Web Analytics
С нами тот, кто сердцем Русский! И с нами будет победа!

Категории раздела

- Новости [7781]
- Аналитика [7223]
- Разное [2956]

Поиск

Введите свой е-мэйл и подпишитесь на наш сайт!

Delivered by FeedBurner

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

Календарь

«  Январь 2024  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031

Статистика


Онлайн всего: 12
Гостей: 12
Пользователей: 0

Информация провайдера

  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Главная » 2024 » Январь » 23 » Композитор Владимир Дашкевич: «Музыка — это некий остов, на который насаживаются человеческая личность и человеческий мозг»
    22:43
    Композитор Владимир Дашкевич: «Музыка — это некий остов, на который насаживаются человеческая личность и человеческий мозг»
    Композитор Владимир Дашкевич: «Музыка — это некий остов, на который насаживаются человеческая личность и человеческий мозг»Владимиру Дашкевичу исполняется 90! В состоявшейся накануне юбилея беседе с «Культурой» великий композитор приоткрыл детали своей необычной биографии, рассказал о проблемах, стоящих перед современной культурой, и поделился соображениями о том, как, с его точки зрения, устроена музыка.

     

    — История ваших взаимоотношений с музыкой весьма нетипична: вы начали серьезно ею заниматься в том возрасте, к наступлению которого многие композиторы значительный отрезок пути уже проходят. Как так получилось?

     

    — Да, до девятнадцати лет я не учился ни в детской музыкальной школе, ни в училище. Пришел в семинар самодеятельных композиторов при Союзе московских композиторов. Это было довольно интересное заведение, куда приходили такие же люди, как я, с биографиями, далекими от музыки. Я в это время учился на третьем курсе института тонкой химической технологии (МИТХТ).

     

    Так вот, в том семинаре я попал к двум замечательным людям — весьма известному в то время композитору Николаю Каретникову и педагогу, наследнику и преемнику «новой венской школы» Филиппу Моисеевичу Гершковичу. Оба они были музыкантами высочайшего класса. Благодаря им я впервые начал понимать, что такое музыкальная форма.

     

    До этого мое музыкальное образование было чисто дворовым. Хотя дай Бог каждому сегодня получить такое образование: по единственной на весь Советский Союз радиоточке ежедневно в течение трех-четырех часов звучала классическая музыка, а также музыка современных советских композиторов, которая тоже была очень высокого качества.

     

    Помимо этого, когда мне было лет тринадцать-четырнадцать, я увлекся оперой и постоянно ходил в Большой театр, благо билет на галерку стоил примерно как две порции мороженого. Благодаря посещению театра, а также вышеупомянутым радиотрансляциям, к окончанию школы — и уж тем более к моменту поступления в консерваторию — я знал музыку лучше, чем те, кто занимался ею с пяти-шести лет и учился в музыкальной школе...

     

    К тому времени, после пятнадцати годов ссылок и репрессий, домой вернулся мой отец, полностью реабилитированный. Он был очень образованным человеком, прекрасно говорил на четырех языках — английском, немецком, французском и итальянском. Общался с такими светилами науки, как физики Петр Леонидович Капица и Аркадий Бейнусович Мигдал, для которых делал технические переводы.

     

    Отец относился к моему увлечению музыкой настороженно, потому что я из-за одержимости ею находился на грани отчисления из института. И отец взял с меня слово, что вуз я все-таки окончу и так уж много времени за инструментом проводить не стану. Свой музыкальный пыл я и в самом деле тогда несколько поумерил, слово, данное отцу, сдержал, институт окончил, после чего еще шесть лет работал на заводе.

     

    Кстати, инструмент, о котором я упомянул, появился в нашем доме чисто случайно: у соседей в доме стояло маленькое пианино, которое они попросили нас переставить к себе, поскольку выдавали дочь замуж и жилплощадь им следовало немного освободить. С этого, собственно, и началась моя музыкальная одиссея.

