При чтении интересной и содержательной книги Шульгина “Что нам в них не нравится”, в особенности замечательных приложений из “Киевлянина” о смуте 1905-6 годов на Юго-Западе России, невольно приходит в голову мысль, что автор совершенно обошел роль, которую сыграло казачество в те грозные для России годы. А ведь прежде всего русские люди не должны забывать, что в тс» время когда почти вся Россия погрузилась во мрак и хаос, каза­чество приняло самое живое участие в спасении государства. Также - и это весьма существенно - вопреки клеветническим утверждениям “пере­довой общественности”, казаки боролись не за помещиков и эксплуататоров. Они проливали кровь за свое отечество, за свои родные края или, как они сами говорили, за правое дело против разрушителей государства Российского.

В 1905-6 годах осада власти и трона, жестокая, беспрерывная и планомерная, поддерживаемая “прогрессивным” обществом и осуществляемая революционерами, шла вовсю. По всем городам России прокатилась волна фабричных и железнодорожных забастовок, повсеместно в деревнях начались аграрные беспорядки. Осенние ночи 1905 года озарились факелами горевших поме­щичьих усадеб и экономий на всем протяжении от Балтийского моря до Волги. И всюду дорогу анархии и начинавшемуся развалу заступали верные своему долгу казачьи войска.

Бунты в Прибалтике, лодзинские беспорядки, восстание Свеаборга, черноморские бесчинства были жестокими ударами по ослабевшему из-за русско-японской войны организму России, но этот организм был еще, к счастью, прикрыт стальной кольчугой армии и казачества.

В эти тяжелые годы чуть ли не еженедельно с революционным движением, дал следующую беспощадную, но крайне интересную характе­ристику террористам, экспроприаторам своего времени, которая существенно не изменилась и в трагические годы первой революции:

“Весь этот мрачный мир состоял в большин­стве из неудачников, беспринципных психопатов, истериков, людей порочных, всех и вся нена­видящих, жаждущих безделья, денег и власти, и готовых на всякие компромиссы, до службы в охранке включительно.

Идейных борцов, порядочных и честных среди них можно было сосчитать по пальцам. К этому времени я уже успел убедиться, что почти каждого из моих “товарищей” можно купить за 30 сребренников”.

Характеристику, данную Л.А. Тихомировым террористам, подтверждает в своих воспоми­наниях о революции 1905 года и С.М. Палеолог директор Департамента Общих Дел в Минис­терстве Внутренних Дел, описавший один из многих случаев, когда так называемые “бесст­рашные молодые люди, идейные борцы за свободу угнетенного народа” показали свое истинное лицо.

Три молодых вооруженных террориста напали в целях ограбления ночью в 25-градусный мороз на глухой домик железнодорожного сторожа. В нем жили: сторож, его молодая жена, трое малолетних детей и отец сторожа, 70-летний старик, вышедший осматривать железнодо­рожный путь. Убив сторожа и детей, террористы по очереди изнасиловали его беременную жену, которую тоже nocле этого убили. Старик, обна­ружив преступление, остановил казачий разъезд. Казаки обстреляли сторожку и захватили “идейных борцов за свобода” на месте преступ­ления. Преданные военно-полевому суду прес­тупники объявили себя местным исполните­льным комитетом партии эсэров, выполнявших поручение пополнить опустевшую партийную кассу.

А в это время громкими и негодующими про­тестами встречала “русская общественность и печать” действия казачьих частей в подавлении смуты. Им вторила Государственная Дума, отказавшаяся выразить осуждение террору, направленному против ни в чем неповинных представителей власти, но зато пустившая в обращение крылатое слово о столыпинском “галстуке” в России; о задачах власти, об убитом стороже и его семье никто не вспоминал, но статья Льва Толстого “Не могу молчать” прогремела на весь мир.

Считая своим отечеством Вселенную, “русская передовая общественность” не доро­жила российской государственностью, более того — ненавидела ее и всю страстную ненависть переносила на защитников этой государствен­ности — “на палачей народа”, ставивших интересы своей страны выше своих личных. Этого чувства русская радикальная интеллиге­нция, воспитанная на эгоизме и партийности, оказалась органически неспособной воспринять. Чрезвычайно высоко расценивая себя, она с презрением и ненавистью относилась ко всем, не разделявшим ее партийной окраски — в отношении этих все было дозволено, их кровь можно было проливать в любом количестве. Десяток казненных террористов превозносились как “светлые личности”. Тысячи же мужчин, женщин, детей, разорванных их бомбами, никакой человеческой ценности в их глазах не представляли. В лучшем случае, это была только “чернь”, как передовая интеллигенция презри­тельно называла русский народ всякий раз, когда он не разделял ее взглядов. 9 января 1905 года было убито и ранено несколько десятков манифестантов, и этот день был наименован “кровавым воскресеньем”. В фев­ральские и мартовские дни 1917 г. были расте­рзаны тысячи защитников государства — рево­люция наименована “бескровной”.

