Приобрести книгу в Озоне и нашей Лавке:
https://vk.com/market-128219689?screen=group
В огромном зале венского «Штадтхалле» негде было упасть яблоку. Тысячеголосое море людей восторженно ревело, ожидая явления русского гиганта, годом раньше одержавшего блестящую победу в Риме, на Олимпийских играх, и установившего мировой рекорд. Ему было 25 лет и он считался самым сильным человеком в мире, вдобавок он был по-настоящему, олимпийски красив, чем прежде не отличались работавшие в тяжелом весе атлеты, «наедавшие» массу и ничем не похожие на гармоничных атлетов Древней Греции.
Вот и первый подход... Движения русского олимпийца размерены и спокойны. Удивительно не вяжутся с богатырским образом очки, которые он не снимал никогда... «Сверхчеловек в очках», - так писали о нем европейские газеты... Прежде чем сделать рывок, гигант, уже взявшись за штангу, что-то шептал... Заклинал? Молился?...
Зал не мог знать, что перед тем, как поднять вес, спортсмен и писатель Юрий Власов читал стихи, которые знал во множестве. В том числе и полузапрещенные - однажды открытой и навсегда полюбленной Марины Цветаевой, которую трепетно называл он святой русской поэзии. Стихи он читал, как молитву («Нет большего допинга, чем слово!»), и лишь затем, сосредоточив всю волю, совершал невозможное...
Вес был взят. Толпа ревела и топала ногами так, что должны были бы лопаться стекла. Когда бы знала она, что чудо-богатырь выступает не в полную силу! Что он травмирован и болен! Но даже в таком, болезненном, состоянии остается наголову выше всех своих соперников.
Когда Юрий вернулся в раздевалку, к нему подвели худощавого, долговязого паренька. Переводчик объяснил, что австрийцы просят сказать несколько слов поддержки своему юниору, для которого он является кумиром.
Многих ребят напутствовал Власов, дело привычное и приятное. И, несмотря на усталость, он охотно и горячо принялся наставляться и ободрять парнишку:
- Сколько помню себя — любил силу. Я был пронизан убеждением, что обязан дать людям пример мужества и физической несокрушимости. Но я никогда бы не стал тем атлетом, которым меня узнал мир, без благородных традиций русской силы. Сила — ради гордости и чести. Та самая крепость чувств, которая не ржавеет в невзгодах, та физическая и душевная стойкость, когда человек — всегда человек. Торжество силы без этого смысла — занятие не столь уж отличное от развлечений животного. Я признаю один закон: мужество тренировок. Тренировки выделяют сильных и делают их триумфаторами. Главное не робеть, не бояться громких имен и не щадить себя в работе. Сила любит непрерывность тренировок и преданность. Без преданности силе она не наградит победой. Атлет — это не гнущийся ни перед чем и ни перед кем боец. Жизнь существует лишь в победах, в этой высшей активности природы!
Мальчик слушал заворожено, глаза его сияли восторгом. Но «сверхчеловеку в очках» было уже не до него - надо было готовиться к следующему выходу. Борьба только начиналась, и впереди у него был новый мировой рекорд, который ему суждено было взять всего лишь несколько дней спустя. Несмотря на болезнь. Несмотря на травму.