     

    — И куда направили ваши музыкальные «стопы» после семинара самодеятельных композиторов?

     

    — Параллельно с восьмичасовыми сменами на заводе «Вулкан», где трудился мастером в цехе, я продолжал активно заниматься музыкой, сочинял много. Гершкович с Каретниковым пристально следили за моими работами и постепенно стали давить на меня, подталкивая к тому, чтобы я поменял сферу деятельности — целиком сосредоточился на музыке. Внутренне я был к этому готов.

     

    Но, повторюсь, никакого официального музыкального образования у меня не было, поэтому отцу подобная затея казалась авантюрной. Однако по советским законам того времени каждый, у кого был аттестат зрелости, имел право подавать документы в любое заведение. Сначала я поступал в консерваторию, где сдал на «отлично» все дисциплины: гармонию, специальность (то есть фортепиано), невероятно сложный музыкальный диктант... Но меня завалили на последнем экзамене — истории КПСС.

     

    Я не очень расстроился и через несколько недель подал документы в Гнесинский институт: там я набрал 24 балла из 25. После поступления мной заинтересовались профессора композиции, и в частности великий Арам Ильич Хачатурян, который взял меня к себе. Мы с ним сразу нашли общий язык — помимо всего прочего, еще и потому, что Арам Ильич, как и я, начал заниматься музыкой поздно — в восемнадцать лет. Поэтому прекрасно меня понимал и в целом очень хорошо ко мне относился. В итоге по окончании Гнесинки я получил диплом с отличием. Остальное уже, как говорится, история.

     

    — Большинству слушателей вы, равно как и многие ваши коллеги — Алексей Рыбников, Максим Дунаевский, Евгений Дога, недавно ушедшие Эдуард Артемьев и Геннадий Гладков, — известны прежде всего благодаря музыке к кинофильмам. Как вы это объясняете?

     

    — С одной стороны, мне здесь дал дельный совет все тот же Хачатурян. Он сказал примерно следующее: «Володя, если ты хочешь серьезно развить свой талант, займись прежде всего киномузыкой, потому что это некая школа тематического материала. Она поможет тебе научиться сочинять настоящие музыкальные темы, и в дальнейшем ты уже сам сообразишь, по какому пути тебе следует идти».

     

    Я в определенной степени совету внял. И когда, вскоре после выхода «Бумбараша», я встретил Арама Ильича, тот с улыбкой заметил: «Ну вот ты и стал знаменитым композитором». Заметив мое смущение, он продолжил: «Попомни мои слова, эта музыка будет звучать еще очень долго». Время показало, что Хачатурян был прав, причем не только в отношении «Бумбараша», но и многих других картин, к которым я писал музыку...

     

    Это, конечно, замечательно, но (и это с другой стороны) мне кажется, к термину «кинокомпозитор» следует относиться осторожно. Нельзя назвать кинокомпозиторами Прокофьева и Шостаковича, хотя их музыка звучит в фильмах. Тот же Шостакович, проработав шесть лет тапером в немом кино, наверняка сочинил не один десяток мелодий, которые потом использовал в симфонической практике. Очевидно, кино в значительной степени сформировало его музыкальное мышление.

     

    Просто в ХХ веке музыка и кинематограф слились воедино, благодаря чему киномузыка стала отдельным жанром. И так получилось, что самые лучшие композиторы ушли в кинематограф. Фильмы вытеснили аудиторию из концертных залов. Слушать авангардные произведения публика не захотела, в результате чего новой музыке был нанесен колоссальный ущерб. Выжить удалось только путем альянса с кинематографом. А новые симфонии и оперы сегодня в подавляющем большинстве случаев пишутся «в стол». Мы живем в то время, когда профессионалы вытесняются дилетантами. Каждое эволюционное завоевание деградирует под влиянием деструктивных сил.

