Web Analytics


Русская Стратегия

"Добродетель и нравственная красота состоит не в бессилии, не в слабонервности, не в апатичности, а в том, чтобы человек, имея силу и нервы всё разрушить, - в то же время, по любви к добру, не разрушал, а сохранял и созидал жизнь. Такими сильными и самоотверженными людьми живёт мир и держится добро. Такую личность должно уважать, ставить примером для себя и для других как идеальную и героическую." Л.А. Тихомиров

Категории раздела

- Новости [4420]
- Аналитика [3280]
- Разное [1197]

ПОДДЕРЖАТЬ НАШУ РАБОТУ

Карта Сбербанка: 5336 6902 5471 5487

Яндекс-деньги: 41001639043436

Поиск

Введите свой е-мэйл и подпишитесь на наш сайт!

Delivered by FeedBurner

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

Календарь

«  Февраль 2020  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
242526272829

Статистика


Онлайн всего: 10
Гостей: 9
Пользователей: 1
мышкинъ

Друзья сайта

  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Главная » 2020 » Февраль » 6 » Великий Сибирский Исход
    02:36
    Великий Сибирский Исход

    Шедшие к Иркутску по сибирским снегам белые воины верили – еще не все решено. Ведь теперь это была организованная военная сила, причем достаточно серьезная. И с ней придется считаться!


     «После Нижнеудинска движение начало принимать все более правильный вид, был внесен порядок, приводились в ясность точное число бойцов», - вспоминал Константин Сахаров.

    И это несмотря на то, что «к этому времени чрезмерно усилился новый наш враг, — разыгрались вовсю эпидемии. Тиф, сыпной и возвратный, буквально косил людей; ежедневно заболевали десятки, выздоровление же шло крайне медленно.  Не было сил остановить на походе заразу: все мы помещались на ночлегах и привалах вместе, об изоляции нечего было и думать. Да и в голову не приходило принимать каки- либо меры предосторожности. Это не была апатия, а покорность судьбе, привычка не бояться опасности, примирение с необходимостью».

    Заболевшие не позволяли себе остановиться на отдых, они шли вперед, пока позволяли силы: «На ночлеге для моего штаба отводят дом сельского священника. Входим, а стоявшие там перед нами садятся в сани, чтобы после дневного отдыха продолжать путь до следующей деревни. Старика генерала Ямшинецкого, начальника Самарской дивизии, два офицера сводят с крыльца под руки; узнаю, что он пятый день болеет. Предлагаю генералу остаться переночевать у меня.

    — «Благодарю, но уж разрешите, не отделяться от своей части,» слабым, тихим голосом говорит он».

    В доме священника состоялся очередной разговор, окончательно прояснивший, почему сибирское крестьянство в большинстве своем предпочло остаться в стороне.

    «— «Скажите батюшка, как настроение крестьян? Чего они хотят?»

    Священник помолчал минуту и затем ответил:

    — «По правде скажу, что наши крестьяне так устали, что хотят только спокойствия, да чтобы крепкая власть была, а то много уж больно сброда всякого развелось за последние годы. Вот, перед вашим приходом комиссары были здесь, все убежали теперь; так они запугивали наших мужиков: белые, говорят, придут, все грабят, насилуют, а чуть что не по ним, — убьют. Мы все, прямо скажу, страшно боялись вас. А на деле увидали после первой же вашей партии, что наши это, настоящие русские господа офицеры и солдаты».

    На местах была полная неосведомленность, до того, что даже священник не имел никакого представления, какие цели преследовал адмирал Колчак, что такое представляла из себя белая армия, чего она добивается.

    — «Крестьяне совсем сбиты с толку. Боятся они, боятся всего и больше молчат теперь, про себя думы хранят. Ну, а только все они кроме Царя ничего не желают и никому не верят. А до остального они равнодушны: что белые, что красные, — они не понимают и не хотят никого.»

    Движение колонн было рассчитано так, что пять дней каждая из них должна была двигаться самостоятельно, по заранее составленному маршруту. Поддерживать связь во время похода было немыслимо. Но, совершая движение точно по расчету, обе армии должны были сойтись в один и тот же день у станции Зима.

    Третья армия шла по глухой местности, где все  было далеко «от великой русской трагедии, разыгрывавшейся тогда на необъятных пространствах Руси».На третий день марша через крестьян дошли слухи, что  генерал Каппель умер. «Смерть его среди войск, на посту, при исполнении тяжелого долга, обязанности вывести офицеров и солдат из бесконечно тяжелого положения, — эта смерть окружила личность вождя ореолом светлого почитания. И без всякого сговора, как дань высокому подвигу, стали называться все наши войска «каппелевцами», - повествует Константин Сахаров.

