Web Analytics
С нами тот, кто сердцем Русский! И с нами будет победа!

Категории раздела

- Новости [6895]
- Аналитика [6341]
- Разное [2498]

Поиск

Введите свой е-мэйл и подпишитесь на наш сайт!

Delivered by FeedBurner

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

Календарь

«  Октябрь 2022  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31

Статистика


Онлайн всего: 9
Гостей: 9
Пользователей: 0

Информация провайдера

  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Главная » 2022 » Октябрь » 26 » А.И. Солженицын. О "Письме вождям" и реакции Сахарова
    02:22
    А.И. Солженицын. О "Письме вождям" и реакции Сахарова

    Высший смысл моего “Письма” был — избежать уничтожающего революционного исхода (“массовые кровавые революции всегда губительны для народов, среди которых они происходят”, — писал я). Искать какое-то компромиссное решение с верхами, ибо дело не в лицах, а в системе, — устранить её. Так и написал им: “Смена нынешнего руководства (всей пирамиды) на других персон могла бы вызвать лишь новую уничтожающую борьбу и наверняка очень сомнительный выигрыш в качестве руководства”. (Ибо, думал: почему надо ждать, что при внезапной замене этих — придут ангелы или хотя бы честные, работящие, или хотя бы с заботой о маленьких людях? да после 50-летней порчи и выжигания нашего народа всплывёт наверх мразь, наглецы и уголовники.)

    Конечно, не было никакой сильной позиции для такого разговора, и в моём письме была прореха аргументации: на самом деле коммунистическая идеология оправдала себя как великолепное оружие для завоевания мира, и призыв к вождям отказаться от идеологии не был реальным расчётом, но всплеском отчаяния. Я только напоминал им, насколько же сплошь ошибся марксизм в своих предсказаниях: экономическая теория примитивна, не оценивает в производстве ни интеллекта, ни организации; и “пролетариат” на Западе не только не нищает, а нам бы его так накормить и одеть; и европейские страны совсем не на колониях держались, а без них ещё лучше расцвели; а социалисты получают власть и без вооружённого восстания, как раз развитие промышленности и не ведёт к переворотам, это удел отсталых; и социалистические государства нисколько не отмирают; да и войны ведут не менее ретиво, чем капиталистические. А китайскую угрозу я вздувал сильней, чем она на самом деле уже тогда возросла, — но страх этот в стране жил, а о будущем — не загадывай тем более.

    Я не мог построить “Письма” сильней, потому что силы этой не было за нами в жизни. Но я искал каждый поворот довода, чтобы протронуть, пробрать дремучее сознание наших неблагословенных вождей. “Лишь бы отказалась ваша партия от невыполнимых и ненужных нам задач мирового господства”; “достало бы нам наших сил, ума и сердца на устройство нашего собственного дома, где уж нам заниматься всею планетой”; “потребности внутреннего развития несравненно важней для нас, как для народа, чем потребности внешнего расширения силы”, “внешнего расширения, от которого надо отказаться”. (Ох, да способны ли они до этого доразуметь?) “Вся мировая история показывает, что народы, создавшие империи, всегда несли духовный ущерб”. (А — что им до духовного ущерба?) “Цели великой империи и нравственное здоровье народа несовместимы. И мы не смеем изобретать интернациональных задач и платить по ним, пока наш народ в таком нравственном разорении и пока мы считаем себя его сыновьями”. (Да нешто они — “сыновья”? они — “Отцы”...)

    И в развитие этого, в отчаянной попытке пронять их бесчувственную толстокожесть: да хватит с нас заботы — как спасти наш народ, излечить свои раны. “Неужели вы так не уверены в себе? У вас остаётся вся неколебимая власть, отдельная сильная замкнутая партия, армия, милиция, промышленность, транспорт, связь, недра, монополия внешней торговли, принудительный курс рубля, — но дайте же народу дышать, думать и развиваться! Если вы сердцем принадлежите к нему — для вас и колебания не должно быть!” Но нет, — сердцем они уже не принадлежали... Просто мне страстно хотелось убедить — даже не нынешних вождей, но тех, кто придёт им на смену завтра, или может их свергнуть.

