Пётр Павлович Ершов родился 22 февраля 1815 года в сибирской дерев­не Безруковой Ишимского уезда Тобольской губернии в семье станового исправника Павла Александровича Ершова и жены его, Ефимии Васильевны. Жизнью своей ребёнок был обязан доброму народному поверью. Горькое несчастье преследовало дружную семью родителей: дети рождались у них сла­быми, болезненными и умирали, не дожив до крещения. Вот и Пётр явился на свет со всеми признаками рокового исхода. Но вспомнили родители заветы старины и решили «продать» хворь ребёнка нищему, чтобы унёс он её с собою. Так и сделали. За медные деньги ушла вместе с нищим из дома Ершовых роковая болезнь. Сказка дала Петруше жизнь, чтобы спустя девятнадцать лет он вернул свой долг народному преданию, ввёл его на веки вечные в большую русскую литературу.

Жизнь мальчика прошла в бесконечных разъездах и скитаниях по сибирскому краю. Отец его часто менял места службы. Петропавловск,  Омск, Берёзов – таковы  вехи этих странствий. Запомнились «вихри снеговые», долгие зимние вечера на ямских станциях и сказки, сказки, сказки... Они звучали в деревнях и на постоялых дворах длинных сибирских трактов.

Кто же создавал в Сибири богатейшую сказочную культуру? Сначала это были казаки Ермака, осваивавшие земли по Ир­тышу и Тоболу, а вслед за ними – народные переселенцы. Целый поток их хлынул в Сибирь во второй половине XVIII века с ужесточением на Руси крепостного права. Бежали сюда люди вольные, не желающие терпеть кабалу, «чудаки»-мечтатели, наделённые творческой фантазией, богатым вообра­жением. Их прельщали рассказы бывалых странников о неисчислимых богатствах далёкого края, легенды о вольных землях, где живёт человек в довольстве и справедливости. Крестьяне находили здесь плодородные земли, удобные для скотоводства и хлебопашества, охотники – таёжные леса, изо­билующие ценным пушным зверем, рыболовы – реки, кишащие рыбою. Заселение совершалось не в одиночку, а «миром», целыми селениями. И вырастали по сибирским рекам и почтовым трактам русские, украинские, белорусские «гнёзда», деревенские «ми­ры», корни которых уходили в самые разные губернии европейской России. Они принесли с собою всё богатство не только русского, но и белорусского, украинского народного творчества – бесценную россыпь ска­зочной великорусской культуры. Поселенцы бережно хранили традиции и обря­ды тех мест, откуда они пришли. Народная пословица «Что город, то норов, что деревня, то обычай» к Западной Сибири имела самое прямое отношение. А поскольку родители будущего поэта «хранили в жизни мирной привычки милой старины», талант русского сказочника выращивался в Ершове с само­го раннего детства, с колыбели.

 В 1830 году, по окончании Тобольской гимназии, Ершов поступил на философско-юридический факультет Петербургского университета. Весной 1834 года профессор русской словесности, большой друг рус­ских поэтов Пётр Александрович Плетнёв вошёл в аудиторию возбуждённый, взволнованный. Поднявшись на ка­федру, вместо обычной лекции прочёл он стихотворную сказку «Конёк-горбунок». А в ответ на восторженные аплодисменты слушателей поднял Плетнёв со студенческой скамьи само­го виновника торжества, Петрушу Ершова и поздравил его с лите­ратурным успехом. В апрельском и июньском номерах «Библиотеки для чтения» за 1834 год сказка Ершова предстала на суд взыскательной русской пуб­лики. Сам Пушкин, прочтя её, сказал: «Ершов владеет языком точно своим крепостным мужиком. Теперь мне можно и оставить этот род поэзии».  

В чём же секрет популярности сказки? Что нового внес Ершов в уже традиционный для нашей литературы жанр, которому отдали дань пер­вые поэты России тех лет, предшественники юного Ершова – Жуковский и Пушкин? В сказках Жуковского ощутимо стремление «облагородить» фольклор, совершить «изящную» литературную обработку его. Высоко оценивая сказку «Иван-царевич», Плетнёв сказал Жуковскому: «Видно, что сказка идёт не из избы мужицкой, а из барского дома». Гораздо ближе к сказочной манере Ершова подходил Пушкин и, вероят­но, в чём-то предвосхищал его. В сказках Пушкин решительно сместил угол зрения: не сверху вниз, а снизу вверх, «от имени самого народа». Его интересовал в сказке, прежде всего, самобытный народный дух, которому он стремился быть верен.

Ершовский «Конёк-горбунок» попадал в русло именно пушкинского понимания народности. Но глубина и полнота слияния с миром народной сказки оказалась у юного поэта-сказителя более живой, непосредственной и органичной. В ершовском повествовании воскресает влюблённый в своё дело русский сказитель, прямой соавтор народных мастеров. Вопреки расхо­жим мнениям о темноте, патриархальной ограниченности крестьянского кру­гозора, замкнутого деревенской околицей, с первых строк сказка вы­водится у Ершова на всероссийский и вселенский простор: «За горами, за лесами, / За широкими морями, / Против неба – на земле, / Жил старик в одном селе».

Село здесь – частица вселенной, оно в ней «прописано», обнято, родственно принято ею в необозримо широкий и во все стороны распахнутый мир. Одновременно взят и общегосударственный масштаб, причём именно с народной, крестьянской точки отсчёта, определяющей мужицкий труд как основу благосостояния нации: «Братья сеяли пшеницу / Да возили в град-столицу: / Знать, столица та была / Недалече от села».  

Сказочный мир Ершова органически слит с повседневным крестьянским существованием, и даже мифологические образы в нём овеяны красотою жизни земной. Такова, например, Жар-птица, вбирающая в себя стихии природы – ветра, облака, молнии, солнечного света – и крестьянского домашнего обихода – жара в печи, голосистого, огненно-рыжего петуха. С нею связан и образ зари-зарницы, блистающей птицы, возносящейся на небесный свод. Сродни ей огни над созревшими августовскими хлебами, таинственные ночные всполохи – вещие зарницы, сулящие крестьянину богатый урожай.

Царь-девица – богиня света и весны, живущая в золотом дворце,  олицетворяет у Ершова заветную мечту крестьянина о сказочной стране, располагающейся далеко на востоке, во владениях бога света, ласкового солнышка, могучего, животворящего. Причём в духе народ­ной мифологии древние языческие поверья органически сливаются у Ершова с христи­анскими. Именно таков у него райский сад, в котором чудесный терем – жилище Солнца: «Подъезжают; у ворот / Из столбов хрустальный свод; / Все столбы те завитые / Хитро в змейки золотые. / На верхушках три звезды, / Вокруг терема сады, / На серебряных там ветках / В раззолоченных во клетках / Птицы райские живут, / Песни царские поют. / А ведь терем с теремами / Будто город с деревнями; / А на тереме – из звезд  / Православный русский крест».

Выявляется ключевая особенность крестьянского мироощущения, связывающего небо  с землёю, придающего бытовым, повседнев­ным сторонам сельского существования вселенский масштаб. Райский мир бога света соотносится с земным городом и окружающими его деревнями, солнечный терем – с православным храмом. Даже врата райского града при всём их сказочном великолепии напоминают резные цар­ские врата сельской церкви, украшенные руками народных умельцев, резчиков по дереву позолоченными змейками или вино­градными гроздьями.

Райская сторона приближается к деревенской око­лице-окоёму, где «небо сходится с землею» и «где крестьянки лён прядут, прялки на небо кладут». Вот уж и прялки превращаются в сказочные предме­ты. Русский мужик видел в солнечных лучах золотую пряжу; неспроста из­вестная народная загадка уподобляет их веретену: «Из окна в окно готово веретено». А сказочные крестьянки – это те же Царь-девицы, плетущие по вечерам на западе, а по утрам на востоке золотую ткань вечерних и утрен­них зорь.

Удивительна и неповторима эта непосредственная красота и органичность крестьянского миросозерцания, поднимающая до высот поэ­зии повседневную жизнь, легко, свободно и празднично возводящая трудо­вой крестьянский быт в высокое поэтическое бытие! Ершов проникновенно уловил и воплотил в своей «волшебной сказке» самую суть народной культу­ры, тысячами незримых нитей связанную с глубинами великорусской и даже праславянской памяти, с неувядающей красотою древних языческих представле­ний, не только не подавленных, но изнутри высвеченных, одухо­творённых и облагороженных Православием.

Юрий Владимирович Лебедев, профессор Костромского государственного университета, доктор филологических наук

РНЛ