    Главнокомандующим белыми войсками теперь стал генерал Войцеховский.

    Вторая армия двигалась по Московскому главному тракту –  « вдоль железной дороги, по которой бесконечной вереницей тянулись поезда чехословацкого воинства. Странная и постыдная картина: в великодержавной стране по русской железной дороге ехали со всеми удобствами наши военнопленные, везли десятки тысяч наших русских лошадей, полные вагоны цейхаузы с русской одеждой, мукой, овсом, чаем, сахаром и пр., с ценным награбленным имуществом. А в то же время остатки Русской армии в неимоверных лишениях шли, ободранные, голодные, шли тысячи верст среди трескучих сибирских морозов, ломая небывалый в истории поход. И не имея у себя дома ни одного поезда, ни одного вагона, даже для своих раненых и больных!».

    Поручик Василий Варженский дополняет это скорбное повествование несколькими яркими подробностями: «мы были живыми свидетелями того, как в классных вагонах с комфортом ехали чехи. Они ехали в направлении Иркутска, увозя с собой много награбленного русского добра. Чехи, онемеченные славяне, алчно захватывали все, что попадалось им под руку и имело какую-либо ценность. Они везли мебель, рояли, какие-то товары и даже русских женщин... смотрели из окон классных вагонов на изнуренных, голодных, плохо одетых и бессильных настоящих хозяев земли русской — участников трагического Ледяного похода».


    В качестве иллюстрации поручик приводит «личный случай, который, я думаю, не был единственным» - «Прохо­дя мимо стоявшего на пути чешского эшелона, я поравнялся с одним упитанным чехом, который сидел на ступеньке вагона и издевательски смотрел на нас, проходящих. В руках у него был большой кусок белого и, как мне казалось, очень вкусного хлеба. Заметив мой голодный взгляд, он нагло предложил обменять хлеб на мой наган. Я отказался. Тогда он швырнул хлеб далеко в снежные кусты и, произнося ругатель­ства, скрылся в вагоне».


    Красные рассчитывали остановить белую армию на подходах. Ведь у них были все преимущества: « Из Иркутска были высланы к станции Зима красные части около десяти тысяч бойцов при пяти орудиях и даже с двумя аэропланами. Красные были в изобилии снабжены патронами и имели опять то же преимущество обороны в зимнюю стужу: они могли обогревать своих бойцов в теплых избах, в то время как наши стрелки подходили к месту боя иззябшие, продрогшие, с закоченелыми руками. Как тут стрелять и колоть!».

    Но белые витязи вновь совершили невозможное.  Части второй армии подошли к станции Зима первыми и повели наступление с раннего утра. После упорного боя, который длился несколько часов, красные отступили с передовой позиции. К этому времени подошла третья армия -  авангард стал наступать, охватывая левый фланг большевиков: «Те дрогнули.. После этого, неожиданно для нас и для красных, выступил конный чешский полк, стоявший в эшелонах на станции Зима. Доблестный начальник 3-й чехословацкой дивизии майор Пржхал решил не оставаться безучастным, его честная солдатская натура заставила принять решение и взять на себя всю ответственность. Он выступил с конным полком своей дивизии и потребовал сдачи красных, гарантируя им жизнь. Большевики положили оружие и были собраны под стражей чехов в железнодорожных казармах».

    Русские и чехи «начали строить, с чисто славянской порывистостью, планы о дальнейших совместных действия». Но этим планам не суждено было воплотиться в жизнь – « уже через несколько часов от Яна Сырового пришли по телеграфу и строжайший разнос майору Пржхал, и приказание вернуть красным оружие, и требование не оказывать нам никакого содействия».

    Тем не менее, поражение у станции Зима расстроило планы большевиков: « До самого Иркутска стала распространяться паника, причем даже такие завзятые приверженцы большевиков, как развращенные социалистами рабочие Черемховских копей, сами разоружали банды красноармейцев».

    Тогда «иркутские заправилы» повели переговоры с генералом Войцеховским. От имени большевиков чешский представитель Благош и американский инженер Стивенс по прямому проводу спросили, на каких условиях белые согласны обойти Иркутск, — чтобы избежать кровопролития». Те потребовали освобождения адмирала Колчака и выдачи российского золотого запаса.

    Но эти переговоры были лишь продолжением «той же фальшивой игры краплеными картами: большевикам нужно было выгадать время». Поэтому чех и американец затягивали  с ответом.

    И войска пошли дальше на восток. Это была очень необычная армия: « Пятьдесят процентов армии составляли крес­тьяне и рабочие, не бывшие раньше воинскими чинами, но связан­ные невзгодами трудной походной жизни в одну дружную и креп­кую семью, которая стремилась к одной определенной цели: если не победить, то и не покориться.