    И призыв мой к Северо-Востоку был — лишь как бы душевным остоянием перед невзгодами и разрывами, которые неизбежно ждут нас, как мне виделось. Мы ещё “обильно богаты неосвоенною землёй”; а “высшее богатство народов сейчас составляет земля” — простор для расселения, биосфера, почва, недра, — а мы-то довели свою деревню до полного упадка. Не то чтоб я хотел свести страну до РСФСР и компенсировать нас на неосвоенных пространствах Севера Европейской России и Сибири, — но я предвидел, что многие республики, если не все, будут отваливаться от нас неизбежно, — и не держать же их силой! “Не может быть и речи о насильственном удержании в пределах нашей страны какой-либо окраинной нации”. Нужна программа, чтоб этот процесс прошёл безболезненно, хуже будет, если доведём до потери Северного Кавказа или южнорусских причерноморских областей.

    И о многом, о многом ещё написал, ведь такое пишется раз в жизни. Об упадке школы, семьи, о непосильном женском физическом труде; о бессмыслице для них же самих преследовать религию: “с помощью бездельников травить своих самых добросовестных работников, чуждых обману и воровству, — и страдать потом от всеобщего обмана и воровства”; да для верующих уж не прошу льгот, “а только: честно — не подавлять”. И вообще: “допустите к честному соревнованию — не за власть! за истину! — все идеологические и все нравственные течения”. И о том написал, что более всего невыносима “навязываемая повседневная идеологическая ложь”, и пусть их брехуны-пропагандисты, если они воистину идейные, пусть агитируют за марксизм-ленинизм в нерабочее время, и не на казённой зарплате. И о том, что “нынешняя централизация всех видов духовной жизни — уродство, духовное убийство”. Без 60 — 80 городов... — “самостоятельных культурных центров... — нет России как страны, лишь какой-то безгласный придаток” к столицам.

    По логике моей жизни в Союзе — это “Письмо” было неизбежно, и вот годы проходят — я ни на миг с тех пор не пожалел, что послал его правительству; даже в дни провала “Архипелага”. Для спасения страны — переходный авторитарный период, это верно. У меня же дымилось перед глазами крушение России в 1917, безумная попытка перевести её к демократии одним прыжком; и наступил мгновенный хаос. “А за последние полвека подготовленность России к демократии, к многопартийной парламентской системе, могла ещё только снизиться”. Ясно, что выручить нас может только плавный, по виражам, спуск к демократии от ледяной скалы тирании через авторитарный строй. “Невыносима не сама авторитарность”, “невыносимы произвол и беззаконие”; “авторитарный строй совсем не означает, что законы не нужны или что они бумажны, что они не должны отражать понятия и волю населения”. Как этого всего не понять? С каким безумием наши радикалы предлагали прыгнуть на автомобиле с кручи в долину?.. Их жажда “мгновенной” демократии была порыв кабинетных, столичных людей, не знающих свойств народной жизни.

    А другого момента для “Письма”, оказывается, и быть не могло, чуть позже — и навсегда бы упущено: выслан. И даже если б я в тот момент осознавал (но не осознавал), как это аукнется на Западе, — я всё равно послал бы “Письмо”. Моё поведение определялось судьбой России, ничем другим. Надо думать, как воз невылазный вытаскивать.