Странно было бы не любить силу потомку казаков-богатырей. Его мать, сохраняя женскую привлекательность, даже в 60 лет могла с небрежной легкостью поднимать по 50-60 килограммов. Мария Даниловна происходила из рода запорожских казаков, которые при Ермолове были переселены на кавказские рубежи и основали там свои станицы. Станица Мингрельская, в которой проживала семья Лымарей, перед революцией насчитывала около 10000 жителей. У Марии Даниловны сохранилась фотография 1905 года, запечатлевшая почти всю ее родню, еще не ведающую, что не пройдет и 15 лет, как уничтожит красный смерч и казаков-богатырей, и весь привычный уклад их жизни... «И невдомек им, что кончатся скоро вольные эти деньки» (Л. Дербенев)
«Фотография у стога сена запечатлела один из осенних дней 1905 г. На фотографии крайний слева — мой дед Данила Лымарь. Он уже отслужил «царскую», о том свидетельствуют шевроны на рукаве. За спиной, согласно обычаю, его жена (моя бабушка) — Наталья Никитична (в Девичестве — Петриченко, эта ветвь рода имеет общую кровь с родом известного по истории гетмана Дорошенко; Дорошенки в пору маминой молодости были свои в доме родителей). Бабушка Наталья опустила правую руку на плечо мужа, а левую — своего отца (прадеда Никиты Остаповича). Однако мой прадед сидит не в центре, как это надлежит, и отнюдь не случайно. По другую руку от него сидят его сыновья (все эти огромные сильные люди будут расстреляны просто так, в первые же дни октябрьского переворота, когда еще и не пахло белым сопротивлением). В центре, потеснив «папашу» (так ласково прозывали в семье и станице прадеда Никиту), сидит старший сын Гавриил — станичный атаман. Посему у него не кинжал на поясе, а шашка с особым темляком, удостоверяющим его почетное положение станичного атамана. Отец (мой прадед) из уважения и уступил ему первое место. Как видим, сия честь распространилась и на жену старшего сына Марфу. Она не встала за спиной мужа, как другие жены, а сидит наравне с мужчинами. Однако, подчиняясь вековым обычаям, руку все-таки держит на плече своего столь уважаемого супруга (по виду — и с покорностью, и гордостью: вот какие мы!). Крайний справа — младший сын моего прадеда Никиты — Петр. Его жена Полина, высокая, статная, касается кончиками пальцев плеча мужа. Все эти женщины к тому времени имели 8-12 детей. Иначе семьи не выживали. Взрослые дети гибли в войнах, но не меньше погибало в малолетстве от малярии, туберкулеза (был, к прискорбию, изрядно распространен) и дизентерии. Казачество и в этом оставалось фортпостом России.
Надо сказать, бабушка не слишком рвалась замуж за моего деда, называя его «скаженный Лымарь». Дед был вспыльчиво-необуздан и даже дик в порывах (это уже от горской крови, которая обильно прилилась к казакам, так как в первые десятилетия русские женщины не шли за казаками в станицы, и женщин за калым брали с гор). Они народили 14 детей. Старший сын Василий (мой дядя) казачьим офицером пал под Царицыном, две взрослые дочери погибли в те же годы, двое других сыновей были убиты в Отечественную войну. Беспощадно прорубилась смерть через мой кубанский род.
Во мне скрестились две очень разные ветви русских родов: крестьянская и казачья (тоже крестьянская). В кубанской ветви ярко выражено сознание своего достоинства и в особенности независимости, непокорности любому принуждению. Я слышал столько историй об этих людях — одна краше или грозней другой. Это были воистину вольные хлебопашцы. Мама не раз рассказывала, как они всей семьей пахали, сеяли, отлеживаясь в жару под телегами, а случалось, и поднимали землю и бороновали лунными ночами, спасаясь от нестерпимого зноя. Люди эти твердо и с достоинством стояли на ногах, свято исповедуя обычаи предков. Много, много рассказов хранит память. И в них моих предков выделяет широта натуры. Сама земля, образ жизни, службы делали казаков натурами широкими и не без доверчивости. Среди степных ветров, у полноводной реки под ярым солнцем жили эти выносливые и храбрые люди. Рассказы о них завораживали. Я умолял: «Мама, ну еще, еще!..» И в длинные военные вечера при коптилках, в провальной тишине (ни радио, ни машин) она расплетала одну историю за другой. И я становился частью той жизни».
Ю.П. Власов
Юрий удался в родову матери. Истинный Лымарь - необычайно рослый, сильный от природы. Впитались сызмальства и традиции русской семьи, бережно хранимые Власовыми. Дети обращались к родителям на «вы». Когда мать входила в комнату, сыновья вставали. Мария Даниловна заведовала библиотекой, и от того, младший сын, книгочей с самых нежных лет, никогда не испытывал недостатка в хорошей литературе. Она скончалась в 1987 году, но до самой старости Юрий Петрович видел ее во сне, завал, когда бывало особенно трудно.
«Мама... - вспоминал он. - Мне было пять лет, когда в детском саду, играя, я промок до нитки. Кому было до этого дело? А стояли холода – и я заболел крупозным воспалением легких. В ночь кризиса старый доктор просидел над постелью всю ночь – я лежал дома. Тогда не было ни антибиотиков, ни сульфамидных препаратов. Человек болел и выживал сам.
К рассвету температура круто пошла вниз: 40°, 39°, 38°, 37°…
Доктор вышел к маме и сказал:
– У вашего сына могучее сердце. Он будет жить.
Мама рассказывала, как накануне она ходила в аптеку. Она шла по Москве с рецептом и рыдала. Я должен был умереть… но сердце распорядилось иначе.
