Web Analytics


Русская Стратегия

"Истинный национализм есть задача борьбы с внешним врагом за условия существования, права и достоинства своего народа, но в не меньшей степени он есть и нравственная борьба с собственной духовной слабостью. Не внутренняя междоусобная брань, а именно возвышающееся над всякими междоусобиями суровое ко злу, но любовное к людям блюдение себя во имя великих задач." П.Б. Струве

Категории раздела

- Новости [3594]
- Аналитика [2743]
- Разное [755]

ЭЛЕКТРОННЫЕ КНИГИ ЕЛЕНЫ СЕМЁНОВОЙ. СКАЧАТЬ!

Поиск

Введите свой е-мэйл и подпишитесь на наш сайт!

Delivered by FeedBurner

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

ПРОГРАММА "ТОЧКА ЗРЕНИЯ"

ПРОГРАММА "РУССКИЕ БЕСЕДЫ" НА "РУССКОЙ СТРАТЕГИИ"

КОНТРПРОПАГАНДА

ИСТОРИЯ СТРАНЫ МОЕЙ

НОВОРОССИЙСКИЕ СТРОФЫ

Календарь

«  Апрель 2019  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
2930

Статистика


Онлайн всего: 4
Гостей: 4
Пользователей: 0

Друзья сайта

ПЕРВЫЙ ПОЛК РУССКОЙ АРМИИ
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Главная » 2019 » Апрель » 3 » Столп Отечества: Человек «большого стиля»
    04:00
    Столп Отечества: Человек «большого стиля»

    Осмысление деятельности премьер-министра Петра Столыпина, его богатого наследия способно сыграть роль «точки сборки» для расщеплённого национального сознания.

    Личность Столыпина — из числа тех, которые достойны быть не только интеллектуальными, но прежде всего нравственными ориентирами. А много ли в нашей исторической галерее героев, относительно которых возможно согласие общества? Обращение к столыпинскому опыту может быть мерой социальной терапии: ведь «болярин Пётр» своей жизнью и смертью доказал, что политика — далеко не всегда «грязное дело», что возможно эффективно решать повседневные вопросы государственного управления, оставаясь верным высшим ценностям и христианскому выбору. Одно из известных высказываний П. А. Столыпина раскрывает его как идеалиста, твёрдо и последовательно проводящего в жизнь принципы, в правоте которых он был убеждён: «Правительство, которое имеет убеждение, имеет идеалы, не только верит в то, что делает, оно делает то, во что верит».

    Сегодня труды «последнего витязя» исторической имперской государственности России только начинают открываться нам во всей своей многогранности. Можно сказать, что почти у каждого, пишущего о великом реформаторе — свой Столыпин. Для автора данных строк он — прежде всего образец христианского политика и рыцарь культуры. Экономическая программа Столыпина неприложима полностью к изменившимся российским условиям, но его живой образ способен служить вдохновляющим примером, а главный принцип — раскрепощение творческого, деятельного начала в человеке — всё ещё ждёт своего воплощения.

    И хотя говорят, что История не знает сослагательного наклонения, верно и другое — ничто в копилке национального и общечеловеческого опыта не пропадает зря, не исчезает. Но от наследников и потомков зависит, будут ли востребованы эти, порой запечатленные кровью, ценности...

    Первое, что можно и сегодня услышать от людей, вглядывающихся в фотографии Столыпина — это признание силы, внушительности и обаяния, исходящего от этого человека. Перед нами — почти идеальный облик государственного мужа; в нём есть и старомосковская дородность, и аристократическая подтянутость, и несомненная «порода», и умная уверенность в себе, и даже некоторое мужское щегольство... Можно представить себе, насколько бывали очарованы внешностью и манерами Столыпина современники. Помещик и земский деятель, депутат Думы от простолыпинской октябристской партии Н. П. Шубинский вспоминал в своих мемориальных заметках о Петре Аркадьевиче: «Когда я впервые увидел П. А. — он уже был премьер-министром; его окрыляла небывалая слава и исключительный успех... Кто, непредубеждённый, хотя раз видел в эту эпоху П. А., тот сразу подпадал под неотразимое влияние его личности, не власти, которую он тогда олицетворял, а именно личности, сиявшей каким-то рыцарским благородством, искренностью и прямотой. Ни капли чиновника, царедворца, честолюбца не чувствовалось в нём, хотя он всегда и везде хранил высокое личное достоинство... Лишь временами глаза его сурово загорались предвестниками надвигавшейся бури. Стоило заговорить и о печальных спутниках смуты — убийствах, грабежах, насилиях, поджогах, как равновесие сразу покидало его, вы чувствовали гневные порывы его души. Никто, казалось, больше его не печалился о жертвах ужасов и диких, бессмысленных жестокостей той эпохи.