     

    — Вы не только прославленный композитор, но и известный теоретик музыки, автор большого философского труда «Великое культурное одичание» о глубинных вопросах, стоящих перед музыкальной культурой и социумом. Очевидно, для вас представляет огромный интерес не только музыка как таковая, но и то, как она устроена изнутри, как она работает?

     

    — Именно так. Более того, сейчас я заканчиваю новую книгу, которая на данный момент имеет рабочее название «Инженер и композитор» и посвящена проблемам музыки и эволюции. Ведь у меня, откровенно говоря, не композиторское мышление, а скорее инженерное, техническое. Опять же во многом это связано с тем, что я не был с малых лет привязан ногой к табуретке, стоящей перед фортепиано. Мне интересно не просто извлекать звуки и создавать произведения, но и понимать, зачем вообще все это нужно.

     

    Как инженер, я отличаюсь от композиторов (в общепринятом понимании этого слова) тем, что, кроме игры воображения и фантазии, которые любому автору, безусловно, необходимы, еще и спрашиваю: как это сделано? Я давно уже задаюсь вопросом: почему в ХХ столетии музыка потеряла то огромное значение, какое она имела в XVII–XIX веках? И пришел к следующим выводам.

     

    Высшим идейным музыкальным достижением является симфонизм, построенный на так называемой трехчастной форме. Первая — экспозиция, где были две контрастные темы, главная и побочная, устраивавшие между собой диалектический спор. Вторая — разработка, в которой в результате этого спора у слушателя возникало состояние нервной неустроенности. А в третьей части, репризе, главная партия побочную все-таки побеждала. Таким образом, достигался эффект гармонической законченности музыкального произведения.

     

    С точки зрения инженера, это выглядит так: первая часть — это информация как мера порядка, создающая своего рода прекрасную модель умиротворенного состояния, которую мы привычно называем мелодией. Разработка — это энтропия как мера хаоса, которая стремится к смерти. То есть если энтропия в живом организме побеждает, то он умирает. И напротив, если победу одерживает информация, организм живет. Поэтому в третьей части информация возрождается, причем на более высоком уровне. Схема, таким образом, вырисовывается следующая: информация — энтропия — информация.

     

    Эта трехчастная форма предлагает новые способы мышления и выживания. То есть каждая мелодия, построенная по классической форме, на самом деле показывает модели упорядочивания жизни. Таким образом, классический симфонизм всегда направлен на жизнь общества, в этом заключается его социальное значение.

     

    — Красивая и глубокомысленная теория. Но все ли композиторы и музыканты рассуждают подобным образом?

     

    — В том-то и дело, что нет. Большинство современных музыкантов об этом вовсе не задумываются. Но композиторы прошлого размышляли на эту тему очень много. В симфонической музыке Моцарта и Бетховена приведенная мною схема прослеживается очень четко — потому-то эти композиторы и называются самыми что ни на есть классиками.

     

    Дело в том, что в тональной музыке ресурс для создания диссонанса и хаоса очень невелик, но при этом он музыкальные темы нивелирует. А это опасно тем, что красота музыки попросту теряется. Словно почувствовав это, многие композиторы-классики постепенно стали разработочную часть уменьшать, а композиторы-романтики и вовсе были вынуждены перейти к двухчастной форме. Крупные сочинения уступили место менее масштабным произведениям: рапсодиям, скерцо, ноктюрнам, фантазиям и так далее. Так незаметно идейный уровень музыки стал уменьшаться. Во второй половине ХIX века были только два композитора, которые, обладая сверхвысочайшей техникой и умело пользуясь остатками классического тонального ресурса, ухитрились создавать воистину великие симфонии, — это Брамс и Чайковский.

     

    А в бурном технологичном ХХ веке этого ресурса вовсе не стало, чем воспользовался Шёнберг, придумавший свою систему, в которой не было тем как таковых, а были так называемые серии (Арнольд Франц Вальтер Шёнберг, австрийский композитор, автор серийной техники и додекафонии. — Культура). Все это было поначалу с энтузиазмом подхвачено и, в общем-то, должно было работать, но не сработало по одной причине: у мозга по отношению к музыке есть только одно качество — запоминаемость. Если музыка запоминается на год — это неплохо, если на десять — еще лучше, а уже от пятидесяти лет и выше начинается переход к классике. Дело в том, что мозг изначально ориентирован на запоминаемые музыкальные пространства, которые в итоге и помогают решать очень сложные жизненные задачи — от вопросов выживания до проблем социального прогресса.

     

    Шёнберг придумал систему, которая, в сущности, носила характер той самой, упоминавшейся выше разработки. Но он отверг тему как музыкальный материал, с которым надо работать. Он запретил ею пользоваться, и наш мозг возмутился, сказав примерно следующее: «Извините, товарищ Шёнберг, то, что вы пишете, может быть, и очень интересно, но я с этим работать не буду. Я не понимаю, чего вы от меня хотите. Тема есть источник порядка, за которым я слежу и за который отвечаю. А раз вы тему убираете, то вашу музыку я запоминать отказываюсь».

     

    Авангардная музыка, при всех ее перипетиях, наткнулась на одну простую вещь: она не запоминается потому, что мозг ее запоминать не хочет. Мозгу не по пути с одной голой энтропией, потому что это путь в бездну, в никуда. Когда хаос воцаряется над порядком, начинаются необратимые процессы, ведущие к смерти.

     

    — И каков же выход из подобной неутешительной ситуации?

     

    — Надо научиться понимать социальную силу музыки. Нам кажется, что она должна развлекать, услаждать, веселить, исцелять и все в этом духе. Но музыка — не волшебное лекарство, не ароматные духи и уж тем более не универсальный способ отдохновения. Это некий остов, на который насаживаются человеческая личность и человеческий мозг. Музыка должна осесть в вашем подсознании, чтобы уже после того, как она отзвучала, вы взяли самое главное, что в ней находилось, с собой. Каждый музыкальный фрагмент создан для того, чтобы направить человеческий мозг по верному пути...

     

    В наше время в Австралии есть аборигены, которые до сих пор живут по тем же принципам и законам, что и самые первые люди. И когда в племени какой-нибудь соплеменник совершает некое асоциальное действо, совершает поступок, который несовместим с моралью племени, шаман запевает этому несчастному так называемую песню вуду. На следующий день после того, как, будучи совершенно здоровым, услышит эту песню, человек умирает.

     

    Этнографы много раз пытались спасти таких бедолаг: помещали в больницы, привозили знающих людей, но ни разу ничего из этого не вышло, потому что в организме включалась программа разрушения человека. У него, как правило, отказывали почки, и на этом все заканчивалось.

     

    Данная история говорит о невероятной социальной значимости музыки, которую мы реально себе не представляем и не осознаем. А следовало бы призадуматься, потому что благодаря музыке мы можем понять, что происходит с человечеством и какие ошибки оно совершает. Человеку только кажется, что он принимает решения, а на самом деле в основном решения принимаются на бессознательном уровне.

     

    Композитор — это своего рода мутант, который получает от коллективного бессознательного (причем бессознательного высшего порядка, не национального, а именно природного разума) некую информацию, которую транслирует. На вопрос «Как вы сочиняете?» Моцарт ответил примерно так: «Обычно вечером, ближе к ночи я испытываю некое волнение — в такие моменты ко мне приходит музыка. А откуда она приходит и как, я не знаю и ничего не могу сделать для того, чтобы это узнать».