Это приключилось зимой, после Нового года. Летом мама добилась, и ей дали долгосрочную путевку для меня. Следовало залечить легкие. Она отвезла меня в Евпаторию. Я впервые оказался без мамы, брата, тети Юли…
Мама вернулась в Москву – и не могла успокоиться. Не было покоя. Ее донимали мрачные предчувствия. Она смогла вытерпеть лишь две недели – и сорвалась назад, в Крым. Господи, когда я увидел ее – я задохнулся от счастья! Когда нас вели на прогулку к морю, я выглядывал маму. Она шла поодаль, ей не разрешали идти с нами. Вот ее платье в цветах – это был модный рисунок ткани накануне войны. Мама, мамочка!..
Я так прижался к ней – никогда, никогда на расставаться!
Вместо 40 дней я пробыл в Евпатории четырнадцать.
Мы вернулись домой утром 22 июня 1941 г. Мы обнимались с братом, после играли и не могли наглядеться друг на друга – до моего поступления в Суворовское училище мы были неразлучны. Не знаю, как он, а я страшно тосковал без него.
Мы играли в нашей комнате, когда на кухне раздался приглушенный плач. Я обратил внимание, что радио мама включила очень громко. Мужской голос заполнял всю кухню. Мама слушала – и плакала…
Это выступал Молотов: на нашу страну напали немцы.
Через несколько дней нарушилось регулярное сообщение с Крымом, и почти тут же прекратились гражданские перевозки. Все, кто оказался в Крыму, попали в тяжелое положение и в большинстве своем были захлестнуты беженским потоком, не вернувшись домой. Не забери меня мама за 26 дней до окончания путевки, я наверняка оказался бы унесенным потоком войны и, наверное, погиб бы, как погибли сотни тысяч детей, погибли или навсегда потерялись.
На нашу землю пришел безжалостный и кровавый враг».
Детство Власова, как и всего его поколения, опалила война. Несмотря на высокое положение отца, семья практически голодала. У Юрия от истощения даже выпали волосы, и какое-то время мальчик был совершенно лысым. Мария Даниловна с сыновьями, как и многие, отправилась в эвакуацию. «С нападением Гитлера на Советский Союз пришло в движение множество людей, - вспоминал Юрий Петрович. - Кто мог, бежал из западных областей, хотя это оказалось делом трудным. Движение немцев было стремительным, уже через неделю пал Минск. С августа 1941-го они уже начали угрожать Москве. В поток беженцев влилась и наша семья: мы с братом и мама. Милая, дорогая мама, припал бы к твоим ногам и не шевелился…
Недели мы добирались до Долматова. Там поселили нас по распределению в дом на окраине города. Хозяин советскую власть ненавидел и все грозил нам:
– Придут немцы и перережут вас всех, комиссаровых сук и их выродков.
Из разговоров мамы я уяснил лишь одно: это был дом раскулаченных.
Мама списалась со знакомыми (кажется, Мокрушиными), и мы отправились в Ленинск Кузнецкий, точнее, горноспасательную станцию под этим городом.
На станции школы не было, и брат ходил в Ленинск Кузнецкий, это полем около часа. Я так скучал без него, что приходил к школе и под окнами ждал его – и так все дни. Обычно мы вместе возвращались, превращая это возвращение в игру.
Однажды нас догнала упряжка. Последним осенним зноем отходил тихий маревый день, в поле – ни души. Мужик лет сорока с вожжами в руках накуривал самокрутку. Лошадь шла не так чтобы резво, и мы не раздумывая сорвались, догнали телегу и вспрыгнули на самый краешек, опасливо косясь: не согнал бы дядя.
Так, трясясь по пыльной дороге, мы и катили блаженствуя, как вдруг мужик повернулся к.(зам, изогнулся и длинно вымахнул кнутом. От удивления я потерял способность к движению, зато брат с телеги слетел почти мгновенно. Еще бы, кнут ожег его!
В тот же миг я услышал полное злобы шипение:
– Пошел в…, жиденок!
Но мужик обращался только к брату, а меня и не замечал. Пораженный, я так и катил в телеге. Наконец я пришел в себя и спрыгнул. До сих пор помню – на дороге было очень много пыли, почти белой и невозможно мягкой и ласковой пыли. Но кнут, кнут!..
Мой папа, Власов Петр Парфенович, коренных русских кровей, из села Хреновое Воронежской области. Весь его род белый, круглолицый.