    Высокий ростом, сухощавый, широкоплечий, он был всегда щеголевато одет в костюм английского покроя. Я никогда не видел его ни в мундире, ни в виц-мундире; изредка лишь, в Государственной Думе, он бывал в черном обыкновенном сюртуке, выгодно рисовавшем его статную, дышавшую энергией и подвижностью фигуру... Всё, что делал он, казалось ему лишь скромным выполнением своего жизненного долга. И это отпечатлевалось на его лице. Умные, выразительные глаза в глубоких орбитах смело смотрели на людей, живо отражая волновавшие или занимавшие его настроения и чувства».

    Схожими впечатлениями делится юрист и экономист Аполлон Еропкин: «...Высокий и статный рост; красивое, свежее лицо; открытый серьезный, вдумчивый взгляд немного, чуть-чуть, косящих глаз; и при этом какое-то особое изящество и благородство манер и жестов; такова внешность П. А. Столыпина, которая производила на всех встречавшихся с ним чарующее обаяние».

    Не будем забывать, что Столыпин был фактически первым в России публичным политиком столь высокого ранга. Ему первому из государственных сановников пришлось не только вырабатывать и проводить определённую политику (кстати, сам Пётр Аркадьевич всегда говорил о «неоднократно выраженной воле Царя», о «реформах Императора Николая Второго»), но и мотивировать свои действия, защищать их, разъяснять в диалоге с Думой и обществом. Столыпин же был первым крупным государственным деятелем, кто понял потенциал СМИ и активно шёл на общение с прессой: интервью российским и иностранным корреспондентам составляют весомую часть его наследия.

    Премьер России был «человеком стиля» в самом высоком смысле этого слова — его внешность, поведение, весь склад его личности органично сочетались с провозглашаемыми идеями. Известны слова В. В. Розанова: «Что ценили в Столыпине? Я думаю, не программу, а человека; вот этого «воина», вставшего на защиту, в сущности, Руси... На Столыпине не лежало ни одного грязного пятна: вещь страшно редкая и трудная для политического человека. Тихая и застенчивая Русь любила самую фигуру его, самый его образ, духовный и даже, я думаю, физический, как трудолюбивого и чистого провинциального человека, который немного неуклюже и неловко вышел на общерусскую арену и начал «по-провинциальному», по-саратовскому, делать петербургскую работу, всегда запутанную, хитрую и немного нечистоплотную.

    Крупно, тяжело ступая, не торопясь, без нервничанья, он шел и шел вперед, как саратовский земледелец... с упорною и не рассеянною преданностью России, одной России, до ран и изуродования и самой смерти. Вот эту крепость его пафоса в нем все оценили, и ей понесли венки: понесли их благородному, безупречному человеку, которого могли ненавидеть, но и ненавидящие бессильны были оклеветать, загрязнить, даже заподозрить. Ведь ничего подобного никогда не раздалось о нем ни при жизни, ни после смерти; смогли убить, но никто не смог сказать: он был лживый, кривой или своекорыстный человек».

    Сегодня, в век всевластия «пиара» — точнее, торжества создаваемого самими пиарщиками мифа об их магическом всевластии — небесполезно вспомнить, что по-настоящему покоряет души и сердца лишь цельность личности государственного деятеля. А о том, как Столыпин мог покорять, говорит один, не до конца прояснённый, эпизод его биографии (быть может, тот случай, когда «правда мифа» оказывается острее и чётче «правды факта»).