    Уклад жизни воинских частей был весьма своеобразный: сознательная дисциплина при исполнении служебных обязанностей и приятельское отношение вне службы. Нижние чины называли своих начальников не по чину, а по должности: господин ротный, или господин командир, или просто господин начальник... Более пожилые иногда обращались по имени и отчеству. Вестовых или денщиков для личных услуг офицерам не полагалось, но солдаты сами по доброй воле прикомандировывались к офицерам по их личному почину. Так, у меня был до беззаветности преданный мне Ефим Осетров. Питались все из общего котла. По квартирам размещались без офицерских привилегий, за исключением высшего командования и генералитета», - вспоминал поручик Варженский .


     Истинно народная: «Ефиму было не более 18 лет, когда он был взят как подводчик из деревни Томской губернии. Он давно мог бы вернуться обратно, так как подводы брались только от деревни до деревни, но Ефим не уходил, хотя его никто и не задерживал. По возрасту он еще не мог быть на военной службе, но, пристав к отступающим, пошел с нами, неиз­вестно куда и зачем.

    На вопрос: «Почему ты не остался дома?» — Ефим отвечал: «А пошто? Вы же идете!.. Так и я пошел». — «То мы... Нам оставаться нельзя». — «Все едино, — заявлял он, — они бы меня погнали. Только у них, вишь, не так тоже. Мы наслышаны малость. Мне ваш порядок вакурат по нраву»...

    Ефим не знал ни службы, ни строя, ни уставов. Он не понимал чинопочитания, но был как бы сама дисциплинаОн очень быстро освоился и, прикомандировавшись ко мне в качестве вестового, бросил обоз, дос­тал винтовку и не упускал случая при всякой стычке принять в ней участие, но всегда был около меня.

    Немало таких Осетровых было в нашей армии, а особенно, вероят­но, много их было в Воткинской и Ижевской дивизиях, так как обе дивизии сплошь состояли из рабочих и крестьян этих заводов. Вот это и делало нашу армию народной, а отсюда и земской, и в этом был залог ее крепости, которая дала возможность преодолеть страшные препят­ствия и вынести Ледяной поход... Страшный Сибирский поход в 5 ты­сяч верст... Без дорог, через ущелья гор, таежные дебри и жестокие морозы, без необходимого отдыха, пищи и сна. Остатки армии до кон­ца не потеряли твердости духа и боеспособности».


     Поступили сведения, что в Иркутске идет мобилизация рабочих, ценнейшие грузы спешно эвакуируют  на подводах по Балаганскому тракту на север. Потому «нашей неотложной задачей стало двигаться как можно быстрее, форсированными переходами, чтобы налететь на Иркутск врасплох».  Успеть и все-таки поспорить с судьбой…

    А в Иркутске бывшего Верховного Правителя продолжала допрашивать Чрезвычайная следственная комиссия. Колчак держался спокойно, вызывая этим невольное уважение у следователей. Он охотно отвечал на вопросы, но старался не называть имен и всю ответственность брал на себя. Александр Васильевич понимал, что протоколы этих допросов станут его последним словом для потомков.

    Камеры в Иркутской тюрьме были невелики: 8 шагов в длину, 4 в ширину. У одной стены железная кровать. У другой  — железный столик и неподвижный табурет. На стене - полка для посуды. В углу -  выносное ведро, таз и кувшин для умывания. В двери камеры было прорезано окошко для передачи пищи. Над ним -  небольшое стеклянное отверстие — волчок.

     «Первые прогулки были тяжелыми для адмирала. Едва он выходил во двор одиночного корпуса, неведомые типы, одетые солдатами, взбирались на тюремную ограду, осыпая узника бранью, насмешками издевательствами. Адмирал раздраженно поворачивался и возвращался в камеру. Когда тюремные власти узнали об этом, они доставили адмиралу  возможность спокойно гулять полчаса в день», - рассказывала потом Мария-Гришина-Алмазова..

    Поначалу условия были вполне сносными: «Разносили пищу и убирали камеры уголовные, которые относились довольно радушно к новым арестантам, хотя и были довольны переворотом, сулившим им близкое освобождение. Они охотно передавали письма, исполняли просьбы и поручения политических заключенных. Политические  отвечали таким же дружелюбием. Один из уголовных был застигнут на месте преступления, когда брился безопасной бритвой, данной ему Колчаком. В ответ на негодование начальства он простодушно возразил: «Так ведь она безопасная» и добавил: «Это — наша с Александром Васильевичем». Надзиратели держались корректно. Служа издавна, они столько раз видели, как заключенные становились правителями, а правители заключенными, что старались ладить с арестантами. Поэтому власти не доверяли надзирателям, в тюрьму был введен красноармейский караул. Часовые стояли у камер Колчака и Пепеляева и в третьем этаже. Они не должны были допускать разговоров с заключенными и передачу писем. Но, кто не знает русского солдата, который может быть до исступления свиреп, но и до слез добр. Очень скоро с караулом завязалась дружба».