Моя мама, урожденная Лымарь Мария Даниловна, из станицы Мингрельская Краснодарского края. Станица из древних, ее основали запорожцы, изгнанные Екатериной Второй из Запорожской Сечи. Поначалу жен они брали с гор – своих, украинок или русских, не было, своих не хватало, вольные же не шли в эти края. Давали калым – и брали почти малолетних девочек, в горах дорожили сыновьями.
Отсюда у казаков смуглость, горбоносость и чернота волос.
Лет до двенадцати у меня были белые волосы и прямой нос, без горбинки, – хлебный русский мальчишка. После нос пошел на излом, а волосы потемнели, борода после и вовсе пошла смоляная. Но в детстве я был белый, толстогубый, голубоглазый…
А брат от рождения черный и горбоносый.
Этот случай настолько врезался в память – я до сих пор остро помню все подробности.
Весь вечер мы расспрашивали маму, кто такие «жиды».
Мама строго говорила, что это гадкое, грязное слово – и мы должны забыть его, все люди равны, только фашисты ненавидят и убивают евреев…»
Детские впечатления позже родят в пытливом уме вопросы: если война была народная, то почему явилось в народе столько озлобленности, ненависти, готовности принять иноземных захватчиков - в надежде, что они окажутся лучше, чем...? В надежде сквитаться с...? Как же нужно было изувечить отечестволюбивую, незлобивую и готовую прощать русскую душу!
«Прожектора, вой сирен, грохот зениток, бесконечные составы с увечными — бинты, бескровные лица-маски, громовой накат эшелонов с танками и пушками, толпы пленных, причитания и крики вдов над похоронками, обилие калек, вспышки ракет первых салютов каждый вечер последних месяцев войны, измерение километров до Берлина по ученической карте (зыбкий свет коптилки, мама, брат и я над клочком синезеленой карты, линейка в пятнах чернил, нависшая краем над кружком с надписью — «Берлин»), натяжение каждого часа и лет, рев, стон и мольбы буден — все сердца стучали в одно: это святое слово «победа»! - вспоминал Власов. - Тогда ощущение Родины вошло в меня властной и всепоглощающей величиной. В ней преобладало ошеломляющее чувство родства с народом, всеми людьми вокруг. Я впервые почувствовал Отечество и испытал гордость за него и его героев. Я слышал несчетное число раз исповеди-рассказы о жертвах кровавых боев, о распятых, зарытых живьем, расстрелянных, о зверином надругательстве немцев над нашими женщинами и солдатами, о страшном погроме: от Волги до западных границ ни одного фонаря — все стерто или вывезено.
Через год после Курской битвы я оказался на ее полях. Подростком, онемев от ужаса и гордости, я подолгу, не шевелясь, разглядывал немецкие танки с оплывшей броней возле отверстий от болванок-снарядов. Множество табунов таких танков — тевтонские кресты на русской земле. Вдоль путей громоздились поваленные вагоны с чужой прописью букв. Зеленые поля с четкостью черных квадратов — и на другое лето после термитных снарядов «катюш» обугленная земля не проросла травой. Горки обзелененных гильз — тут били пулеметы. Каски... Не было только крови. Ее впитала земля, смыли дожди. И руины вместо городов, станций, поселков. Иссеченные осколками стены, проемы окон. И люди в лохмотьях с лицами из одних костей от свирепого недоеда. Увечные... без рук, на костылях, ослепшие, беспалые, убогие от необратимых потрясений. И снова тевтонские кресты на сгоревших танках, многие из них без башен — не то огромные стальные корыта, не то стальные гробы... Бронетранспортеры, сплющенные, с колесами без резины, остовы грузовиков, мотоциклов... Люди, чтобы не пустить тевтонские кресты, чтобы они огнем и кровью не разлились по отчей земле, легли в землю сотнями тысяч. В недели разом пресеклись сотни тысяч молодых жизней... Вот тут легла в братскую могилу моя двоюродная сестренка Надя (дочь папиного брата). Восемнадцати лет она добровольцем пошла на фронт. Немецкий истребитель изрешетил крышу санитарного автобуса с ранеными. Пули издырявили крупные красные кресты на крыше и убили Надю и большинство раненых. Когда она приезжала (еще до фронта) — больше всего любила возиться со мной. В ней расцветало будущее, так и не состоявшееся материнство... В Курской битве сгорел и мамин брат Дмитрий. Но она, он, они — все вместе — остановили тевтонские кресты, как некогда, при Александре Невском, не допустили их в родные пределы с мечом и огнем.