    23 сентября 1910 года премьер империи, приняв предложение одного из пионеров русской авиации капитана Льва Мациевича, совершил с ним продолжавшийся 5 минут 20 секунд полёт на биплане «Фарман» («летающей этажерке») над Комендантским полем в окрестностях Петербурга. А уже через два дня Столыпин беседовал с председателем Государственной думы А. И. Гучковым относительно назначения пенсии семье погибшего лётчика Л. М. Мациевича — тот погиб на следующий день после полёта с премьером, выпав из кабины.

    Легенда рассказывает, что Пётр Аркадьевич знал от начальника петербургского охранного отделения полковника Герасимова о том, что Мациевич во время поездки в Париж завербован эсерами с целью убийства председателя Совета министров. Во время манёвра с креном пассажир мог «нечаянно» выпасть из аэроплана... Столыпин сказал Герасимову, что не верит, будто русский офицер способен на подлое покушение. Уже в ходе полёта благородный авиатор, покорённый мужеством и хладнокровием премьера, отказался от своего, действительно имевшегося, намерения, а на следующий день совершил вынужденное самоубийство в результате приговора эсеров. Столыпин прислал на похороны Мациевича венок с надписью на ленте «Жертве долга и отваги».

    Возникшее сразу вслед за событием романтическое предание как нельзя лучше характеризует Столыпина и его эпоху. Да, действительно, расследование показало, что авиакатастрофа произошла вследствие внезапно возникшей поломки. Но лётчик в юности был действительно близок к радикалам, играл видную роль в малороссийском националистическом движении. В любом случае, садиться в воздухоплавательную машину для главы правительства было весьма опасно по трём причинам — чисто технической, политической и медицинской (Столыпин давно страдал стенокардией, перегрузки были ему противопоказаны). И всё же Пётр Аркадьевич пошёл на это.

    Как, не задумываясь, «потребовал удовлетворения», т. е. вызвал на дуэль депутата-кадета Ф. И. Родичева, когда тот — человек вообще-то порядочный — явно заигравшись в оппозиционность, назвал на заседании Думы 17 ноября 1907 года петлю виселицы «столыпинским галстуком». Родичев тогда извинился, Столыпин извинения принял... Но всё же — что означала эта немыслимая для современного политика открытость к смертельному риску? Проявление экстравагантности, странной для семьянина, отца пяти дочерей и сына? Веяние времени, «духа модерна» — эпохи, когда всевозможные дуэли («литературные», «думские», «генеральские») вновь вошли в моду? Или, может быть, родовой фатализм, столь точно описанный в «Герое нашего времени» троюродным братом премьера М. Ю. Лермонтовым?

    Думается, что способность осознанно подвергать свою жизнь опасности ради поставленной цели было и частью дворянского воспитания Столыпина, и неотъемлемой составляющей его стиля как политика. В первом из приведённых биографических эпизодов председатель Совета министров подкреплял своим авторитетом технический прогресс России, как бы свидетельствуя: будущее — за русскими «летунами», за покорителями нового; во втором — готов был до конца защищать честь свою и возглавляемого им правительства, достоинство проводимой политики.

    Но задумаемся: не была ли сама жизнь и деятельность Столыпина на министерском посту каждодневным риском? И что тогда дало ему силы выстоять в обстановке охоты за ним и его близкими (в мемуарах прожившей сто лет дочери премьера Марии фон Бок описывается, как через неё, тогдашнюю девушку-подростка, пытались подобраться к отцу)?.. Ответ начертан на родовом гербе Столыпиных — «Богу моя надежда».

    Из всех свидетельств «христианского стоицизма» Петра Аркадьевича приведём одно, выделяющееся своей документальной достоверностью. Мыслитель Л. Тихомиров, служивший тогда чиновником по делам печати, побывал у Столыпина 2 декабря 1907 года и, по возвращении домой, оставил такую запись в дневнике: «он верит в Бога, он имеет уверенность, «мистическую» уверенность, что Россия воскреснет. Он — русский, любит Россию кровно и живёт для неё. На себя он смотрит как почти на не живущего на свете: каждую минуту его ждёт смерть. Но знает и уверен, что сделает то, что угодно допустить Богу».