     

    Но суть, видимо, заключается в том, что композитор получает некий информативный импульс, в котором содержится программа выживания или, по крайней мере, то, на что людям надо обратить внимание — чтобы выйти из крайней ситуации. По подобию предупредительных знаков для автомобилистов, проигнорировав которые все может кончиться для последнего плачевно. Музыка работает примерно так же: когда предупредительные сигналы не действуют — дело плохо. Она дает человеку возможность определить, где добро, а где зло. Но проблема в том, что человек этим почти не пользуется. Он думает, что должен получать от музыки лишь удовольствие, не углубляясь в детали и не задумываясь, о чем идет речь.

     

    — Но ведь от музыки порой действительно хочется просто получать удовольствие...

     

    — Социальная значимость музыки вовсе не вступает в противоречия с ее эстетической миссией. Я бы сформулировал так: музыка людям по-прежнему нужна. Более того, сейчас, на мой взгляд, наступает время музыкального Ренессанса. Людям необходима музыка хотя бы для того, чтобы с ее помощью хоть как-то снизить тот невероятный уровень агрессии, который накопился в обществе.

     

    Люди хотят слышать прекрасную музыку — от балета «Щелкунчик» Чайковского до балета «Шерлок Холмс» Дашкевича. Музыка к последнему давно уже написана, но с его постановкой, к сожалению, есть большие проблемы. Увы, сейчас нет никакого информационного канала, на котором звучали бы произведения наших лучших композиторов. У покинувшего нас в прошлом году Гены Гладкова есть замечательный балет «Вий»; у Микаэла Таривердиева — опера «Кто ты?», откуда все знают только номер «На Тихорецкую состав отправится...», а самой оперы не слышали; у Исаака Шварца — мало кому известный балет «Накануне» по одноименному роману Тургенева; у Марка Минкова — опера «Белая гвардия», о существовании которой тоже мало кто догадывается...

     

    И таких примеров — великое множество, продолжать можно очень долго. Беда в том, что все эти произведения толком не реализованы и даже не оцифрованы — неровен час, все это пропадет, и больше этой музыки не будет. Поэтому, я думаю, нам сейчас необходимо остро ставить вопрос о немедленной организации федерального канала «Музыка». В противном случае весь огромный потенциал великих композиторов-шестидесятников, которые сейчас являются национальным достоянием, при своей очевидной востребованности так и не будет использован.

     

    — А над какими произведениями трудится композитор Дашкевич в настоящее время?

     

    — В ХХI веке я несколько сменил амплуа: пишу преимущественно симфоническую музыку. Анализируя многое из вышесказанного, я открыл для себя «формулу», которой при желании могут пользоваться и другие — для того, чтобы восстановить величие трехчастной симфонической формы. Для этого надо создать новую разработку. Не буду вдаваться в сугубо композиторские технические детали — скажу лишь, что научным языком это называется ладовая поляризация.

     

    Принцип такой: экспозиция и реприза (то есть первая и третья части) должны быть изложены при помощи понятного людям тематического материала, а разработка должна быть авангардной. Авангард — замечательная система для разработки, но сейчас она работает вхолостую, потому что действует в отрыве от музыкальных тем. Все авангардные технологии вообще сводятся к одному: как дробить тему. То есть машина крутится, крутится, но никто ничего запомнить не может. Однако разработочная «пытка» музыкальных тем для того и нужна, чтобы создать настоящее симфоническое произведение — в этом и заключается роль авангарда.

     

    Если проводить аналогию с киномузыкой, то настоящая симфоническая тема должна обладать примерно теми же признаками, что и хорошая музыка для фильмов: ей следует быть простой, яркой, запоминающейся, но при этом поднимать определенную проблему. Если говорить предельно схематично, то новая симфоническая музыка будет содержать тональную экспозицию, авангардную разработку и тональную же репризу. То есть движение вперед через борьбу с энтропией. Дайте тему, затем раздробите ее, после чего позвольте ей, претерпевшей «мучения», вернуться в преобразованном и возвышенном виде, — и вы получите возрождение трехчастной симфонической формы.