А счастье победы?! Храню в сердце до единой минуты то великое торжество Мира — всеобщее паломничество на Красную площадь. В день 9 мая, под утро которого было объявлено о капитуляции Германии, с места тронулся весь люд: и дети, и старики, и взрослые. Только подумать, никто не звал людей, а они сами, повинуясь Древнему зову, двинулись к Красной площади.
Великая святыня Руси — Красная площадь. Что только ты не видела! Какие беды и радости народа не пронесла через свои просторы.
Я протиснулся с братом и мамой на Каменный мост. Сердце русского народа было нараспашку перед нами: Кремлевская и Москворецкая набережные, бастионно строгая зубчатость стен Кремля, святой народной памятью собор Постника и Бармы, звонница Ивана Великого, черный глянец Москвы-реки. Толпа кидала в воду монетки — каждый на счастье. Я за братом закрутил с пальца и свою. И лежит, лежит на дне Москвы-реки мой пятак. Хранит мое счастье!»
В Суворовском училище мальчишек воспитывали вернувшиеся с войны фронтовики. Орденов или ран было у них больше? Науку побеждать преподавали они, густо приправляя историю и теорию собственным опытом, многочисленными рассказами из пережитого. И, конечно, суворовцы грезили об офицерских погонах, мечтали защищать Родину также доблестно, как их герои-наставники, отцы, старшие братья... О карьерном и материальном не думалось. «Слово «карьера» почиталось за оскорбление и мерзость». Иные, повзрослев, отрешаться от такого непрактичного максимализма, Власов же оставался верен ему. Он служил только Родине, ни во что ставя многочисленные возможности стяжать карьеру и достаток, которые предоставляла ему жизнь.
Окончив училище с медалью и поступив в Военно-Воздушную академию имени Жуковского в год смерти отца, Юрий уже был увлечен историей, много и вдумчиво читал, и знал этот предмет не только и не столько по учебникам и рассказам преподавателей, сколько по тем историческим трудам, которые удавалось добыть. Его манило литературное творчество, но командование, оценив физические данные курсанта, решило, что такого молодца надо двигать по спортивной линии. Ещё бы! Парень запросто переплывал Волгу туда и обратно, проходит по 15 километров на лыжах, занимался метанием ядра и ещё несколькими видами спорта, вставал на полчаса раньше подъема, чтобы потренироваться – не для рекордов, а из любви к спорту, к собственной молодой силе, в ту пору не ведавшей болезней.
Спорт, понятное дело, не война, но все же вечный поединок - за честь Отечества. «В честь спорта и во славу Родины!» - звучала Олимпийская клятва. Это потом забыты были прочно сперва вторая ее часть, а теперь и первая... Сборные с нейтральными флагами, атлеты с нейтральным полом, политика и договорняки, допинги и деньги - все это вытеснило сегодня то, ради чего состязались некогда атлеты. Юрий Петрович всегда гордился, что ни разу не уступил первенство иностранцам, ибо на всех соревнованиях представлял свою страну, и это придавало высочайшее чувство ответственности. Он, дважды несший знамя на Олимпийских играх, не мог уронить честь этого знамени.
В 1959 году, когда Власов уже год отслужил в войсках, ЦК партии было принято решение о создании специальной команды для грядущих Олимпийских игр. Задачей номер один было победить американцев и их непобедимого тяжеловеса Эндерсона. Именно против него было решено выставить еще мало кому известного Власова. Пола Эндерсона, весившего 170 килограммов, называли «человеком-скалой», «подъемным краном». Равного этому силачу в мире не было. Весившему на 60 кило меньше 23-летнему Юрию мало кто прочил победу. Советовали даже оставить тяжелую атлетику, рекомендуя переключиться на метание. Сам же молодой спортсмен и офицер, посмотрев выступление соперника в Москве, коротко записал в своей тренировочной тетради: «Ничто не властно надо мной!»
В том, 1959 году на чемпионате Вооруженных Сил в Ленинграде он сокрушил рекорд Эндерсона в толчке (197,5 кг). Через год на чемпионате страны в Ленинграде установил мировой рекорд и в рывке — 151,5 кг! А свою первую победу на чемпионате мира Юрий Петрович одержал в Варшаве над американским атлетом Брэдфордом — ветераном тяжелой атлетики, с новым мировым рекордом в рывке — 153 кг.