    Однако осенние месяцы 1973 шли. “Письмо”, конечно, в ЦК заглохло. (Да и станут ли его читать?) Готовился ко взрыву “Архипелаг”. Очень предполагая в том взрыве погибнуть, хотел я опубликовать и свою последнюю эту программу вместе с ещё последней — “Жить не по лжи”. Я видел только соотношение нашего народа и нашего правительства, а Запад был — лишь отдалённым местом моих печатаний, Запада я не ощущал кончиками нервов. Я никак не ощущал, что поворот от меня ведущей западной общественности даже уже начался два года назад: от Письма Патриарху — за пристальное внимание к православию, от “Августа” — за моё осуждение либералов и революционеров, за моё одобрение военной службы (в Штатах это пришлось на вьетнамское время!); не говоря уже, что и художественно их раздражало то, что я отношусь к изображаемому с сильным соучастием. На Западе же теперь литературное произведение оценивают тем выше, чем автор отрешённее, холодней, больше отходит от действительности, преображая её в игру и туманные построения. И вот, сперва нарушив законы принятой художественной благообразности, я теперь “Письмом вождям” нарушал и пристойность политическую. Под влиянием критики А. А. Угримова (“Невидимки”) я впервые увидел “Письмо” глазами Запада и ещё до высылки подправил в выражениях, особенно для Запада разительных: ведь это было не личное письмо, а без ответа оставшаяся программа имела право усовершенствоваться. Но исправленья мои были мелкие, всё главное осталось, и не могло измениться. И теперь на Западе я, так же не вдумавшись, не понимая, какой шаг делаю, — гнал, торопил издание на русском, английском, французском. 3-го марта “Письмо” впервые появилось в “Санди таймс” (без потерянного в “Имке”, я не знал, важного авторского вступления к “Письму”, без чего оно не полностью понятно, исказилось).

    А для Запада теперь это выглядело так: от лютого советского правительства они защищали меня как демократического и социалистического героя (мне же приписали взгляды Шулубина о “нравственном социализме”, — потому что очень хотелось так понимать). Спасли меня — а я, оказывается, нисколько не социалист, и предлагаю авторитарность, и тому драконскому правительству какие-то переговоры, и даже уже с давностью полгода. Так я — не единомыслящий Западу, а то и противник? Кого ж они спасали?

    И после близких недавних восторгов — полилась на меня уже и брань западной прессы, крутой же поворот за три недели! Да если бы хоть прочли внимательно! — из отзывов и брани сразу выскаливалось, что эти газетчики и не удосужились прочесть подряд. Тут впервые поразила меня, а потом проявилась постоянным свойством — недобросовестность. Не резче ли всех хлестала “Нью-Йорк таймс”, отказавшаяся моё “Письмо” печатать? Но прослышав от Майкла Скеммела, что внесены какие-то поправки, добыла у простодушного Струве именно список поправок, и напечатала не само письмо, а только поправки, раздувая скандал. Газета теперь обзывала меня реакционером, шовинистом, империалистом. Тут и я онедоумел, и можно онедоуметь: в чём же империалист? Предлагаю Советам прекратить всякую агрессию, убрать отовсюду свои оккупационные войска, — кому ж это плохо? пишу же: “цели империи и нравственное здоровье народа несовместимы”, — нет, империалист!* А потому что всякий русский, как только выявит себя русским патриотом, — уже “империалист”.

    Да больше всего их ранило, что я оказался не страстный поклонник Запада, “не демократ”! А я-то демократ — попоследовательней и нью-йоркской интеллектуальной элиты и наших диссидентов: под демократией я понимаю реальное народное самоуправление снизу доверху, а они — правление образованного класса.

    Замешательство и враждебное отношение к “Письму”, возникшее в Соединённых Штатах, отразилось во втором письме сенатора Хелмса, приоткрывавшего и свою внутреннюю подавленную американскую (южную) боль. [7] Отвечая ему, я разъяснил свою позицию шире. [8]

    И тотчас, в поддержку этому возникшему в Штатах враждебному мне кручению, — громко и поспешно добавил свой голос Сахаров.

    Чего я никак-никак не ожидал — это внезапного враждебного отголоска от Сахарова. И потому что мы с ним никогда ещё публично не спорили. И потому что за несколько дней перед тем он приходил в Москве к моей отъезжающей семье (долгий вечер сидели с друзьями на кухне, и песни пели, Андрей Дмитриевич подпевал), — и ни звуком же, ни бровью не предупредил меня через жену, что на днях будет отвечать. Конечно, не обязан, — но я-то свою критику его взглядов (“На возврате дыхания и сознания”, 1969) передал ему тихо, из рук в руки, и пятый год не печатаю, никому не показываю. И в той критике своей, после детального чтения, я бережно подхватывал, отмечал и поддерживал каждый убедительный довод Сахарова, каждое его доброе движение. И что ж он сейчас не мог передать свой ответ и мне, с Алей? Если опасался послать письменный текст — то хоть что-то устное? и хотя бы с каким-то дружественным словом?