Ни арифметика, ни логика не помогут разобраться в этих эпитетах, но их можно прекрасно понять, увидев, что кровь в этих случаях была разная: “их” кровь была священ­на, а “ту” можно было проливать, как воду...

Итак, революционный шквал, пронесшийся над Россией в те судьбоносные времена, застал врасплох как государственный аппарат Империи, так и военные власти. Никто не ожидал таких размеров смуты, а манифест 17 октября 1905 года, как правильно отмечает Шульгин в своей книге “Что нам в них не нравится”, еще более усилил беспорядки, принявшие угрожающий характер и чуть ли не окончившийся крушением величайшей в мире Империи.

В обеих столицах разбушевавшиеся толпы народа, в особенности студенчества, подстре­каемые подпольными агитаторами, были не под силу сбившейся с ног городской полиции, “честью” просившей народ “образумиться”. Не помогали и просьбы полицмейстеров, как например, Трепова в Москве, пытавшегося уговорить толпу мирно разойтись. Такого рода просьбы обнаглевшие агитаторы встречали свистом. И только когда появлялись казаки, хотя бы только конный взвод, в толпе как электрическая искра проносилось жуткое для “прогрессивных сил” слово: “казаки” ... Тогда все бросались врассыпную. Именно об этом писал в своих воспоминаниях тот же С.М. Палеолог:

“Как милы и дороги были мне эти молодые, здоровые, краснощекие с бескозырками набекрень и молодецкими губами юные лица, провожавшие брезгливыми взглядами неопря­тных, обстриженных курсисток в очках и удиравших волосатых и сумрачных будущих строителей “нового” мира”.

Тяжела была и служба казаков. На юго-западе Российской Империи, в особенности в городах с их подавляющей еврейской полуинтеллигенцией, ставшей безоговорочно на сторону рево­люционеров и почти безнаказанно убивавшей тогда представителей власти.

В 1905 году Волгский полк Терского Казач­ьего Войска под командой полковника П.П. Калитина, впоследствии генерала — от инфан­терии, в первую мировую войну командира 1-го Кавказского Корпуса, отличившегося при разгроме турок под Саракамышем, усмирял беспорядки в Полтавской губернии. Полк имел стоянку в Кременчуге, считавшимся одним из центров деятельности революционеров на юго-западе России.

Во время сравнительного затишья, когда полк отдыхал в городе, полковник Калитин получил от исполнительного комитета партии эсэров подметное письмо, предупреждавшее его, что он будет убит. Как строгий, но спра­ведливый начальник, полковник Калитин был любим своими станичниками и пользовался популярностью и уважением у местного насе­ления.

В конном строю полковник Калитин выст­раивает в праздник на Соборной площади свой полк и приглашает местное духовенство, рав­винов и именитых граждан. Затем, обращаясь к казакам, держит следующую речь:

“Станичники, меня революционеры предуп­редили, что я буду убит. У меня две малолетних дочери и жена; сына нет и некому будет за меня отомстить. Боюсь, что вы, дорогие станичники, захотите сделать это. Так я вас очень прошу, в случае, если я буду убит, не обижайте за меня бедных людей — ни евреев, ни христиан. Им и так не весело живется”.

На следующий день депутация самых имени­тых евреев, во главе со старшим раввином, посетила полковника Калитина в штабе полка и заявила ему, что ни один волос не упадет ни с его головы, ни с головы хотя бы одного казака 1-го Волгскаго полка, пока они будут кварти­ровать в Кременчуге.

Это я слышал от казака Волгского полка, свидетеля события.

И, правда, в те времена террористы-револю­ционеры несли с собой мучения и смерть, а казаки — спокойствие, порядок и нормальную жизнь.

Казачество почти во все время существования Российской Империи являлось ее самым наде­жным оплотом в деле поддержания законности и порядка. Каждый объективный исследователь истории революции 1905-1906 годов придет к заключению, что, если тогда не одолела смута, если Россия не была разрушена, то в большой степени благодаря казачеству. Но об этом как-то сразу забыли. Казачество пришло, сделало великое государственное дело и ушло в свои степи и горы под улюлюканье “передовой общественности”, не скупившейся на эпитеты вроде “царских опричников”, “нагаечников” и т.п.

Самыми ценными и крепкими обручами цар­ской короны Российской Империи были одиннадцать Казачьих Войск: Донское, Кубан­ское, Терское, Астраханское, Семиреченское, Оренбургское, Уральское, Сибирское, Забай­кальское, Амурское и Уссурийское.

В старину говорили: Не быть Великой России без казачества и не быть славному казачеству без Великой России. Так, к сожалению, это и случилось в 1917 год, когда по многим причи­нам, а главным образом из-за растерянности правящих кругов, казачество не сумели прави­льно использовать для защиты Государства Российского против его внутренних врагов.

Л. Барат.