     

    Я в последнее время выложил в интернет несколько таких произведений. Среди них скрипичный концерт, который замечательно сыграли Алена Баева и Максим Федотов; альтовый концерт в прекрасном исполнении Михаила Березницкого; «пушкинская» и «чеховская» симфонии; несколько квартетов и квинтетов. Эти сочинения вызывают живой интерес у заинтересованной публики, а главное — надеюсь, они помогут новым композиторам и исполнителям...

     

    Для того, чтобы музыкант рос, он должен оперировать новой хорошей музыкой. Ростропович за свою жизнь сыграл 297 премьер, он никогда не боялся исполнять новые сочинения — именно поэтому и был таким выдающимся мастером. Если исполнитель постоянно играет одни и те же произведения, то не испытывает напряжения и не получает удовольствия, что, как вы понимаете, весьма пагубно для творческого роста. Но молодые исполнители этих тонкостей еще не осознают, хотя техника у них примерно такая же, как у состоявшихся музыкантов. И для того, чтобы юные дарования не потерялись, им постоянно необходимо разучивать, играть, петь и ставить новые произведения.

     

    — Вы упоминали про наших выдающихся композиторов, ваших друзей и коллег. Почему на смену этому славному поколению никто не пришел? По крайней мере в кино мы внятных музыкальных композиций давно уже не слышим.

     

    — Это проблема всего мира. Уровень киномузыки катастрофически снизился. Те композиторы, которые сегодня сочиняют для кино и собирают миллионы, в наше время не пробились бы никуда: конкуренция тогда была жесточайшая. Но важно понимать, что сопровождающая экранное действо качественная звуковая палитра не испарилась сама собой — сам идейный уровень картин резко упал. Отсюда и банальные сценарии, и притянутые за уши однотипные сюжеты, и неубедительная актерская игра.

     

    Раньше каждый режиссер был мыслителем. Мне посчастливилось работать с лучшими представителями этой профессии — с Эфросом, Товстоноговым, Любимовым, Абдрашитовым, Масленниковым, Бортко и многими другими — поэтому я знаю, о чем говорю.

     

    Сегодня же в кинематографе главной фигурой является продюсер, а режиссеры, актеры, операторы и композиторы (то есть профессионалы, которые изначально и призваны делать кино) подвизаются на вторых ролях. И эти самые кинопродюсеры склонны отдавать предпочтение не запоминающимся мелодиям, а дешевым поделкам, исполненным на синтезаторе. Перед такой, с позволения сказать, музыкой не стоит задачи создать красивое интересное звуковое полотно — компьютерной библиотеки различных ритмов, звуков, шумов и прочего вполне достаточно...

     

    Увы, таков неумолимый ход событий. Ведь музыка есть не что иное, как человеческая кардиограмма, она отражает нашу реальность и повседневность. Нельзя рассуждать, что раньше кардиограмма была, а в XXI веке ее не стало. Просто сейчас у нее иные показатели, и, видимо, то, что люди пишут и слышат, сегодня в известной степени современной кардиограммой и является. Уютная или, наоборот, неудобная, но она — реальная. Бесспорно лишь одно: если не прекращать попыток вернуть хорошую музыку в повседневный быт, человечеству придется несладко.               

    https://portal-kultura.ru/articles/music/357651-kompozitor-vladimir-dashkevich-muzyka-eto-nekiy-ostov-na-kotoryy-nasazhivayutsya-chelovecheskaya-lich/

     

     

    Категория: - Аналитика | Просмотров: 271 | Добавил: Elena17 | Теги: даты, Русская Культура
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Подписаться на нашу группу ВК

    Помощь сайту

    Карта ВТБ: 4893 4704 9797 7733

    Карта СБЕРа: 4279 3806 5064 3689

    Яндекс-деньги: 41001639043436

    Наш опрос

    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 2026

    БИБЛИОТЕКА

    СОВРЕМЕННИКИ

    ГАЛЕРЕЯ

    Rambler's Top100 Top.Mail.Ru