    Но как только появились слухи о приближении каппелевцев, «наступили безумные, кошмарные, смертные дни»: «Тюрьму объявили на осадном положении. Было дано распоряжение подготовиться к вывозу заключенных из Иркутска. Почти все уголовные были убраны из коридоров, по которым хищно бродили красноармейцы, врывавшиеся в камеры, перерывавшие вещи и отнимавшие все, что им попадалось под руку. Открыто делались приготовления к уничтожению заключенных в случае захвата города. Тревога и ужас царили в тюрьме. Многие лишились рассудка в эти дни. Свет гас в 8 часов вечер]. Из коридоров, освещенных огарками свечей, доносилась лишь брань красноармейцев, суливших расстрелы и казни.  все прогулки были запрещены. 5-го  я получила точные сведения, что Колчак и Пепеляев будут расстреляны».

    Белые войска шли день и ночь «с самыми минимальными отдыхами». Порой встречали высланные из Иркутска красные банды и  вели бои. Особенно трудно пришлось 2-ой армии. Для прикрытия дороги на Балаганск, куда  большевики спешно вывозили все ценное, выслали самые сильные части.  Целый день, 6 февраля, и следующую ночь шел упорный бой.3-я  армия также наткнулась в этот день на значительный красный авангард, но к вечеру рассеяла его и после небольшого отдыха продолжала движение, « форсируя его до последнего предела».

    На следующий день после полудня авангард 3-й армии с налета занял станцию Инокентьевскую, что лежит на западном берегу Ангары — против Иркутска.

    «Движение было настолько быстро и так неожиданно было наше появление, что когда я со своим штабом въехал, одновременно с авангардом, в поселок Инокентьевский, то наткнулся на такую картину.

    Стоит длинный обоз. По обыкновению послал ординарца узнать, какой части.

    — «107-го советского полка,» отвечали бородачи обозники, не узнав в наших закутанных в тулупы и дохи фигурах — белогвардейцев, как и мы не распознали в них «большевиков».

    — «Для чего приехали сюда, «товарищи»? спросил находчивый ординарец.

    — «За снарядами, в чихаус прислали, нас-то. А вы чьи будете?»

    — «Штаб генерала Сахарова, командующего 3-й армией,» последовал громкий ответ.

    Полная растерянность. Руки вверх и мольба о пощаде».

     В Иннокентьевской оказались богатейшие склады, где «всего было полно: валенок, полушубков, сапог, сукна, хлеба, сахара, муки, фуража и даже новых седел». Только теперь встало во весь рост преступление тылового интендантства и министерства снабжения, оставивших в октябре нашу армию полуголой. Всю ночь и следующий день шла спешная раздача частям из складов всего, что хотели» , Со всех сторон подтверждалась полная растерянность большевиков.  Стало ясно – взять Иркутск не составит большого труда. Только нельзя было терять времени.

    Всю ночь командование разрабатывало план штурма города.  Атака назначалась на 12 часов дня. Генерал Войцеховский, прибывший в Инокентьевскую перед рассветом, план одобрил.

    Но   неожиданно вмешались «союзники»:  « Сначала был доставлен документ за подписью начальника 2-й чехословацкой дивизии полковника Крейчий, адресованный «начальнику передового отряда войск генерала Войцеховского»; в нем заключался наглый ультиматум, — чехи категорически требовали не занимать Глазговского предместья— иначе чехи угрожали выступить вооруженно против нас».

    Глазговское предместье располагалось на господствующих высотах – «не занимая его, мы оставляли бы в руках большевиков тактический ключ всей позиции; кроме того, там могли бы сосредоточиться красные в любых силах и бить во фланг наши наступающие части».

    Затем  с разных сторон поступили сведения, что накануне утром, Верховный Правитель адмирал . Колчак был убит комиссарами во дворе Иркутской тюрьмы.