    О Столыпине много писали как о «рыцарском характере»: «не век сюртука, а отдалённая эпоха лат и кольчуг выработала эти задатки»! Рыцарь — да, но без «донкихотства»! Духовная сила и личное благородство Столыпина работали на решение вполне прагматических задач. И он был, в конце концов, успешный политик, успевший увидеть воплощение своих замыслов, и, по милости Божией, не доживший до их разрушения вместе с той Россией, которую он любил.

    В последнем письме жене, за несколько дней до смертельного ранения, Пётр Аркадьевич передаёт атмосферу всеобщего восторженного признания, сопровождавшую его: «Их больше 200 человек — магнаты, средние дворяне и крестьяне. Я сказал им маленькую речь. Мне отвечали представители всех 6 губерний. Мое впечатление — общая, заражающая приподнятость, граничащая с энтузиазмом. Факт, и несомненный, что нашлись люди, настоящие, русские люди, которые откликнулись и пошли с воодушевлением на работу. Это отрицали и левые, и крайние. Меня вела моя вера, а теперь и слепые прозрели».

    Василию Розанову принадлежит замечательное свидетельство о Столыпине: «Революция при нем стала одолеваться морально, и одолеваться в мнении и сознании всего общества, массы его, вне «партий». И достигнуто было это не искусством его, а тем, что он был вполне порядочный человек. Притом — всем видно и для всякого бесспорно. Этим одним». Революция проявляла себя, прежде всего, как нравственное разложение, которое шло из «образованного общества» в народ. Нам порой трудно сегодня различить за вуалью «серебряного века» жутковатый облик тотального духовного омертвения. Но надо отчётливо представлять себе: русская интеллигенция массово морально коллаборировала с террористами, так или иначе оправдывая тот «кровавый бред» (выражение П. А. Столыпина), который разливался по стране.

    Вот характернейший документ: письмо А. А. Блока В. В. Розанову. Василий Васильевич в одной статье обмолвился, что для него «революция так же противна, как сабли наголо и жандармы». Автор «Стихов о Прекрасной Даме» спешит отмежеваться: «Как человек, я содрогнусь при известии об убийстве любого из вреднейших государственных животных, будь то Плеве, Трепов или Игнатьев [ко времени написания письма первый и третий были убиты, второй — умер]. И, однако, так сильно озлобление (коллективное) и так чудовищно неравенство положений — что я действительно не осужу террора сейчас... Как осужу я террор, когда вижу ясно, как при свете огромного тропического солнца, что… революционеры, о которых стоит говорить (а таких — десятки), убивают, как истинные герои, с сиянием мученической правды на лице, без малейшей корысти, без малейшей надежды на спасение от пыток, каторги и казни» и т. п.

    В конце опуса, который сам автор готовил к публикации, у Блока есть характерная проговорка: он пишет о «временно помутившихся взорах русских мужиков». Это «помутнение» — а, вернее, просветление и отрезвление взоров многомиллионной крестьянской России — и было коренным результатом столыпинской работы. Первая русская революция, которую сумел погасить Столыпин, была поистине всеобщей смутой, а вторая и третья, несмотря на их катастрофические последствия, остались в истории заговором, помноженным на бунт (февраль) и переворотом (октябрь).

    Одоление революции — нравственная и культурная борьба. И её Столыпин не проиграл.

    Сергей Антоненко

    Источник

    Категория: - Разное | Просмотров: 79 | Добавил: Elena17 | Теги: столп отечества, созидатели, государственные деятели, сыны отечества, петр столыпин, россия без большевизма
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Русская Стратегия - радио Белого Движения

    Подписаться на нашу группу ВК

    Наш опрос

    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 1379

    БИБЛИОТЕКА

    СОВРЕМЕННИКИ

    ГАЛЕРЕЯ

    АВТОРЫ

    Архив записей

    Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru