиственницы бараки невозможно было прогреть никакими печками, никаких дров не хватало, чтобы высушить эти выросшие на болоте деревья.
Воздух в этих болотистых местах царства вечной мерзлоты был пропитан испарениями, сопки покрыты болотным покровом, ноги тонули в топком мхе и редко бывали сухими. Даже в сорокаградусную июльскую жару под ногами арестантов всегда была ледяная вода. Летом ходили в самодельных резиновых галошах, склеенных из автомобильных покрышек. Верхняя одежда заключенных всегда была влажной, неделями не просыхала. Спали, не раздеваясь, всю одежду – и летнюю, и зимнюю – носили на себе, снимать ее было нельзя, так как все крали блатные. Чтобы хоть как-то согреться, спали, тесно прижавшись друг к другу. На Колыме не было и часа таежного утра, когда человеку было бы тепло. Зимой было совсем невыносимо. Работать приходилось на морозе 50–60° голодными, в рваных, покрытых заплатами ватниках. На ноги надевали так называемые бурки, сшитые из старых, изношенных ватных брюк. Подошва была сделана из такого же материала и подвязывалась к буркам бечевками. К буркам выдавались фланелевые портянки. Так обували всех: и тех, кто работал в золотом забое, и тех, кто в лесу или на строительстве зон. Эта обувь не спасала от холода и обморожения и расползалась через несколько часов работы в лесу и через несколько дней при работе в забое. Чтобы хоть как-то выйти из положения, к ватной обуви прикручивали проволокой или электрическим шнуром куски автопокрышек. Постоянной заботой заключенных были зудящие боли в обмороженных, гноящихся пальцах рук и ног, которые приходилось заматывать грязными тряпками.
В зимнее время, когда основной промывочный сезон был закрыт, работа на прииске не прекращалась ни на один день. Люди были заняты подготовкой грунта к летнему сезону: снимали верхний слой породы, открывая золотоносный слой, грузили в большие короба и отвозили в отвалы по узкому шаткому трапу. Работали в открытых забоях на ледяном ветру при 50–60° мороза вручную – носилки, тачка, набор ломов для бурения да кайло, чтобы долбить мерзлый грунт, были основными инструментами, с помощью которых велись все работы. Золотой забой представлял собой огромную, глубокую, открытую каменную яму, вокруг которой кольцом стоял хорошо вооруженный конвой с автоматами и сторожевыми собаками. А внутри по склонам ямы и на самом ее дне, торопясь и подгоняя друг друга, работали люди. Рабочий день в забое длился 14 часов. Все виды работ были поставлены на конвейер: взрыв, кайление в мерзлом грунте, подготовка, нагрузка, откатка были связаны намертво, и все было организовано так, чтобы человек не мог ни на минуту остановиться и отдохнуть. За это нещадно били и бригадиры, и десятники, и конвой, который, кроме своих прямых обязанностей, еще должен был обеспечивать выполнение плана, в буквальном смысле выбивая его прикладами. Нормы для изможденных и голодных людей были непосильными. Каждому полагалось накайлить в мерзлом колымском грунте, который был тверже всякого гранита, и отвезти в отвалы шесть вагонеток породы.
Зимой заключенных часто выгоняли и на расчистку снежных заносов, когда все дороги к приискам были завалены снегом. Под дулами автоматов, в оцеплении конвоя и собак, людей сутками держали на работе, не разрешая им ни погреться, ни поесть. Морозы в 45–50° признавались годными для работы, и актировать день разрешалось только с минус 56°. Работавшим в забоях людям запрещалось разводить костры и греться. Отпускали их только когда вся работа была выполнена, и заключенные, чтобы не замерзнуть на 50-градусном морозе, были вынуждены работать не останавливаясь.
Но самое тяжелое время наступало летом, когда открывался основной сезон промысла. За короткое летнее время – с середины мая до середины сентября – старались взять как можно больше золота, и работа в это время не прекращалась ни днем, ни ночью. Все лето люди вынуждены были стоять по колено в ледяной воде, промывая золото. Непосильная работа на руднике, поставленная на конвейер, быстро убивала человека. Состав бригад за сезон менялся несколько раз: умирали одни и на смену умершим приходили другие. Добыча золота на каждом прииске обеспечивалась любой ценой, и ценой этой были жизни тысяч и тысяч заключенных, сгонявшихся на прииски в любом требуемом количестве. Работали бригадами. Если бригада дневное задание не выполняла, то оставляли работать до тех пор, пока норма не будет выполнена.
Рано утром будил удар в рельс, и удар в рельс возвещал окончание работы. После еды падали на нары и засыпали. На сон – после всех проверок, перекличек, подъема, завтрака, обеда и ужина – оставалось всего четыре часа. Недостаток сна отнимал больше сил, чем голод. Спать хотелось всегда. Уставшие, измученные люди умудрялись спать на ходу, в строю, на перекличке, при утренних и вечерних поверках – где придется. Убивало людей и постоянное чувство голода. Голод, который правил на Колыме, не позволял ни о чем думать, ни о чем говорить, кроме как о еде. При выполнении всех норм заключенному на весь день полагалось 650 граммов хлеба, три миски баланды (чаще всего это был пшенный навар и три ложки жидкой каши), изредка выдавали по половине селедки. Но если норму не выполняли, то количество хлеба уменьшалось до 300 грамм в день...

Найдено здесь: https://vk.com/club206160233?w=wall-206160233_946