    «6-го февраля  вся тюрьма трепетала от сознания надвигавшейся развязки. Шляпной булавкой я сорвала бумагу, которой заклеили волчок нашей камеры, и приникла к стеклу. Часов около 9-ти вечера в корпус вошли красноармейцы и вывели китайца-палача. Я была уверена, что он будет казнить осужденных. Оказалось впоследствии, что его сразу повесили во дворе тюрьмы. Прошло несколько томительных минут, быть может, четверть часа. Где-то загудел автомобиль. В коридор вошли тепло одетые красноармейцы. Их было человек 15. Среди них начальник гарнизона, ужасный Бурсак. Они вывели Пепеляева, который прошел мимо моей камеры спокойными и уверенными шагами. Затем пошли за Колчаком. Красноармеец высоко держал свечу. Я увидела бледное, трясущееся лицо коменданта. Потом все зашевелились. Появилась еще свеча. Толпа двинулась к выходу. Среди кольца солдат шел адмирал Колчак, страшно бледный, но совершенно спокойный. Вся тюрьма билась в темных логовищах камер от ужаса, отчаяния и беспомощности. Среди злобных палачей и затравленных узников при колеблющемся свете свеч только осужденные были спокойны. Не сомневаюсь, что так же спокойно встретили они и смерть.», - поведала потом Мария Гришина-Алмазова в воспоминаниях, опубликованных в газете «Русский голос» в Харбине.

    Долгое время считалось, что решение о расстреле Колчака без суда и следствия было принято на месте из страха пред наступавшими каппелевцами.  И только после падения советской власти на свет явилась секретная телеграмма Ленина члену Реввоенсовета 5-й армии, председателю Сибревкома. Смирнову, переданная через заместителя Троцкого  Склянского:

    «Шифром. Склянскому. Пошлите Смирнову шифровку: Не распространяйте никаких вестей о Колчаке, не печатайте ровно ничего, а после занятия нами Иркутска пришлите строго официальную телеграмму с разъяснением, что местные власти до нашего прихода поступили так под влиянием угрозы Каппеля и опасности белогвардейских заговоров в Иркутске. Ленин. Подпись тоже шифром. Беретесь ли сделать архинадежно?».

    В морозную ночь на 7 февраля 1920 года в предрассветных сумерках адмирал Колчак был расстрелян на льду Ангары. По воспоминаниям коменданта города Иркутска Ивана Бурсака – «дирижировали» расстрелом двое. Он лично и председатель чрезвычайной следственной комиссии Самуил Чудновский: «К 4 часам утра мы прибыли на берег реки Ушаковки, притоку Ангары. Колчак всё время вёл себя спокойно, а Пепеляев – эта огромная туша – как в лихорадке.
    Полнолуние, светлая морозная ночь. Колчак и Пепеляев стоят на бугорке. На моё предложение завязать глаза Колчак отвечает отказом. Взвод построен, винтовки наперевес. Чудновский шёпотом говорит мне:
    – Пора.
    Я даю команду:
    – Взвод, по врагам революции – пли!
    Оба падают. Кладём трупы на сани-розвальни, подвозим к реке и спускаем в прорубь. Так «верховный правитель всея Руси» адмирал Колчак уходит в своё последнее плавание. Возвращаемся в тюрьму. На обороте подлинника постановления ревкома о расстреле Колчака и Пепеляева пишу от руки чернилами «Постановление Военно-революционного комитета от 6 февраля 1920 года за № 27 приведено в исполнение 7 февраля в 5 часов утра в присутствии председателя чрезвычайной следственной комиссии, коменданта города Иркутска и коменданта иркутской губернской тюрьмы, что и свидетельствуется нижеподписавшимися:
    Председатель чрезвычайной следственной комиссии С. Чудновский.
    Комендант города Иркутска И. Бурсак».

    В неофициальных воспоминаниях Бурсака подробностей больше: «Перед расстрелом Колчак спокойно выкурил папиросу. Застегнулся на все пуговицы и встал по стойке «смирно». После первого залпа сделали еще два по лежащим - для верности. Напротив Знаменского монастыря была большая прорубь. Там монашки брали воду. Вот в эту прорубь и протолкнули. Пепеляева, а затем Колчака». В 30-е годы Бурсак делился с журналистами: «После прочтения Колчаку постановления Ревкома о расстреле он резко спросил: «Как, без суда?», - я засмеялся». Из последующих изданий воспоминаний заслуженного большевика эту фразу вычеркнули.


     «Это печальное известие, как громом, поразило всех. Главная цель нашего быстрая движения к Иркутску — освободить адмирала — не удалась. Но тем не менее нужно было взять город, наказать убийц и искупить жертву великого человека — продолжением дела, за которое он положил свою жизнь», - продолжает свое повествование Константин Сахаров.

    Из сведений, принесенных побывавшими в городе разведчиками, стало ясно, что большевики не надеются удержаться в Иркутске. Но чешский ультиматум  произвел на командный состав сильное впечатление. И на военном совете  за штурм города высказались только двое  - Сахаров и атаман Енисейских казаков генерал-майор Феофилов. Остальные предложили обойти город с юга. И Войцеховский отдал приказ отменить наступление.