    Нет, на второй день как семья моя выехала, он — вчуже громыхнул на весь мир ответом, — да с какой поспешностью! как ещё не передавались самиздатские статьи: они обычно плыли ручной передачей, а тут — по телефону из Москвы в Нью-Йорк, к соратнику Чалидзе, 20 страниц по телефону! — какая же острая спешка, почти истерика, на Андрея Дмитриевича слишком не похоже, знать так горячо его склоняли, торопили — поспешить ударить! только сторонним влиянием и могу объяснить. И гебисты злорадно не прерывали этой долгой телефонной диктовки, как прерывают часто и мелочь.

    Но — ещё обиднее: так спешил Сахаров, что даже “Письма” моего, видно, не прочёл хорошо? или только по радио слышал, и вот по слуховой памяти? — приписал моему письму, чего там вовсе не было. Например, такое: “стремление отгородить нашу страну... от торговли, от того, что называется обменом людьми и идеями”, “замедление научных исследований, международных научных связей”, замедление же и “новых систем земледелия”, “отдать освободившиеся ресурсы государства” энтузиастам национально-религиозной идеи и “создать им возможность высоких личных доходов от хозяйственной деятельности”. Наконец, “мечта Солженицына о возможности обойтись... почти что ручным трудом”. Да побойтесь Бога, Андрей Дмитриевич, да ведь ничего этого в моём “Письме” нет, откуда вы взяли? Научная некорректность — это ж не ваша черта!

    Я — не ожидал. Но если вдуматься, ожидать надо было. Общественное движение в СССР, по мере всё более энергичного своего проявления, не могло долго сумятиться без проступа ясных линий. Неизбежно было выделиться основным направлениям и произойти расслоению. И направленья эти, можно было и предвидеть, возникнут примерно те же, какие погибли при крахе старой России, по крайней мере главные секторы: социалистический, либеральный и национальный. Социалистический (братья Медведевы, спаянные с группой старых большевиков и с какими-то влиятельными лицами наверху) представлял наиболее организованное направление, очевидно, уже давно тяготился своим смешением и мнимой общностью с остальным Демдвижем (хотя и тот не порицал советского режима) — и первый поспешил с разрывом и нападательным действием: в ноябре 1973, едва только стихла громоздкая барабанная правительственная атака на Сахарова, — Рой Медведев напал на Сахарова как бы в спину. Это многих тогда поразило. А вот теперь, едва кончилась правительственная расправа со мной, — Сахаров, определившийся вождь либерального направления, атаковал меня.

    А мировой резонанс в тот момент был обеспечен. Сама атака шла в неравных условиях, да, но парадоксальным образом: из-за границы — туда, где Сахаров оставался во власти врагов, я не мог отвечать полновесно и остро. Именно моя свобода при его несвободе связывала мне руки.

    Но откуда такая тревожная поспешность этого отклика, его напряжённость? кажется, я не предлагал “вождям” ничего немедленного. Я усовещивал их — впредь на большое время; а немедленно, вот сейчас — всех разгоняло, давило, секло коммунистическое правительство. Однако покидая неотложные опасности и заботы, Сахаров сел за некраткий ответ мне.

    Сама статья Сахарова* в большей своей части (но не до конца) выдержана в характерном для него спокойном теоретическом тоне. Во взглядах она почти неизменённо повторяет его “Размышления о прогрессе”, хотя тому минуло уже 6 лет. Сахаров так и писал: прежние общественные выступления “в основном по-прежнему представля[ются] мне правильными”. Снова тот же “рационалистический подход к общественным и природным явлениям”, и так же ему “само разделение идей на западные и русские непонятно”. (А ведь это — не физика, не геометрия, это гуманитарность, и как же, не чуя этого разделения, нам высказываться по общественным проблемам? В гуманитарной-то области идеи во многом определяются именно средой своего рождения, традицией и менталитетом именно этого народа.) И тот же, во всей статье, планетарный образ мышления, не умельчённый до рассматривания национальной жизни: “нет ни одной важной ключевой проблемы, которая имеет решение в национальном масштабе”, всё решит “научное и демократическое общемировое регулирование” (и перечисляет глобальные проблемы цивилизации, совсем опуская дух, культуру и собственно человеческую многомерную жизнь).