«У атлетов тяжелого веса не существует весового предела, - отмечает С.П. Богдасаров. - Тогда как остальные ограничены строжайшими весовыми рамками, за которые они не смеют выйти ни на грамм, за исключением тех случаев, когда атлет покидает свою весовую категорию. Представители тяжелого веса наращивают собственный вес до «бесконечности». Вся «хитрость» в том, чтобы в погоне за мышечной массой, увеличение которой всегда сопровождается и ростом результатов, не потерять гибкость, выносливость (а без нее не выдержать современные сверхнагрузки), а также и скоростные качества, очень важные для темповых движений, а главное — здоровья.
Атлеты тяжелого веса обладают и наибольшей силой. Они как бы воплощают с и л у и м о щ ь своего народа. И неслучайно их выступления вызывают особый интерес. Помню, в беседе с нами Хоффман заметил: «Я не признаю атлета, который весит меньше ста килограммов». Сам Боб Хоффман выступал в тяжелом весе, но до глубокой старосте «держал фигуру». Он же неоднократно говорил: «Предпочтение следует отдавать той команде, где чемпион в тяжелом весе».
...После Олимпийского турнира в Мельбурне (1956 г.) Эндерсон уходит. Однако его рекорды стоят незыблемо. Никто и в самых смелых мечтах не помышляет о них. Но у американцев остается плеяда могучих «тяжей» — Д. Дэвис, Н. Шеманский, Д. Брэдфорд и на подходе молодой Д.Эшман.
Во время поездки сборной СССР по США в 1958 году на турнирной встрече с командой США в Чикаго А. Медведев увеличивает свой лучший результат — 500 кг (с ним он выиграл чемпионат мира в Тегеране осенью 1957 года) на 7,5 кг. Казалось бы, это внушительная демонстрация силы чемпиона мира. Но на последнем поединке команд СССР и США в Нью-Йорке происходит нечто весьма неприятное для нашего самолюбия. После окончания матчевой встречи на сцену вышел Эндерсон и дважды выжал 192,5 кг — вес, который Медведев мог в лучшем случае поднять в толчке. А в толчке всегда поднимают на 20-40 кг больше, чем жиме. Успех нашей команды в турне был смазан, скорее даже посрамлен одной этой мимолетной демонстрацией силы. Казалось, возле Эндерсона замри и не шевелись всяк сильный. Нет будущего ни у кого, пока в силе король помоста, великий из великих — Пол Эндерсон!
Эндерсон поражал своим сложением. Огромный человек при относительно скромном росте. Окружность бицепса в напряжении достигала 65 см. Он с трудом передвигался, так как окружность каждого бедра равнялась почти метру. Его называли «чудо-человеком». В Москве (1955 г.) он доводит рекорд в сумме троеборья о 517,5 кг. Это уже потрясение, а не результат. Во взглядах американцев, которые уступили нашей сборной в матчевых встречах в Москве и Ленинграде, чувствовалось торжество. Они как бы вопрошали: «Ну что вы можете противопоставить такой мощи?.. Да никогда ни кого и ничего!»
...Нужны гармония и сила, а также исключительный склад нервной системы — это наши тренеры вскоре поняли, и помог им это уяснить Юрий Власов. Любой человек может научиться складно писать, но Пушкин у нас один. Так и в спорте. Для высших достижений уже нужна своя одаренность. Без нее на одних «громоподобных» пропорциях или даже внушительной силе каких-то отдельных групп мышц уже ничего не сделаешь. Все это стало ясно со стремительным вторжением в спорт чемпионов Юрия Власова.
Когда я впервые увидел его в спортивном зале академии, я подумал: «Как же этот парень пропорционально сложен, в нем совсем не чувствуется грубая сила. И несмотря на уже большой собственный вес, по-моему, порядка 107 кг, никаких жировых отложений. Настоящий атлет!»
Власов уже тогда решительно не походил на традиционного тяжеловеса: приземистого и с большим животом. Такая комплекция делает атлета сильным в жиме, но слабым в толчке и особенно рывке — скоростных упражнениях, требующих еще координации и гибкости. Все помнят, как Эндерсон «вырвал» 150 кг на тренировке в зале «Динамо», что располагался тогда под трибунами, — вес по тем временам рекордный. Сила спины и рук у него была чудовищная. Он медленно, натужно вздел этот вес над головой, явно запаздывая с уходом. Гриф просел и несильно шлепнул его по темени. Эндерсон надулся, покраснел и отжал вес назад, вверх, на вытянутые руки. Они у него были очень короткие, что весьма облегчало работу с тяжестями. Это потому произошло, что у него отсутствовали и гибкость, и скорость. Он был очень медлителен. Это заранее обрекало его на поражение с могучим и быстрым атлетом, а такой атлет уже появился в лице Власова.