    Генерал Феофилов прослуживший в Иркутске долгие годы, доказывал, что город возможно взять «без всякого риска неудачи».  Он твердил, что последним делом будет отказаться от этого и оставить у большевиков массу арестованных офицеров, весь Российский Государственный золотой запас и богатые военным имуществом Иркутские склады.

    «Части ждали боя, желали его и почти каждый офицер и солдат мечтали войти в Иркутск. Ультиматум чехов произвел на войска иное впечатление, — все страшно возмущались, накопившаяся ненависть к дармоедам, захватившим нашу железную дорогу, прорывалась наружу.— «Не посмеют чехи выступить против нас. А если и выступят, то справимся. Надо посчитаться!!»

    Посоветовавшись еще с генералом Феофиловым, Сахаров отправился на квартиру к Войцеховскому и уговорил его все-таки  дать  разрешение  произвести налет на Иркутск с юга силами одной 3-й армии.

    Но радость оказалась недолгой – «Вернувшись к себе, я только начал отдавать распоряжения для боя, как был получен письменный приказ генерала Войцеховского с новым категорическим запрещением брать Иркутск».  Главнокомандующего явно убедили многочисленные «здравомыслящие советники – вроде тех, которые в свое время посоветовали Колчаку оставить Омск.

    Город обходили глубокой ночью. Войска выступили сначала в южном направлении, чтобы затем свернуть на восток и через горы выйти к Байкалу. «Темная ночь. Зимняя стужа. Гудит ветер и крутит белыми снежными вихрями; от завыванья бурана, от непроглядной темноты ночи делается еще тяжелее на душе. Все нервничают, все недовольны друг другом и собою. Чувствуется, что с этим отказом от овладения Иркутском рвется надежда, пропадает та светлая цель, которая вела нас тысячи верст через тайгу, снега Сибири и ее лютые морозы, через сыпной тиф и красные большевицкие заставы ...».

    Но высшим силам было угодно дать белым последний шанс:

    «Идем час, другой. Все молчат, нахохлились в этой воющей холодной зимней ночи, каждый полный своими невеселыми мыслями.. В бездонной черной пропасти ночи не разберешь, как мы идем,— повернули раз, другой, третий, — наконец и счет потеряли; не знаем, в каком направлении двигаемся.. Правильно ли идем? А! Все равно: такая безразличная усталость после всего, — при авангарде проводники, авось не собьются.

    Прошли лесом, где бурная ночная вьюга стала еще мрачнее и зловещее, спустились в овраг, поднялись. И перед нами замигали сотни огоньков.

    Авангард остановился. Я проехал вперед узнать в чем дело.

    — «Проводники сбились с дороги. Это Иркутск». Доложил мне начальник Ижевской дивизии, генерал-майор Молчанов: «наши походные заставы подошли почти к самому предместью. Видно здесь большевики не ждут нас!».

    За осуществление плана захвата города внезапным налетом стала сама судьба. Занять Иркутск теперь можно было почти без боя. Но генерал Войцеховский упорно стоял на своем -  он  снова отдал приказ двигать авангард на юго-восток - к Байкалу. Увы...

    «Долго и медленно двигались мы, усталые и обозленные. Казалось конца не будет этому длинному утомительному переходу. Морозь крепчал; сильный порывистый ветер вырывался из горных ущелий, с воем и визгом, забрасывая сани, людей и животных целыми ворохами снега. Не было сил, двигала всеми какая-то посторонняя автоматическая воля». На вторые сутки, перед рассветом, колонна наконец подошла к большому прибрежному селу Лиственичному, где Ангара вливается в Байкал.

    «Снова, второй раз за этот переход, всходило солнце. Первые косые лучи его окрасили ледяную поверхность озера и дальние горы в нежные розовые тона, как цветы вишневых деревьев. Ангара стала еще красивее и бежала с немолчным рокотом, точно живая широкая голубая дорога. Усталые люди, выбившиеся из сил кони, подходили к концу своего бесконечно длинного пути». И прекрасные пейзажи были совсем не в радость.

    Лиственичное встретило войска радушно, тепло, но «именно с этим оттенком горечи обреченных на погибель. Они все-таки ждали, что мы выбьем большевиков из Иркутска, займем город, соединимся с Забайкальем и восстановим порядок. Сквозь обычные разговоры, во взглядах, в отношениях просвечивала мысль: «Эх, отчего вы не можете защитить нас?! Да, верно, вы не можете ...»