    В отличие от “Размышлений” на этот раз Сахаров определённо и категорично осуждает марксизм. Однако: “Солженицын излишне переоценивает роль идеологии”. По его мнению “современное руководство страны” не идеологией ведбомо, а “сохранением своей власти и основных черт строя” (какого же строя, если не марксо-ленинского? и каким же инструментом, если не идеологией? и если б не Идеология, с чего б они так испугались, придушили свою же, косыгинскую, неглупую экономическую реформу 1965 года?). Но странно: хотя моё “Письмо” было направлено именно к вождям, с призывом именно вождям отказаться от Идеологии, — у меня и слова нет, чтоб за эту идеологию держалось советское общество или народные массы, — Сахаров с непонятной рассеянностью не замечает этого, и трижды в своей статье, с усилием, в открытую дверь, спорит: “если говорить именно о современном состоянии общества [курсив мой], то для него характерна идеологическая индифферентность”, “не надо переоценивать роль идеологического фактора в сегодняшней жизни советского общества”, “Солженицын, как я считаю, переоценивает роль идеологического фактора в современном советском обществе”. Странное оспаривание мимо предмета спора (тоже от торопливости прочтения?) — а ведь здесь ось сахаровского ответа. И проскальзывает, всё же, старая оговорка: “казарменный социализм”, — будто кто-либо, когда-либо видел другой, будто Маркс вёл к какому-то “нестеснённому” социализму? и ещё характерна фраза: “...роль марксизма как якобы „западного” и антирелигиозного учения”. Якобы антирелигиозного? якобы умершего? Ах, Андрей Дмитриевич, да живуча эта Идеология — и ещё как! ещё сколько будут держаться за неё, — именно за казарменное “равенство”, казарменную “справедливость”, чтобы только не взгрузить на себя бремя свободы.

    И уже не первый, не первый раз касается Сахаров русской темы в форме заёмно-распространённой: “в России веками рабский, холопский дух, сочетающийся с презрением к иноземцам, инородцам и иноверцам”. (Как бы при таком презрении держалось бы 100-национальное государство?) Никак, А. Д., нельзя не сверяться с историками — С. Соловьёвым, С. Платоновым. И тогда узнаем, что на всём протяжении от Ивана IV до Алексея и Фёдора Россия тянулась получать с Запада знания и мастеров с их умением (и почётно содержала приехавших) — а отсекали им путь Ганза, Ливония, Польша да и прямое вмешательство Римского Престола: опасались все они усиления России. А с чего бы Петру понадобилось в Европу “прорубать окно”? Оно было снаружи заколочено.

    Выражает Сахаров и мнение, что “призыв к патриотизму — это уж совсем из арсенала официозной пропаганды”. И вообще, спрашивает он: “где эта здоровая русская линия развития?” — да не было б её, как бы мы 1000 лет прожили? уже и ничего здорового не видит Сахаров в своём отечестве? И особенно изумился, что я выделил подкоммунистические страдания и жертвы русского и украинского народов, — не видит он таких превосходящих жертв.

    Дождалась Россия своего чуда — Сахарова, и этому чуду ничто так не претило, как пробуждение русского самосознания! Однако если подумать, то и этого надо было ожидать, подсказывалось и это предшествующей русской историей: в национально-нравственном развитии России русский либерализм всегда видел для себя (и вполне ошибочно) самую мрачную опасность. А с социалистическим крылом (да даже и с отпочковавшимися коммунистами) они были всё-таки родственники, через отцов Просвещения. И опять у Сахарова всё та же наивная вера, что именно свобода эмиграции приведёт к демократизации страны; и только демократия может выработать “народный характер, способный к разумному существованию” (о да, несомненно! но если понимать демократию как устойчивое, действующее народное самоуправление, а не как цветные флаги с избирательными лозунгами и потом самодовольную говорильню отделившихся в парламент и хорошо оплачиваемых людей); демократический путь (разумеется, просто по западному образцу) — “единственный благоприятный для любой страны” (вот это и есть схема). И бесстрастно диктует Сахаров нашему отечеству программу “демократических сдвигов под экономическим и политическим давлением извне”. (Давление извне! — американских финансистов? — на кого надежда!) А по центральному моему предложению в “Письме” — медленному, постепенному переходу к демократии через авторитарность, Сахаров опять возражает мимо меня: “я не вижу, почему в нашей стране это [установление демократии] не возможно в принципе?”, — так и я же не спорю с принципом, только говорю, как опасно делать это рывком.