Юрий Власов первым в истории тяжелой атлетики показал, что атлет тяжелого веса (а его наибольший вес на соревнованиях — 136,5 кг; столько он весил в Токио на XVIII Олимпийских играх в 1964 году) может быть одинаково сильным во всех трех упражнениях (жиме, рывке, толчке), требующих самых разнообразных физических качеств. Случилось невиданное. Это настоящий спортивный подвиг: без каких-либо препаратов, при скромном достатке, одновременном упорном занятии литературой (вскоре он напечатает свой первый сборник рассказов, то есть Власов не являлся чистым профессионалом, деля силу с литературой), он за 4 года поднимает потолок мирового рекорда почти на 70 кг (с 512,5 до 580 кг)! Вспомним, что на продвижение от 400 до 500 кг мировой спорт потратил два десятка лет и смены многих лидеров, которые поочередно продвигали результат. Один уходил, другой принимал ношу, а Власов проделал этот путь в одиночку и за четыре года! И следует учесть, что он ни на одном соревновании, с тех пор как вошел в сборную страны, не имел ни одной нулевой оценки. Это свидетельство высшего мужества — умение работать в любой обстановке и в любом состоянии, умение мобилизовать все ресурсы организма для победы, когда, казалось, на нее уже нет надежд. Власов всегда пренебрегал риском травмы. Победа во имя Родины была для него высшим смыслом».
Юрий Власов менее всего хотел походить на «человека-гору». Любя силу, он любил и красоту человеческого тела. «Мебель, дома, улицы, торты, платья, обувь, автомашины, клумбы — сколько потрачено человеческих усилий и воображения, чтобы сделать их совершенными!.. А совершенство сложения самого человека? Неужели вас не оскорбляет толстый живот, хилые ноги, согбенные спины?» - говорил атлет.
Его триумф пришелся на Олимпийские игры в Риме в 1960 году. «10 сентября 1960 года римские газеты вышли с заголовками: в «Палаццетто делло спорт» предстоит битва гигантов, - вспоминал Богдасаров. - Все уже знали о небывало мощных прикидках Власова. То, что он шутя демонстрировал на тренировках, вызывало и шок, и восторженные аплодисменты.
Попасть на его тренировку было очень сложно. Валом валили репортеры, знатоки, разные титулованные знаменитости. Юра производил колоссальное впечатление. Он не поднимал, а играл с чудовищными дотоле тяжестями.
Рим был в напряжении. Что будет? Ведь американцы не скупились на самые громкие, а порой и весьма нескромные заявления. Это ясно: им нужно было подавить Власова, обессилить в сомнениях. Эти тренировки остались у меня в памяти. Могучий Власов, загорелый, быстрый, четкий, уверенный в каждом жесте — и окаменевшие зрители вдоль стен. Когда он готовился к подходу, воцарялась благоговейная тишина. Его слава, авторитет были настолько велики, что после его победы, комната, в которой он жил, не заселялась многие годы, и ее показывали, как музейную: здесь жил Власов...
А ведь тогда в Риме Власов выступал далеко не здоровым. Глубокие нарывы поразили его бедро. Температура в день выступления колебалась рядом с отметкой 38 градусов...
Олимпийское выступление ошеломило зрителей. В зале творилось нечто неописуемое. Болельщики стащили Юру с помоста и стали передавать из рук в руки. Зал дрожал от рева и топота. Многие плакали, не таясь. Ни до, ни после я не видел ничего подобного не только в спортивных залах, но и вообще в жизни. Сила воздействия побед Власова была исключительной. Она в его неиссякаемом мужестве, любви к людям, высоком благородстве, сердце, которое он дарил людям — люди все это воспринимали не только рассудком, но и душой».
А ведь этой блестящей победы могло и не быть. Буквально накануне выступления над потомком казаков-богатырей Лымарей нависла угроза отправки в Москву из-за нарушения режима. Перед этим к нему подошли прыгуны с шестом Владимир Булатов и Игорь Петренко и предложили отметить четвертое место толкателя ядра Виктора Липсниса...