     Лиственичное жило и питалось только слухами. Также обстояло и с дорогой через Байкал:  «Раньше в прежние годы ездили прямо из Лиственичного или из Голоустного, верст 40—45 по льду; теперь совсем не ездят,— не зачем, да и опасно, неравно и на большевиков наткнешься на другом берегу. Нам предстояло идти первым, нащупывая и прокладывая дорогу..

    Рыбачьи села, что приютились кругом озера в диких Байкальских горах, живут в вечном страхе, поколение от поколения перенимая легенды о тайне своего «моря». Ни один настоящий, коренной байкалец не осмелится назвать его озером. Священное, таинственное море. В Лиственичном жители нам рассказывали нескончаемые истории про трудность переезда через Байкал и в обычное-то время, когда все рыбаки выезжают на лед уже с ноября, когда шаг за шагом устанавливают и провешивают они дорогу на другой берег. А в этом году еще никто не ходил на лед.

    — «И есть ли переезд через море, не знаем, не можем сказать,» получали мы ответ».

    Это постоянное «неизвестно» было тяжелее всего. Тысячи белых воинов стояли перед этой полной неизвестностью: «Через всю Россию прошли они; своими ногами измерили беспредельные пространства Сибири, пробились сквозь сказочные препятствия. А дальше что? Изможденные и усталые, закаленные в боях, привыкшие к опасности, смеявшиеся над голой бесстыдной улыбкой костлявой смерти, — они надеялись на заслуженный отдых, верили в возможность продолжения борьбы, в успех своего правого дела, имели впереди цель. Верили до последнего дня.

    Теперь эти тысячи белых крестоносцев, напрягая остаток сил, дошли до священного Байкальского моря, достигли предела, за которым ждали отдыха, братской встречи, подмоги, опоры для дальнейшей борьбы. А вдруг это только мираж, обман доверчивого воображения?!»

    Ведь теперь они были уже не воинами – беженцами, разве что вооруженными. Вымотанные тяготами пути, голодом и тифом люди доходили до галлюцинаций.

    «Вот высокий стройный полковник в тонкой серой, солдатского сукна шинели, но в погонах и форме своего родного гвардейского полка, входит легкой походкой в комнату. Лицо, как у схимника, худое, прозрачное с огромными ввалившимися глазами, горящими упорным тусклым огнем. Бескровные губы кривятся судорогой страдания - улыбкой.

    — «Ваше Превосходительство, позвольте доложить, — Байкал трещит. Я выступил с авангардом, но пришлось остановиться, — нет прохода, — трещины, как пропасть»...

    Слабела воля. Падали силы. Терялся смысл борьбы, и сама жизнь, казалось, уходила...»

    А нужно было совершить очередное невозможное – перейти по льду на другую сторону громадного озера.

    «Снежной крупой и ветром поверхность льда была отполирована, как зеркало. Вступившие на него кони со старыми подковами быстро падали и не имели уже сил подняться. Лед местами был так гладок, что без особых трудов упавшую лошадь можно было тянуть за гриву до мес­та, где хоть немного было снега и была какая-то шероховатость. Там с помощью людей лошадь с большими усилиями вставала на ноги, но, пройдя небольшое расстояние до гладкого льда, снова беспомощно падала на зеркальной поверхности Байкала.


    Время от времени был слышен как будто приглушенный выстрел тяжелого орудия, сопровождавшийся каким-то подземным гулом. Это трескался в длину толстый лед Байкала, отчего на льду образовывались трещины шириной с фут и больше, в которых показывалась вода, вы­ходя и замерзая в то же время.», - вспоминал Василий Вырыпаев.


    Очень скоро стало ясно, что коню, который вез сани с гробом Капеля, этот путь не по силам. Сопутствующие предложили  спустить гроб под лед  Но большинство было решительно против этого. Ситуацию спас один очень скромный доброволец — волжанин Самойлов  на очень маленькой лошадке, «совсем неказистой, но бодро хрупавшей острыми шипами подков на байкальский лед». Он предложил впрячь в сани его лошадь -  «надетый на нее большой хомут своей нижней частью касался ее колен. Пришлось мобилизовать имеющиеся попоны, одеяла и прочее. И лошадка быстро потащила почти невесомые сани с гробом и двумя сопровождающими.


    «Вслед за волжанами и за санями с гробом Каппеля двигались десятки саней с больными тифом каппелевцами, не­давно еще бывшими грозными бойцами. Каппелевцы не хотели оставлять больных своих друзей и начальников: везли их погруженными по трое-четверо на каждых санях. Некоторые из них были в бреду, другие тихо стонали, третьи, изнуренные болезнью, беспомощно и тревожно смот­рели вперед и вверх в ожидании неизвестного будущего».