    Конечно, тон выступления Сахарова был неоскорбителен. Но к концу статьи он резко сменил его. И он был первым, кто назвал мои предложения “потенциально опасными”, “ошибки Солженицына могут стать опасными”. А если не прямо они, то “параллели с предложениями Солженицына” “должны настораживать”. И если ещё не я сам прямо опасен, то неизбежно опасными проявятся какие-то мои последователи — и к этой-то неотложной опасности было так торопливо его письмо. Перекрывая болтами мягкость лично ко мне, не упустил он вставить набатную фразу, и сильно не свою: “Идеологи всегда были мягче идущих за ними практических политиков”. Запасливая фраза, практически-политическая, да почти ведь в точности взята со страниц Маркса-Энгельса.

    И эти-то сахаровские предупреждения, при начале капитулянтского детанта, пришлись Западу очень ко времени и очень были им подхвачены. По сути, только вот эти предостережения западная пресса вознесла и повторяла из статьи в статью, само “Письмо” почти не обсуждая. “Захватывающий дух диалог двух русских!” — пророчила она, несомненно ожидая, что дискуссия потечёт и дальше.

    И мне — очень хотелось ответить немедленно, конечно. Как и Сахарова, меня тоже смутило многое у него. Но скромный, малый, щадящий ответ, лишь смягчить самые выпирающие ошибки оппонента — был бы не в рост поднятым проблемам. Вопросы — все очень принципиальные, а мы с единомышленниками уже год как готовили в СССР широкий по охвату самиздатский сборник статей “Из-под глыб” — да высылка моя сорвала общую работу, теперь сборник откладывался с месяца на месяц, как-то надо было кончать его сношениями через железо-занавесную границу, нелегко. Так обгонять ли “Из-под глыб” с его взвешенными глубокими формулировками — поспешной газетной полемикой, которая всегда обречена быть поверхностной? Скрепя сердце пришлось от немедленного публичного ответа Сахарову отказаться.

    И когда 3-го мая журнал “Тайм” брал у меня интервью и прямо вызывал на ответ Сахарову — я ответил глухо, уклончиво. И, очевидно, зря: в западном сознании осталось, что Сахаров меня победно подшиб, как говорится, “один — ноль”. Спустя полгода, в конце 1974, уже после “Из-под глыб”, мой мягкий ответ Сахарову в “Континенте” — вовсе не был замечен: эмигрантский русский журнал не тянет против американской ведущей газеты, да уже многих западных газет.

    Да хоть бы я ответил и в “Нью-Йорк таймс”? — тогда искрились надежды разрядки: с коммунизмом можно договориться, и надо, да он вовсе уже не коммунизм! — как раз по Сахарову. Из статьи его получалось, что мой счёт коммунизму — чрезмерен, необоснован, опоздан, я — не объективный свидетель того, что делается в СССР; ядро моего “Письма” и моё сомнение в абсолютном и безусловном благе Прогресса он изобразил как тягу к реставрации старины. С тех-то пор, вот с этой сахаровской статьи, с постоянными ссылками на неё, и пошло перетёком по Западу, что Солженицын — антидемократ и ретроград.

     

    Угодило зернышко промеж двух жерновов

    Категория: - Разное | Просмотров: 179 | Добавил: Elena17 | Теги: Александр Солженицын
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Подписаться на нашу группу ВК

    Помощь сайту

    Карта ВТБ: 4893 4704 9797 7733

    Карта СБЕРа: 4279 3806 5064 3689

    Яндекс-деньги: 41001639043436

    Наш опрос

    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 1942

    БИБЛИОТЕКА

    СОВРЕМЕННИКИ

    ГАЛЕРЕЯ

    Rambler's Top100 Top.Mail.Ru