Отметили распитием бренди. Вернулись потихоньку - казалось, никто не заметил. Но - только «казалось». Товарищ Власова по сборной Аркадий Воробьев, в пользу которого Юрий накануне Игр отказался стать капитаном сборной, уже ночью успел донести на него, и утром атлет подняли с постели и устроили «товарищеский суд» с требованием отправить нарушителя домой первым рейсом. Затем уже спортивные чиновники требовали назвать имена собутыльников, обещая прощения. Власов, конечно, друзей не сдал. Почти наверняка Олимпиада да и спортивная карьера в целом на этом для Власова закончилась бы, так и не успев начаться, если бы не вмешался тогдашний председатель Спорткомитета СССР и руководитель советской делегации в Риме Николай Романов. Тренер Сурен Богдасаров в страхе бросился к нему и объяснил ситуацию. Романов оказался человеком, а не бездушным чиновным механизмом:
- Идите и готовьтесь спокойно!
После победного толчка он настолько разволновался, что со слезами припал к груди чемпиона.
«Два года спустя Юра сошелся в остром поединке на чемпионате мира в Будапеште с Шеманским и Губнером, - вспоминал Богдасаров. - После жима и рывка впереди с отрывом на 10 кг оказался Шеманский. Хоффман не скрывал торжества. Наконец, реванш! В эфире не было других слов как только: «Власов (или: «русский») растерян, подавлен, бледен... Ему не уйти от поражения... Знаменитый чемпион навсегда расстается со своей короной «самого сильного человека в мире». Около Власова не было ни одного репортера. Наоборот, с Шеманским перекатывалась целая толпа. Там вспыхивали фотовспышки, раздавался смех... Дрогнул и стал передавать нечто похожее и корреспондент ТАСС Хромов. Наши тренеры сидели молча. Понуро топтались и наши ребята. Все это напоминало похороны. Вынести такое было непросто...
В сумме троеборья Шеманский повторяет олимпийский результат Власова — 537,5 кг. Это второй результат в истории спорта. Зал приветствует его как нового чемпиона, а Власов еще не сделал ни одной попытки. Мы ждем, пока «отстреляется» Шеманский... Все! У американца нет больше ни одной попытки! Теперь вперед! Никаких сомнений и страхов — вперед! 200 кг Власов толкает для команды, на всякий случай, чтоб имелся зачет. И сразу совершает бросок на 207,5 кг. Он не просто толкает их, а впечатывает в помост.
На банкете Хоффман скажет Власову: «Ты напоминал тигра, которого слишком долго дразнили».
Тут кстати вспомнить и Воробьева, который достаточно наблюдал Власова в деле. Аркадий Никитович писал, что, когда обстоятельства (соперники) ставили Власова в трудное положение, он становился страшным в своей решимости действовать, не шаля себя...»
Это качество признавал в себе наряду с ненавистью к соперникам и сам Юрий Петрович: «Ничто не имеет власти на помосте — только сопротивление! Только бой! Ярость возбуждает мышцы. Достать, сбросить соперника. Из невозможного — достать, победить!»
Роберт Хоффман, выдающийся организатор не только американского, но и мирового спорта, предрек, наблюдая русского самородка: «...Власов приобретает знания для будущего. Когда-нибудь Россия сможет извлечь иную, более высокую пользу из своего атлета. Его интеллект столь же велик, как и сила...» Хоффман, разумеется, мечтал залучить «сверхчеловека в очках» в свою команду. В 1961 году в Вене после очередной победы Власова на чемпионате мира в присутствии десятка людей он сказал Юрию Петровичу:
- Как жаль, что вы родились не в Америке!
Власов, едва не задохнувшись, сделал паузу и отрезал:
- Я родился в России!
Интересно, что восхищение спортивной карьерой атлета не разделяла лишь его мать. Мария Даниловна хотела видеть сына не «тягачом», а человеком, занимающимся трудом интеллектуальным, духовным. Это стремление разделял и сам чемпион, который в этом смысле никогда не был «профессиональным спортсменом». Спорт не был его профессией, делом жизни. Спорт был его служением Родине. Притом служением, которое делил он с любимым делом - литературой. Не считаясь с режимом, он с 1962 года не ездил на сборы, облегчавшие усвоение спортивных нагрузок, вместо этого оставаясь дома за печатной машинкой. А еще успевал учить французский язык. Зачем? «Люблю этот язык, занятия им доставляют мне удовольствие. Но главное — изучение иностранного языка позволяет лучше понять свой собственный. Русский. Вернуть его изначальное своеобразие. Мы говорим сейчас — и пишем — очень стерто. Почитайте для сравнения древнюю русскую книгу...»
Известный французский тренер и судья Жан Дам предвзято относился к советским спортсменам. Узнав в Риме, что Власов бегло изъясняется на французском, он решил в этом убедиться. После нескольких встреч француз буквально влюбился в русского атлета и стал союзником советской сборной...
|