    В тот день  через Байкал прошли тысячи самых разнообразных повозок, саней, розвальней. На улицах Мысового « как в каком-то цыганском таборе, стояли сани, повоз­ки, солдаты разжигали костры, куда-то везли раненых и больных, вели лошадей к привязям, и на все это с невозмутимым спокойствием взирали японские, одетые в шинели и меховые шубы (дохи) солда­ты-часовые. А с Байкала все шли и шли люди, в санях, на лошадях и пешком»...

    На следующий день была отслужена  первая панихида по генералу Каппелю. «Как-то до этого прошедшие через всю Сибирь бойцы не уясняли себе пол­ностью факта смерти Каппеля. Просто большинство не представляло, что генерала Каппеля уже больше нет... Но когда на панихиде была поднята крышка гроба и бойцы увиде­ли покойника, то у многих невольно вырвался тяжелый вздох и мучи­тельный стон. Многие закаленные бойцы не могли сдержать рыдания, и большинство находилось в подавленном состоянии. Некоторые с рас­терянным видом, искренне, не стесняясь, задавали вопрос: «Как же его нет? А что же теперь будет с нами?»...

    А чехословацкие эшелоны,  сдав политическому центру  часть русского золотого запаса, продолжали свое движение на восток. По пути они захватили наличную кассу Иркутского казначейства и клише экспедиции заготовления государственных бумаг для печатания денежных знаков и начали усиленно печатать билеты тысячерублевого достоинства…

    Чешский командующий Ян Сыровый спокойно проигнорировал вызов на дуэль, посланный ему генералом Сергеем Войцеховским. Но был и третий вызов –  его бросил предателю польский капитан  Ясински-Стахурек , офицер польской  5-ой дивизии, которая  отступала к востоку, как арьергард Белой армии, героически сдерживая  неприятельскую погоню. Он был одним из тех, кто не признал капитуляции на станции Клюквенной, и сумел самостоятельно пробиться в глубь Сибири. 5-го февраля 1920 года он написал  генералу Сыровому открытое письмо: «Как капитан Польских войск, славянофил, давно посвятивший свою жизнь идее единения славян — обращаюсь лично к Вам, Генерал, с тяжелым для меня, как славянина, обвинением. Я, официальное лицо, участник переговоров с Вами по прямому проводу со ст. Клюквенной, требую от Вас ответа и довожу до сведения Ваших солдат и всего мира о том позорном предательстве, которое несмываемым пятном ляжет на Вашу совесть и на Ваш «новенький» чехословацкий мундир. Вы жестоко ошибаетесь, Генерал, если думаете, что Вы, палач славян, собственными руками похоронивший в снегах и тюрьмах Сибири возвращающуюся русско-славянскую армию с многострадальным русским офицерством, 5-ю польскую дивизию и полк сербов и позорно предавший адмирала Колчака — безнаказанно уйдете из Сибири. Нет, Генерал, армии погибли, но славянская Россия, Польша и Сербия будут вечно жить и проклинать убийцу возрождения славянского дела. Я требую от Вас, Генерал, ответа за наших женщин и детей, преданных Вами в публичные дома и общественное пользование «товарищей», оставляя в стороне факты выдачи на ст. Тулуне, Зиме, Половине и Иркутске русских офицеров на моих глазах, дружественно переданных по соглашению с Вами для расстрела в руки товарищей совдепско-эсеровской России. Но за всех их, замученных и расстрелянных, несомненно, потребуют ответа мои братья славяне, русские. Я же лично, Генерал, требую от Вас ответа хотя бы только за нас, поляков. Как поляк, офицер и славянин, обращаюсь к Вам: К барьеру, Генерал! Пусть дух славянства решит наш спор — иначе, Генерал, я называю Вас трусом и подлецом, достойным быть убитым в спину». Этот вызов, разумеется тоже был проигнорирован, а трижды трус и подлец Ян Сыровый потом сделал блестящую политическую карьеру на родине.

    Гибель Верховного правителя знаменовала конец организованной на государственном уровне борьбы против большевиков в Сибири. После 7 февраля  Великий Сибирский поход превратился в Великий Сибирский Исход…

    Елена Мачульская

    Русская Стратегия

     

     

    Категория: - Разное | Просмотров: 220 | Добавил: Elena17 | Теги: россия без большевизма, даты, белое движение, адмирал колчак, елена мачульская
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Подписаться на нашу группу ВК

    Наш опрос

    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 1599

    БИБЛИОТЕКА

    СОВРЕМЕННИКИ

    ГАЛЕРЕЯ

    АВТОРЫ

    Архив записей

    Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru